?

Log in

No account? Create an account

[sticky post] О содержании журнала

К настоящему моменту в этом журнале читатель может ознакомиться со следующими произведениями Никоса Казандзакиса, никогда прежде не переводившимися на русский язык:

·         роман «Братоубийцы»
·         полностью адаптированная для современного театра грандиозная пьеса «Будда»
·         философское эссе «Аскетика»
·         пьесы «Комедия», «Курос», «Христофор Колумб», «Мелисса»
·         1-я глава романа «Капитан Михалис»
·         синопсис поэмы «Одиссея»
·         заметки Казандзакиса о его путешествиях по России, Италии, Испании, Греции, Японии, Китаю и Англии
·         переводы критических и биографических материалов о Казандзакисе и его работах
·         дипломная работа автора блога, посвящённая «Последнему Искушению»
·         фрагменты романа «Путешественник и сирены», сюжет которого вольно обыгрывает  творческий путь Казандзакиса
·         эссе "Грекомания", посвящённое крупнейшим писателям первой половины ХХ века, возродившим интерес к современной Греции
·         заметки о других литераторах, так или иначе связанных либо с Казандзакисом, либо с Грецией в целом
·         фотоотчёты о посещении автором блога мест, связанных с Казандзакисом (острова Крит, Эгина и т.д.)
·         культурологический фото-очерк "Ирландские записки", связанный с посещением автором блога Изумрудного острова

Все эти и другие работы можно найти по соответствующим тегам слева.
Копия журнала расположена по адресу: https://kapetan-zorbas.dreamwidth.org 
К написанию предыдущего поста меня подтолкнуло приобретение у букинистов нескольких произведений классиков ирландской литературы: глядя на год издания (1937-й), частое отсутствие фамилий конкретных переводчиков напротив соответствующих рассказов, а также памятуя о печально известной судьбе нескольких переводчиков Джойса, волей-неволей задумаешься о том, как вообще жили и работали эти люди в ту страшную эпоху. Что думали и чувствовали… Каково это вообще: большую часть дня бродить по Дублину вместе с Леопольдом Блумом, подбирать русскоязычные аналоги многогранным каламбурам Джойса, мысленно находиться в лондонском или парижском высшем свете, откуда тебя вдруг безжалостно выдергивает рука палача… Увы, я не писатель, так что этот сюжет я мог обрисовать лишь нехудожественными способами. Однако тема эта настолько многогранна, что заслуживает своего воплощения и в художественном произведении. Например, в предлагаемой ниже свежей новелле Елены Колмовской.

«Квартет» – это четыре героя-переводчика, связанные общим трудом, четыре голоса, четыре судьбы, а ещё форма здесь рождает ассоциации с музыкальным произведением: главная и побочные темы, рефрены, «напоминающие мотивы», перекличка голосов, четкий ритм. Текст написан в разных техниках, временами с явными отсылками к тем авторам, которых герои переводят. Повествование «закольцовано»: оно начинается с воспоминаний одного из героев о некоем катастрофическом для всех четверых событии и заканчивается «разрешением» этой темы. Внутри «кольца» – четыре сюжетные линии, четыре луча, сходящихся, наконец, в одной пространственно-временной точке, после которой темп ускоряется, и рассказ летит к жесткой, лишенной всякой сентиментальности, концовке.
***
Тридцать пять лет назад в этот дом меня впервые привел Игрок. Накануне напутствовал в своем стиле. «Если бы мы с вами, Ростислав, были артисты и играли в пьесе «На дне», ваш вид меня бы совершенно удовлетворил. Но мы переводим роман французского аристократа. Вы когда в последний раз рубашку стирали?» Живу с отцом, объяснил, в доме нет женщины. «Стало быть, вот для чего, по-вашему, женщины предназначены. А самому? Помните, классик сказал, в человеке всё должно быть прекрасно: подмышки, носки, воротничок и манжеты. Кроме шуток, хотите со мной работать – приведите себя в порядок. Одна рубашка? Стирайте каждый вечер, чёрт возьми. Я собираюсь представить вас приличным людям, моим коллегам, это очень скромные люди, даже бедные, но от них не несёт псиной, а в мои планы не входит краснеть за вас». Может, лучше вовсе не ходить? – вспылил я. Он пожал плечами: ваше дело. Вы способный парень, Ростислав, но если вас так легко обидеть, то и чёрт с вами. Я вам не нянька и сопли утирать не намерен.

Задушить его – только и оставалось. Но потом увидел, как он работает, как мгновенно ловит стиль, ритм, как выуживает из памяти редкие, неизбитые, самые точные слова – и пришел в восторг и в отчаянье: никогда я так не смогу. Всё очень просто, Ростислав: когда вы кого-то переводите, вы должны стать им, влезть в его шкуру, научиться думать, как он, жить его чувствами. Вот что вы тут написали? «Прелестная шалунья,  вы потеряли ко мне интерес, и знали бы вы, как я безутешен». Помимо того, что громоздко, это ужасная пошлость. Попробуйте сказать такое женщине – и не сможете, зубы сведет, до чего фальшиво. Ну, прочтите вслух, давайте-давайте. А, стыдно! Да при чем тут другая эпоха, в любую эпоху это непроизносимо, разве что последний идиот, фат, но он таким не был. Он бы сказал: «Милая моя егоза, вам до меня и дела нет. Как грустно». Никогда я так не смогу. Чепуха, сказал Игрок, чепуха, сможете, и даже гораздо лучше, я поздно начал, меня никто не учил, а вас-то учу я, и грош вам цена, коли не заткнете меня за пояс.

Но, ей-богу, там была именно «прелестная шалунья», я не ошибся, зуб даю,  потом ещё раз в словарь слазил – так и есть. И однажды я всё понял и про него самого, и про переводимых авторов: он их улучшал, ёлки-палки, он их улучшал! Делал ярче, живее. Ну, разве что сумасшедшей сложности ДжиДжея не смел подправлять, ибо благоговел, а прочих... Не знаю, звучали они столь же блистательно для уха  соплеменников? – не уверен.

Несостоявшийся поэт, неудавшийся писатель, он чуял слово, кажется, печёнкой, и вот это своё невероятное чутьё – инстинктивное, верное, как нюх зверя, – вложил в писания других, и чужеземцы заговорили по-русски так легко, свободно, естественно, как если б на родных языках. Щедрый дар соотечественникам. Уничтоженный вместе с дарителем.

Сейчас уже не помню, когда именно я стал догадываться, что работа над ЭмПэ давно ему в тягость, давно наскучила, и лишь дружеские обязательства перед нами тремя мешают послать всё к чертовой матери. Он показал мне свой перевод одного знаменитого авангардиста, и я понял: вот этот – как раз по нём. (Редакторская пометка на полях: «Какого лешего, старик, это уже не он, а ты!» Неправда, сказал Игрок, неправда, важна верность духу – не букве).

«Я бродил переполненными улицами, в праздноликой субботней толпе, в закипающих сумерках, газофонарной зелени, солнцезакатном багрянце.
В надтреснутых стаканах пылало вино Тротуары дымились весной 
Столько апреля не выдержит мир
Мысль о смерти, хмельная мысль, просачивалась в весеннюю кровь,
пульсируя в горле

Ночь была бездыханна В масляной тьме у пристани смеялись, визжали мулатки
блестели белками глаз
господин Безгроша, вам тут нечего делать, ступайте прочь».

Ослепительной яркости образы, проза, поющая, похожая на стихи, рваный тревожный ритм, сотни страниц на одном дыхании – казалось, перевод давался ему с невероятной легкостью, потому что всё это уже было в нём самом, сидело где-то в кишках. Странный человек. Откуда он взялся, такой, здесь? 

В начале было Слово. Да, вначале слово – потом арест и расстрел. Неплохо сказал, ему бы понравилось. Но что я всё о нем... Пора, пора, ждут меня в том доме.

Мысленно проделываю весь путь: пролетаю над аллеями парка, потом над трамвайными путями, узенькими переулками, над деревянными домишками, снижаюсь, проношусь под сводом арочной подворотни, вот и двор, весь в зелени тополей, а в глубине кирпичный уродец, взлетаю на второй этаж – дверь – коридор – веранда: так и полыхнула картинка – сколько солнца! – и те трое: сам хозяин, неуловимо схожий со знаменитым тёзкой Антон Палычем, и потому про себя я зову его «Доктор», жена его, именно что Жена, не больше, но и не меньше, изящная, хрупкая, пепельные волосы коротко острижены, глаза уже в сеточке тонких морщин, и, наконец, третий, брюнет с белозубым оскалом, собственной персоной Игрок. Жена собирается переводить «Пьяный корабль» Рембо, Игрок заламывает бровь: для этого нужно носить штаны, mia cara, в юбке не получится. «Свинство, Валя! Классическое мужское свинство. Почему меня не удивляет, что вы на него способны?» Встреваю: я возьмусь, я переведу! И он с одобрением: «Видали? Моя школа. Дерзайте, Ростислав». А надо всеми нами витает мудрая улыбка Доктора.

Нет, кануло. Довольно. Ишь, раскиселился. Ничего этого больше нет и не будет. И на самом деле я выхожу из метро, иду широкой улицей, ныряю в подворотню. Дом, двор – всё те же, ничуть не изменились, и, должно быть, оттого мне так тяжело и страшно. Ещё не поздно передумать. Повернуть назад. Ещё не поздно. Уходи отсюда, беги. А палец сам жмёт на кнопку звонка.
***
Елена Колмовская – автор исторических романов «Белый крест» (М., 2008), «Симфония гибели» (М., 2010), «Путешественник и Сирены» (М., 2014). Полностью новеллу «Квартет» можно прочесть на сайте автора http://kolmovskaya.com/?p=450/
При всем своём лаконизме пьеса «Скачущие к морю» совсем не проста в плане перевода. Известно, что Джойс, будучи в эмиграции, планировал осуществить её перевод для постановки в каком-нибудь театре на континенте. Казалось бы, что тут думать, возьми да и переведи 10 страниц текста – это стандартный подённый размер современного переводчика. Но в том-то и дело, что это не столь простая задача, какой она кажется на первый взгляд. По замечаниям критиков, язык в драмах Синга имеет едва ли не большее значение, чем сюжет, ибо через язык скорее, чем через сюжет, раскрываются характеры действующих лиц. И тут мы прямо подходим к первостепенной важности кросс-культурной коммуникации для переводчика – ниже приведены некоторые примеры неточности В. Метальникова, переводчика пьес Синга, что искажают авторский колорит, а то и замысел. Цель этих примеров показать вовсе не недостаток мастерства переводчика, а только важность диалога между культурами, что в сталинском СССР (когда Метальников и переводил пьесы Синга) был сведен практически к нулю. Для обнаружения этих неточностей мне потребовалась лишь пара часов в Интернете – понятно, что Метальников, имей он возможность уточнить спорные моменты у носителей языка и знатоков ирландской литературы, наверняка бы скорректировал свою работу.   Read more...Collapse )
Триумф смерти
Вот мы и подошли наконец ко второй заявленной в этом посте теме: участь переводчиков в эпоху Большого террора. Для меня, повторюсь, эта тема прямо перекликается с представленной выше пьесой Синга, и вместе они – с античными трагедиями.

Уже легендарной стала история о первых советских переводчиках Джойса, многие из которых оказались в лагерях или были расстреляны, а их имена в хранящихся в библиотеках книгах, что каким-то чудом успели напечататься, попросту замазывались. По крупицам собирая информацию относительно той вакханалии, что развернулась вокруг людей, связавших свою жизнь с иностранной литературой, поневоле представляешь себе какого-то зловещего Молоха, равнодушно пожирающего людей, что просто любили слова и всяческие их сочетания. Как жили и работали эти люди в подобных кафкианских условиях? Что думали и чувствовали? Каково это вообще: большую часть дня бродить по Дублину вместе с Леопольдом Блумом, подбирать русскоязычные аналоги многогранным каламбурам Джойса, мысленно находиться в лондонском или парижском высшем свете, откуда тебя вдруг безжалостно выдергивает рука равнодушно-тупого палача? Это, несомненно, тоже трагедия рока. Только, в отличие от рока «Скачущих к морю», рукотворного.

Искусство художественного перевода в СССР вышло на новый уровень с появлением школы художественного перевода, которую создал И. Кашкин в самом начале 1930-х годов. Небольшой группе талантливых переводчиков удалось не только перевести заново многие произведения зарубежных классиков для готовящихся собраний сочинений, но и открыть советским читателям новые имена: Джойс, Стейнбек, Голсуорси, Бернард Шоу, Олдридж. Переводческие работы «кашки́нцев» чаще всего представлял журнал «Интернациональная литература» - из восьми членов первой его редакционной коллегии половина (Бруно Ясенский, Леопольд Авербах, Артемий Халатов и Сергей Динамов) была расстреляна в годы Большого террора. Первому, некогда члену Французской компартии, переехавшему в СССР, не помогло участие в написании печально известной книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина»; последнего не спасло рабочее происхождение и служба в Красной Армии.

Судьба же самого И. Кашкина, ставшего патриархом отечественного художественного перевода и воспитавшего немало замечательных последователей, к числу которых относится и знаменитая Нора Галь, сложилась вполне удачно. Автор биографии Хэмингуэя, с которым он был лично знаком и которого называл не иначе как «мой Хэмингуэй», Кашкин верил, что между переводчиком и переводимым им автором обязана существовать тесная связь, и он был убеждён, что «переводить надо только то, чего не можешь не переводить, то есть именно тех авторов и те их вещи, к работе над которыми побуждает тебя твоя собственная инициатива и склонность». Золотые слова! Кашкин даже вроде бы чувствовал некую мистическую связь, соединяющую его с Хэмигуэем. Однако читая эти горделивые и пропитанные хэмовской независимостью фразы, почему-то вспоминаешь и другие строки, из одной позднесоветской песни: «Одни слова для кухонь, другие для улиц». Мог ли Кашкин не на словах, а на деле исповедовать бунтарское кредо родственного ему Хэмингуэя, да ещё и в эпоху Террора? Когда его коллеги, переводчики и издатели, один за другим «уходили в море». А сверху всё спускались директивные документики, вроде:

Read more...Collapse )

В наше время, когда все эти подробности достаточно легко найти в свободном доступе, тот же Стенич стал героем целого ряда работ и очерков, некоторые из которых настроены на «разоблачительный» лад: дескать, и болтал много, да и вообще мутный был, наверняка что-то тёмное за ним тянулось. Людям вообще свойственно рационализировать и находить простые, понятные и комфортные объяснения непостижимо-неприятным для них вещам. Но важно не упустить из виду главный факт: вышеприведённые люди никого не убивали, но были убиты. Убиты жестоко и совершенно бессмысленно. Они, благодаря своей эрудиции, образованию, кругозору и самым широким кросс-культурным контактам могли образовать, возможно, лучшую в мире переводческую школу – мало в каких других странах переводами занимались люди, которые водили дружбу с переводимыми ими писателями, да и сами бы легко могли стать писателями первой величины. Но вместо этого часть их была физически уничтожена, а оставшаяся часть работала уже с перебитыми ногами. При всём уважении к последующей советской школе перевода,  труды непосредственных продолжателей требуют весьма и весьма значительной корректуры. Это, конечно, мелочи, но я навскидку точно помню, что у одного из признанных авторитетов перевода, автора многочисленных профильных пособий и рекомендаций, «сырниками» оказывались cheeseburgers, а «музыкой ритма и блюза»… впрочем, это очевидно. А если подойти к сличению переводов пристрастно? Как бы мы не жаловались на качество современных художественных переводов, они, конечно, сильно хромают стилистически, и это объяснимо – профессия ныне столь мало оплачиваема, что любой литературно одарённый человек скорее уйдёт в сферу рекламы, а мало-мальски заметные литераторы уж точно не будут впрягаться в это ставшее с течением времени не шибко престижным ярмо, – но смысловая точность отдельных слов и выражений, благодаря Интернету, не идёт ни в какое сравнение с работами мастеров прошлого, фактически отрезанных от остального мира.

Массовое уничтожение и запугивание любителей изящной словесности поможет власть предержащим в СССР не больше, чем человеческие жертвоприношения в империи ацтеков в качестве средства противодействия конкистадорам. У доблестных охранителей, пристально занятых сферой искусства, идеологии и пропаганды, не хватило сил сосредоточиться на такой мелочи как экономика.  «Улисса» в России всё-таки переведут - в начале 90-х, что просто неприлично для европейской страны. Аккурат тогда, когда автор этого поста, будучи московским школьником, получал гуманитарную помощь от перманентно загнивающих стран вероятного противника.

«И что мы еще можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и смириться с этим должны мы все».   
(Настоящий пост навеян впечатлениями от классической пьесы «Скачущие к морю». Центральная её тема – неотвратимость судьбы, трагедия рока, и, читая пьесу, я не раз ловил себя на мысли, что тема эта странным образом перекликается с судьбами советских переводчиков, работавших с текстами западноевропейских писателей в тридцатые годы прошлого века. Переводы фрагментов пьес Джона Синга выполнены В. Метальниковым, переводы отдельных фрагментов очерка The Aran Islands и фотографии Аранских островов – мои)

Начав усердно копаться в литературном наследии практически любой европейской страны, приходишь к «удивительному» выводу: оказывается, не только Англия, Франция, Италия, Германия и Россия могут похвастаться яркими и самобытными мастерами изящной словесности. Везде, даже в самой что ни на есть глухой европейской провинции (с точки зрения сноба или просто интеллектуального лентяя, считающего, что за пределами знакомой ему культуры начинается пустыня) регулярно находились люди большого литературного дарования, со светлой головой и престижным образованием, что обуславливало рождение чрезвычайно интересных работ. Лучше всего это иллюстрируется списком Нобелевских лауреатов по литературе: часто из этого обилия награжденных писателей, представляющих малые европейские народности (вроде Швеции, Исландии, Ирландии), многие наши соотечественники делают весьма местечковый вывод о политической или политкорректной подоплеке таких награждений – дескать, писатели – это у нас; ну, в крайнем случае, в паре-тройке других крупных (обычно крупных географически) держав. Лично мне с годами выбор Нобелевской комиссии становится всё более понятным. Например, отмеченный в своё время букетом самых разных премий Г. Ибсен возможно и не читается в наше время запоем, однако трудно переоценить его влияние на современников, в частности на Джойса, фактического революционера всей литературы ХХ века, который, естественно, не с нуля выработал свой стиль. Схожим образом, Нобелевский лауреат У.Б. Йейтс возможно не самый одаренный литератор из числа тех, что появлялись в Ирландии. Но именно вокруг этой фигуры сформировалось течение, ныне называемое Ирландским Возрождением, и именно он покровительствовал и оказывал всяческую посильную поддержку другим литераторам, некоторые из которых, как показало время, были куда одарённее Йейтса, но Нобелевскими лауреатами не стали. Справедливо ли это? И что вообще означает справедливость применительно к награждению того или иного писателя? Выбор Нобелевского комитета, отметивший Йейтса, но проигнорировавший Джойса, неоднозначен, но по-своему обоснован. Кто знает, в какой степени состоялся бы второй, не появись в Ирландии первый? То же самое справедливо и в отношении не награждённого, но, на мой взгляд, лучшего драматурга Ирландии, а то и всей Великобритании ХХ века, Джона Миллингтона Синга.

Шесть пьес и несколько публицистических очерков – вот и всё наследие его короткой жизни, тем не менее, ставшее заметным вкладом в мировую литературу в целом и в Ирландское Возрождение в частности. Несколько слов о последнем феномене. Всё-таки поразительно, как история в совершенно разных уголках земного шара идёт по одним и тем же кругам. Читая про это движение, целью которого было «возвращение к корням» - к забытому национальному языку, мифологии, к обретению независимости от английской интеллектуальной жизни – я не раз ловил себя на мысли, что про точно такие же страсти и аргументы противоборствующих лагерей (с небольшой поправкой на местный колорит) я читал в отношении как новогреческой, так и советско-российской литературы. Всегда находились и находятся люди, видящие в литературе лишь средство пропаганды, нацеленное на решение сиюминутных социальных задач, а то и просто на ублажение соотечественников, рисуя им славные картинки часто несуществующего прошлого. Таким путём пошло большинство деятелей Ирландского Возрождения, читать которых ныне совершенно невозможно. И прямо противоположным – Джон Синг, о пьесах которого далее и пойдёт речь. 

Предварю достаточно обширный последующий текст простым вопросом, на который сам же попробую дать ответ: стоит ли вообще тратить время на чтение пьес этого малоизвестного в России драматурга (да и на посвященные ему литературоведческие изыскания)? Если совсем кратко, то да. Те две пьесы Синга, на которые будет сделан упор настоящего поста, видятся шедеврами драматургии не только мне, но и многим признанным писателям и литературоведам, естественно, Западного мира, поскольку за его пределами Сингу, по неизвестным мне причинам, прославиться не удалось.
Read more...Collapse )

Скачущие к морю
Второй несомненный шедевр Синга, одноактная пьеса «Скачущие к морю», впервые поставленная в 1904-м году, в своё время произвела, да и до сих пор производит неизгладимое впечатление. Пожалуй, единственная вещь Синга, что избежала каких-либо обвинений в очернении национального характера и т.д. и т.п. Никаких шуточек, никаких анекдотических ситуаций – настоящая трагедия рока, восходящая к самым известным древнегреческим образцам жанра.

Сюжет: Две дочери старой рыбачки Морьи, чей свёкор, муж и почти все сыновья уже погибли в море, получают от местного священника свёрток с вещами, что сняты с очередного утопленника. Сёстры долго не решаются его открыть, боясь, что это вещи их брата Майкла, одного из немногих оставшихся в живых сыновей Морьи, ушедшего в море. Тем временем, последний из оставшихся в доме мужчин, Бартли, ещё один сын Морьи, также спешит к морю, дабы продать в Голуэе пару лошадей. Морья умоляет Бартли остаться, чувствую, что к ночи у неё не останется в живых ни одного сына. Бартли не обращает внимания на причитания старухи и торопливо уходит. Его сёстры настаивают, чтобы Морья догнала его и дала своё благословение. Пока она отсутствует, сёстры набираются мужества раскрыть свёрток: сомнений нет, эти вещи сняли с утопшего Майкла. Тем временем в дом возвращается Морья и рассказывает дочерям, что уже готова была крикнуть благословение скачущему к морю Бартли, как вдруг слова застыли в неё в горле: позади Бартли на второй лошади, предназначенной для продажи, сидел в парадном костюме Майкл. Вскоре соседи приносят в дом тело Бартли: вторая лошадь выбила всадника из седла, он свалился в море и утонул. Пьеса заканчивается монологом Морьи, что море больше ничего ей сделать не сможет. У Бартли будет славный гроб и глубокая могила. А что ещё мы можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и мы должны это принять.

Это мрачнейшее и безысходное произведение в своё время вызвало восторг многих, включая поклонника античной трагедии Джойса. Сингу даже не пришлось выдумывать сюжет: подобные картины имели место на Аранских островах сплошь и рядом.

(приблизительно в таких вот декорациях разворачивается действие «Скачущих к морю»)

В очерке The Aran Islands Синг описывает своё присутствие на похоронах одной из местных жительниц. Возможно именно тогда замысел «Скачущих к морю» созрел окончательно, ведь эта сцена превосходно раскрывает саму суть пьесы.

«Когда гроб был спущен в могилу и над холмами Клэр прокатился рокот грома, снова раздался плач, ещё более громкий, чем прежде. Этот горестный плач не был вызван жалостью конкретно к этой умершей, коей было за восемьдесят, но в нём словно содержалась вся та неукротимая ярость, что таится в душе каждого местного жителя. В этом крике боли внутреннее сознание островитян словно на мгновение обнажилось, выявив настроение людей, которые чувствуют свою изоляцию перед лицом вселенной, что ополчилась на них ветрами и морями. Обычно люди эти тихие, но в присутствии смерти всё их внешнее безразличие и терпеливость исчезают, и они издают вопли, полные самого жалобного отчаяния от ужаса той судьбы, на которую они все обречены».   
Сольные альбомы Эшкрофта не снискали ему большой славы, хотя, на мой взгляд, на них полно отличных песен. Тем не менее, в 2005-м году его «Симфонии» всё-таки воздалось по заслугам. На крупнейшем музыкальном фестивале Live Aid (сиквеле того легендарного Live Aid, что состоялся 20 лет назад, в 1985-м) вокалист на тот момент самой популярной группы Британии (Coldplay) Крис Мартин называет Эшкрофта автором лучшей из когда-либо написанных английских песен. Вряд ли он не знал о «вкладе» Джаггера-Ричардса в это произведение. Но, как и любой музыкант, понимал, что великая песня – это не просто последовательность аккордов, некая магистральная тема, аранжировка… Вернее, это и то, и другое, и третье, плюс лирика, а ещё фонетика – когда даже бессмысленные тексты великолепно ложатся на музыку, поскольку озвучивающий их вокал является тем музыкальным инструментом, что добавляет цельности всей конструкции. И ещё пяток-другой ингредиентов. Впрочем, бессмысленность текста это не про «Симфонию».      

Приблизительно тогда же почивший было «Кризис жанра» открылся в центре Москвы по новому адресу, став со временем куда краше прежнего. За его барной стойкой на самых разных языках обсуждались самые разные темы и истории, достойные отдельных рассказов, поскольку в лучшие докризисные годы сюда заглядывали деятели искусства и экспаты, студенты престижных вузов и работники различных посольств. Ночные клубы в нашей стране редко когда ассоциируются с чем-то приличным – их посетителей сурьёзная публика неизменно ругает за прожигание жизни, обильные возлияния и половую распущенность (как будто такое времяпрепровождение не свойственно молодежи).  Когда же в новый «Кризис» впервые заглянул я, там играла группа, перепевающая «битлов», затем на сцену вышли поклонники «Стоунз», а после них диджей поставил… да-да, её. В тот момент я понял, что мне отсюда не уйти. Впрочем, у меня не было выбора, ведь и я не могу измениться.   
***
K всегда был целеустремлённым и не любил пустой болтовни. «Завязывай умничать, карьеру нужно делать», – как-то оборвал он меня на правах старой дружбы, услышав что-то вроде «Пытаясь свести концы с концами, ты раб денег – а потом ты умрешь». В середине нулевых карьеру он-таки сделал и весьма неплохую по меркам среднестатистического москвича. Затем пришли тощие годы кризиса, он надолго остался не у дел и даже полюбил отстранённое умничанье, преимущественно политического толка, сетуя на захвативших всё и вся фсб-шников. Кончился кризис, К умудрился всё отыграть назад, почувствовав себя куда уверенней, чем прежде. Снова пошли снисходительные поучения о блажи всего, не относящегося к деловым интересам. Недавняя безработная оппозиционность сменилась державностью. В последний наш с ним разговор на моё замечание о том, что нет в нашей стране ни единого вида собственности, который у тебя не могли бы отнять, он на правах победителя жизни, в момент крещендо своей сладкой симфонии исповедовавший positive thinking, т.е. прямую связь между целеустремлённостью и результатом, без всяких расшаркиваний возразил: «У тебя отнимут, у меня – нет». Я оценил прямоту его ответа, но желание поддерживать отношения как-то пропало. Но симфония жизни диалектична: с приходом нынешнего кризиса К потерял куда больше прежнего, то есть практически всё. Подозреваю, сейчас он снова оппозиционер, причём с куда большим запалом, прямо пропорциональным его финансовым потерям. 
Read more...Collapse )
Ровно двадцать лет назад, в июне 1997-го, свет увидела песня, что спустя все эти годы по-прежнему остаётся со мной. С музыкальными телеканалами в России тогда было туго, а ассортимент отечественных радиостанций скорее отпугивал любителей англоязычного рока, потому мое знакомство с творчеством группы The Verve, а затем и её солиста Ричарда Эшкрофта, состоялось два года спустя, в затерявшемся среди арбатских улочек кафе «Кризис жанра». То было малюсенькое заведение, расположившееся в подвале жилого дома, потому любая шумная тамошняя активность, вроде концертов малоизвестных исполнителей, заканчивалась аккурат к 23:00. В 90-е большинство клубов, предлагавших посетителям живую музыку, взимали плату за вход, потому бесплатный «Кризис» сразу стал для бедных студентов почти что родным домом. Для меня вообще загадка, за счёт чего этому заведению удалось просуществовать несколько лет, ибо благодарные ценители западной музыки (в «Кризисе» пропагандировался преимущественно брит-поп) не упускали возможности регулярно отлучаться за более дешевым пивом в соседнюю булочную, а те, кто с претензией, так вообще не стесняясь прихлебывали на тамошних концертах принесенный с собой коньяк. И вот после очередного, по сути, «квартирника» и воцарившейся ненадолго тишины сквозь табачный туман прорезалось что-то невероятно воздушное, задумчивое, торжественное и меланхоличное, горькое и сладкое…

Заворожён в тот момент, похоже, был не только я, поскольку местный ди-джей врубил эту песню на «рипите», т.е. прозвучала она раз восемь подряд. Но никакого желания сменить пластинку ни у кого не возникало.

Cos' it's a bittersweet
symphony this life...
Trying to make ends meet,
you're a slave to the money then you die.
I'll take you down the only road I've ever been down...
You know the one that takes you to the places where all the veins meet, yeah.

No change, I can't change, I can't change, I can't change,
But I'm here in my mold, I am here in my mold.
But I 'm a million different people from one day to the next...
I can't change my mold, no, no, no, no, no, no

Well I never pray,
But tonight I'm on my knees, yeah.
I need to hear some sounds that recognize the pain in me, yeah.
I let the melody shine, let it cleanse my mind , I feel free now.
But the airwaves are clean and there's nobody singing to me now.

No change, I can't change, I can't change, I can't change,
But I'm here in my mold , I am here in my mold.
But I'm a million different people from one day to the next...
I can't change my mold, no, no, no, no, no, no

Cos' it's a bittersweet
symphony this life...
Trying to make ends meet,
you're a slave to the money then you die.
I'll take you down the only road I've ever been
Down.
It justs sex and violence, melody and silence.
(Been down) (Ever been down) (Ever been down)
Потому что жизнь –
это горько-сладкая симфония…
Пытаясь свести концы с концами,
Ты раб денег – а потом ты умрешь.
Я покажу тебе единственную дорогу, какая мне известна...
Знаешь, я возьму тебя с собой – туда, 
на перекресток всех артерий.

Всё неизменно, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться.
И в этом моя сущность, в этом моя сущность.
И пусть изо дня в день я меняю миллион обличий…
Изменить свою сущность я не могу, нет, нет

Вообще-то я никогда не молюсь,
Но этим вечером встал на колени,
Мне нужно услышать некие звуки,
что отвечают этой боли во мне.
Сияние мелодии осветило мой разум,
Теперь я свободен.
Но опустел эфир и больше никто мне не поет.


Всё неизменно, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться.
И в этом моя сущность, в этом моя сущность.
И пусть изо дня в день я меняю миллион обличий…
Изменить свою сущность я не могу, нет, нет

Потому что жизнь –
горько-сладкая симфония…
Пытаясь свести концы с концами,
Ты раб денег – а потом ты умрешь.
Я покажу тебе единственную дорогу, какая мне известна.
Это секс и безумство, музыка и тишина.

Этим простым и одновременно глубоким и емким словам вполне отвечает мелодия, печальная и светлая, словно бы кружащаяся на одном месте, с бесконечными повторами темы. Что ж, ведь и все мы, в определённом смысле, без конца ходим по замкнутому кругу обретений и потерь. И в какой-то момент у меня возникло чувство, что эта песня способна вместить целую жизнь, и что жизни множества знакомых мне людей идеально на неё ложатся – будто именно для них она написана и о них, со всеми их взлетами, падениями, поисками, комплексами, страхами, страстями, разочарованиями, несчастьями, радостями, постоянным стремлением к переменам и постоянной же неспособностью изменить себя, свою сущность. Потому что в едином клубке противоречий переплелись две сюжетные нити:
I'm a million different people from one day to the next
и
No change, I can't change, I can't change, I can't change.
Печальная, но и обнадеживающая диалектика. Вот несколько невыдуманных историй, ее подтверждающих.
***
R приехала из регионов покорять Москву. Ну, что значит покорять… В её уездном городе N и до сих пор люди выживают в самых жалких условиях, так что желание образованной девушки выбраться из этого болота безнадежности вполне понятно. Потом была изматывающая работа, но и высокие заработки; два брака – правда, распавшихся, не в последнюю очередь из-за собственной её яркой самости и неумения прощать окружающим пассивность, слабость (черта, свойственная многим селфмейдменам: некогда они сделали трудный выбор, прошли трудный путь – отчего же другие не могут?). Относительно сладкая часть её симфонии закончилась с последним валютным обвалом, когда впереди замаячила перспектива полнейшей профессиональной невостребованности, а значит и нищеты, ведь она всегда рассчитывала только на себя. Пытаясь свести концы с концами, ты раб денег – а потом ты умрешь. Какие у неё в тот момент были планы? «Я тут приметила один очень красивый дом – если что, с него хорошо будет прыгать», – как-то сказала она мне абсолютно спокойным голосом человека, разложившего всё по полочкам. Но симфония жизни парадоксальна, и за самым безнадёжным минором может внезапно последовать мажор. Её рабочая сфера худо-бедно оправилась от кризиса, да и в личной жизни развивается перспективный роман, из которого активно произрастают новые впечатления и интересы, ведь изо дня в день я меняю миллион обличий… Очень надеюсь, что неизбежная минорная часть симфонии в следующий раз не будет столь безнадёжной. Но способен ли человек, некогда в деталях продумавший самоубийственный план, более не держать его в уме в случае новых бедствий? «Всё неизменно, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться. И в этом моя сущность».

G всю жизнь играл в команчей. Уж не знаю, на каком этапе и в связи с чем этот образ поселился в его голове, но с самой юности с языка у него не сходили индейцы, ковбои, конфедераты и прочий фольклор эпохи Дикого Запада. Под это дело пришлось даже выучить английский и сколотить пару-тройку любительских рок-групп. But I'm a million different people from one day to the next. Каждый из нас нуждается в каком-то развитии, потому вскоре список интересов G распространился уже на всемирную историю, причём, естественно, в части разных военных столкновений. Далее пошли компьютерные игры, «танчики» и тому подобное. Как и многие в нашей стране, выросший без отца, он, несмотря на своё рок-н-ролльное раздолбайство, мечтал о собственной крепкой семье. И мечта сбылась: он встретил девушку, по всем его странным критериям ему подходящую. Далее случилось превращение в умудрённого жизнью (т.е. игрой в «танчики» и прочтением милитаристской литературы авторства условного Проханова) патриарха. Но, как уже можно было догадаться, No change, I can't change, I can't change, I can't change. Команчи, танчики, Вторая Мировая и рок-н-ролл одержали верх над скучным семейным бытом. Недавно я встретил его на улице – в девять утра он был уже с пивком и нетвердо стоял на ногах. Семьи нет, работы нет, но… Но зато есть многомиллионный проект в Новороссии! Куда он – некогда команч и американофил – теперь активно ездит в командировки (что бы это ни значило). К этому «проекту» он, попутно костеря «пиндосов», по старой дружбе решил сразу же подключить и меня (скрепить сей договор предполагалось незамедлительными напитками). Рассудив, что многомиллионные прожекты и утреннее пиво у метро – вещи слабо совместимые, я под ручку отвёл моего команча к нужному поезду и, отказавшись от блестящего предложения, поспешил на работу. Что ж, он, похоже, нашёл свой Дикий Запад. Но кто знает, какую часть симфонии жизни ему еще суждено услышать. I'm a million different people from one day to the next.
***
Горько-сладкой выдалась и судьба самой «Симфонии». Read more...Collapse )
(Навеяно докладом о творчестве Анакреонта, в ходе прочтения которого у меня спустя 20 лет вновь возникли некоторые соображения касательно сексуальной жизни в Древней Греции)  
Хоть и в одном из приводимых в предыдущем посте стихотворений главного певца любви и удовольствий речь идёт о забавах с девой, блистательная цивилизация Древней Греции ныне настолько ассоциируется с якобы процветавшим в ней гомосексуализмом, что даже, например, в английском языке прилагательное Greek имеет значение и «гомосексуальный». По данному вопросу существуют тьмы и тьмы работ, красочно расписывающих данный феномен. С моей стороны весьма самонадеянным было бы бросать вызов маститым учёным. Да и бесполезным делом тоже – давно заметил, что прочно укоренившиеся предрассудки практически невозможно вывести даже систематическими разоблачающими публикациями. Не имея квалификации авторитетно разоблачать заключения различных высоких умов, тем более в рамках пары-тройки страниц, тем не менее, рискну высказать кое-какие соображения, что пойдут вразрез с распространённым взглядом на означенный вопрос.

Дабы не забивать голову читателям списком литературы по теме, сошлюсь на неплохую обзорную статью в Википедии под названием «Гомосексуальность в Древней Греции», где через запятую приведены различные гомосексуальные моменты в древнегреческой истории, культуре, философии. Читая этот массив данных, вроде как убеждаешься: да, всё так и было. Однако если подойти к этим свидетельствам критически, то картина может оказаться несколько иной.

Итак, пласт первый: мифология. Ну, это вообще излюбленный фундамент для многих культурологов, на котором они возводят весьма и весьма смелые теории. В рамках цикла про Атлантиду в этом журнале я уже касался ненадёжности такого рода фундамента. В частности, все мифологические «свидетельства» касательно Атлантиды с точки зрения современной науки оказались просто ошибочны – а ведь когда-то на таких «свидетельствах» тоже очень серьёзными учёными была написана просто уйма работ. Потому пласт древнегреческой мифологии я далее рассматривать не собираюсь.

А вот о литературных свидетельствах как раз поговорить стоит. Перечень «гомосексуальных» пунктов в древнегреческой литературе вроде бы немал, но и невелик и, по большому счёту, не слишком-то убедителен. Я уже приводил выше абсолютно «гетеросексуальные» строки «поэта любви и удовольствий». Безусловно, были у Анакреонта и весьма двусмысленную строки, посвящённые юношам. Ну, как двусмысленные… Строка про «лесбиянку» также может показаться двусмысленной человеку, не знающему этимологию этого понятия. Развивая тему двусмысленности:

«Лик женщины, но строже, совершенней
Природы изваяло мастерство.
По-женски ты красив, но чужд измене,
Царь и царица сердца моего.

Твой нежный взор лишен игры лукавой,
Но золотит сияньем все вокруг.
Он мужествен и властью величавой
Друзей пленяет и разит подруг.

Тебя природа женщиною милой
Задумала, но, страстью пленена,
Она меня с тобою разлучила,
А женщин осчастливила она.

Пусть будет так. Но вот мое условье:
Люби меня, а их дари любовью». 
    
Это 20-й сонет Шекспира, в котором (как и в первых 126 сонетах цикла) воспевается мужчина. Какой тут можно сделать вывод? Записать автора «Ромео и Джульетты» в гомосексуалисты? Или же допустить существование некоего литературного канона? Канона, воспевающего мужчину как высшее существо по сравнению с женщиной, - что вполне обычно для эпох, в которых роль женщины сводится лишь к роли хозяйки домашнего очага, не предусматривающей систематического образования, и потому с такой женщиной мужчине с пытливым или возвышенным умом элементарно не о чем поговорить. Но правомерно ли ставить знак равенства между экстатической и пафосной (что в прежние времена тоже являлось частью канона) интеллектуальной любовью к другу – родственной и понимающей душе – и, собственно, плотской любовью? Многие авторитетные учёные считают, что да. Я же, со своей стороны, не утверждаю обратное, но лишь допускаю, что дух времени в те эпохи мог быть совсем другим, и те метки, по которым мы выносим чёткие и безошибочные суждения в наше время, в другие эпохи могли подразумевать что-то совершенно иное. Типичный мужчина – представитель знати – эпохи Галантного века носил чулки и напудренные парики и активно использовал косметику для лица. Повторюсь, оправданно ли делать далеко идущие выводы на основании его внешнего вида?

Кратко пробежимся по самым знаменитым памятникам древнегреческой литературы. Начнём, естественно, с Гомера. Что у него говорится о Greek love? Поразительно, но ничего. Вообще. Одиссей рвётся на Итаку к Пенелопе, а не к женихам (которые, в свою очередь, развлекаются не друг с другом, а с рабынями). В плену его удерживают нимфы, с которыми он вступает в связь, - нимфы, но не, например, сатиры. То же самое справедливо и в отношении «Илиады». Справедливо настолько, что это даже расстраивает позднейших исследователей, явно нацеленных на поиск такого рода «клубнички». Вот оратор эпохи эллинизма Эсхин комментирует: «Часто упоминая о Патрокле и Ахилле, Гомер умалчивает, однако, об их любви и не называет своим именем их дружбу, считая, что исключительный характер их взаимной привязанности совершенно очевиден для всякого образованного слушателя». Но это же абсурд! Т.е. прямых упоминаний о гомосексуальных отношениях между Ахиллом и Патроклом у Гомера нет, но мы-то знаем, как оно было на самом деле. Часто именно такой логикой руководствуются исследователи данной проблемы.

Далее троица великих трагиков плюс великий комедиограф – я считаю ссылку на них куда более правомерной, чем на мифологию, поскольку любое востребованное эпохой литературное произведение всегда говорит об этой эпохе куда больше, нежели чем древние предания. И ещё один момент: процент сохранности такого рода свидетельств. Эсхил написал около 90 пьес – сохранилось 6. 7 сохранившихся трагедий Софокла против более сотни написанных, процент у Эврипида 17/90. То же можно сказать и про образцы поэзии. Т.е. все наши суждения основаны на жалких сохранившихся крупицах информации, причём крупицах, подвергшихся неизбежной мутации, эффекту «испорченного телефона», неточному пересказу, переводу или осмыслению. Представьте себе, что после гипотетического ядерного апокалипсиса, когда облачных хранилищ информации не осталось, будущие археологи, роясь на московских руинах, находят разного рода артефакты. По слепому случаю, лучше всего сохранились экземпляры из бухгалтерии какой-нибудь фирмы, из московского метрополитена и гей-клуба. На основании такого рода артефактов можно сделать более-менее верные выводы касательно бухгалтерии, метро и гей-сообщества – но не принять во внимание релевантность, посчитав то, что в равной мере сохранилось, в равной мере и значимым.

Так вот, ни в одной из сохранившихся работ троицы великих трагиков главного героя-гомосексуалиста и, соответственно, проблематики подобной практики просто нет, что несколько странно, если считать такой вид сексуальных отношений нормой. Зато почти в каждой трагедии имеется яркий и запоминающийся женский образ. Сюжет самой известной комедии Аристофана «Лисистрата» вращается вокруг отказа афинских жен в исполнении супружеского долга перед своими мужьями, покуда последние не прекратят воевать. Казалось бы, как должны были бы отреагировать на это афинские мужчины, если верить сложившемуся в их отношении стереотипу? «Да и чёрт с вами, и без вас не пропадём!» В комедии же мужчины почему-то прекращают войну и воссоединяются с жёнами.

При этом, безусловно, имеется большой массив античных текстов (преимущественно философской направленности), который чётко и недвусмысленно славословит гомосексуальную любовь и от которого так просто не отмахнуться. Но очень часто – просто по уже сложившейся традиции - к нему относят и простые восхваления закрытых мужских попоек, где можно всласть потрепаться с родственными душами. По аналогии, будущие исследователи советского периода с таким подходом должны автоматически записывать в гомосексуалисты любого работягу, что вечно сбегает из дома в гараж к своим друганам. Как и в случае с Шекспиром, многие на первый взгляд апологетики гомосексуализма вполне могут оказаться и просто неким каноном – прославляющим мужское превосходство, братство, героизм и презирающим недалёкую необразованную женщину. Подобными славословиями Мужчины отличались и европейские тоталитарные режимы ХХ века, и точно так же этим режимам впоследствии вменяли гомосексуальную распущенность. Помню, как меня в своё время поразило масштабное кинополотно Л.Висконти «Гибель богов». Чего в этом шедевре мирового кинематографа, что имел невероятный успех у публики, только нет: шекспировские страсти, инцест, гомосексуальные утехи штурмовиков накануне Ночи длинных ножей… В общем, весь Фрейд в одном флаконе. А потом я узнал, что гомосексуалистом оказался именно Висконти. В тот момент я почувствовал себя обманутым. Моё отношение к Висконти изменилось навсегда не из-за его ориентации, а за художественную ложь – своими личными демонами он наделил нацистов совершенно просто так, без всяких на то объективных оснований. Куда точнее оказалась Ханна Арендт со своим «говорящим» трудом «Банальность зла», в котором описывает зловещего Эйхмана как самого унылого, косноязычного и ничтожного бюрократа, у которого на все вопросы один ответ: «приказ есть приказ», «не мы такие, жизнь такая» и т.д. и т.п. Этим отступлением я лишь хочу сказать, что, высказывая своё отношение к вещам, мы куда больше говорим о себе, нежели о вещах, а уж полагаться при рассмотрении неоднозначных проблем прошлого на художников-символистов дело совсем неблагодарное. Висконти неинтересна была «Банальность зла» - он предпочёл наполнить своё полотно о тоталитаризме сексуальными перверсиями. Тем же путём пошёл Пазолини, только прихватив в своё описание республики Сало ещё и маркиза де Сада – опять-таки, явно близкого самому Пазолини, судя по его личной жизни. А вот жизнерадостный любитель женских задниц Тинто Брасс – ещё до того, как стать фактически порнографом – в своей типа-разоблачающей антифашисткой картине «Салон Китти» такими сложностями не заморачивается: просто бордель и женские телеса. Можно делать какие-то масштабные выводы по лентам столь известных режиссёров касательно эпохи, которую они вообще-то даже успели застать лично? Пожалуй, нет.

Подведу итоги: считать древнегреческую цивилизацию царством процветающего гомосексуализма не так уж много оснований. Да, можно найти тексты с апологетикой подобной сексуальной практики. А можно и такой фрагмент:

«Это склады звероподобные, другие возникают вследствие болезней (причем у некоторых от помешательства, как, например, у человека, принесшего в жертву и съевшего свою мать, или у раба, съевшего печень товарища по рабству), и, наконец, бывают [состояния] как бы болезненные или от [дурных] привычек, как, например, привычка выдергивать волосы и грызть ногти, а также уголь и землю, добавим к этому любовные наслаждения с мужчинами. Ведь у одних это бывает от природы, у других – от привычки, как, например, у тех, кто с детства терпел насилие. Тех, у кого причиной [известного склада] является природа, никто, пожалуй, не назовет невоздержным, как, например, женщин за то, что в половом соединении не они обладают, а ими, [как и невоздержным владеет влечение]; соответственно обстоит дело и с теми, кто находится в болезненном состоянии из-за привычки».

Сказано чётко и по делу, без всяких философствований. Впрочем, иначе и быть не могло, ведь это Аристотель. «Болезненные или дурные привычки» - вот как относится к этому явлению ученик Платона, автора одной из самых известных апологий гомосексуализма в античной литературе, диалога «Пир».

Но почему же именно за Древней Грецией укрепилась такая слава? Лично я полагаю, что из-за степени открытости дискуссий по самым щекотливым вопросам. По степени свободы, невиданной во многих странах даже в XXI веке. Далее приведу фрагмент, на мой взгляд, величайшей речи в истории ораторского искусства. Я иногда развлекаюсь тем, что своим ученикам, да и просто знакомым предлагаю без указания имени оратора приблизительно датировать эту речь (опуская «демос» и «полисы» как слишком уж очевидные подсказки). Никто из респондентов не датировал её ранее Декларации Независимости или Французской революции. Итак, Перикл (чьей спутницей, кстати, была гетера Аспасия, известная своей красотой и умом) в изложении Фукидида:

«Наш государственный строй не подражает чужим учреждениям; мы сами скорее служим образцом для некоторых, чем подражаем другим. Называется этот строй демократическим, потому что он зиждется не на меньшинстве, а на большинстве (демоса). По отношению к частным интересам законы наши предоставляют равноправие для всех [конечно, Перикл имеет в виду свободных граждан, а не рабов, но неужели в современном мире положение нелегальных мигрантов и гастарбайтеров так уж сильно отличается от положения рабов – примечание моё];  что же касается политического значения, то у нас в государственной жизни каждый им пользуется предпочтительно перед другим не в силу того, что его поддерживает та или иная политическая партия, но в зависимости от его доблести, стяжающей ему добрую славу в том или другом деле; равным образом, скромность звания не служит бедняку препятствием к деятельности, если только может оказать какую-либо услугу государству. Мы живем  свободною политическою жизнью в государстве и не страдаем подозрительностью во взаимных   отношениях повседневной жизни; мы не раздражаемся, если кто делает что-либо в свое удовольствие, и не показываем при этом досады, хотя и безвредной, но все же удручающей другого.
… Мы любим красоту, состоящую в простоте, и мудрость без изнеженности; мы пользуемся богатством как удобным средством для деятельности, а не для хвастовства на словах, и сознаваться в бедности у нас не постыдно, напротив, гораздо позорнее не выбиваться из нее  трудом. Одним и тем же лицам можно у нас и заботиться о своих домашних делах, и заниматься делами государственными, да и прочим гражданам, отдавшимся другим делам, не чуждо понимание дел государственных. Только мы одни считаем не свободным от занятий и трудов, но бесполезным того, кто вовсе не участвует в государственной деятельности. Мы сами обсуждаем наши действия или стараемся правильно ценить их, не считая речей чем-то вредным для дела; больше вреда, по нашему мнению, происходит от того, если приступать к исполнению необходимого дела без предварительного обсуждения его в речи».

Вот каким было это общество на пике своего развития! Чрезвычайно похожим на любую современную западноевропейскую демократию, в которой эта речь и сегодня легко могла бы стать предвыборной у любого кандидата в президенты. В этом обществе легко и свободно обсуждалось, в том числе, любое проявление сексуальности, что, возможно, и снискало ему неподобающую славу – называют же некоторые в России сегодняшнюю Европу «Гейропой», в которой, по распространённым оценкам, гомосексуалисты составляют не более 5% процентов, как и, в среднем, в любой популяции. Рискну предположить, что и в Древней Греции эта цифра была приблизительно на таком же уровне – просто не существовало традиции затыкать этим процентам рты, в связи с чем до нас дошли и характерные литературные произведения.

И последнее, но самое главное: вне зависимости от того, кто прав, а кто нет, все обсуждения относительно сексуальной жизни в Древней Греции связаны лишь с высочайшим, временами даже кажущимся немыслимым, взлётом этой цивилизации. Мало кого сейчас интересуют сексуальные практики майя и ацтеков, хеттов и шумеров. И очень жаль, что греки современные с такой охоткой потакают вышеозначенным стереотипам, серийно производя для туристов вазы и статуэтки типа под гомосексуальную старину. С другой стороны, в число их праотцов входил и Герострат, совершенно точно угадав, что хороша любая слава.  
(Представленный ниже доклад касательно творчества Анакреонта был мной подготовлен в рамках институтского семинара по древнегреческой литературе почти 20 лет назад; доклад этот я обнаружил совсем недавно, роясь в старых бумагах, и решил выложить сюда – чего добру пропадать? Параллельно в ходе его прочтения у меня вновь возникли те соображения, которые давно хотелось оформить отдельно - потому решил добавить их сюда в качестве примечания, следующим постом)   

Древнегреческий лирический поэт Анакреонт (около 570 – 478 гг. до нашей эры) происходил родом из малоазиатского города Теос. После захвата города персами в 545 г. до н.э. Анакреонт переселился во Фракию, где участвовал в основании колонии Абдера; затем в 536-522 до н.э. жил на острове Самос при дворе тирана Поликрата и в Афинах – у тирана Гиппарха. После падения Гиппарха Анакреонт жил в Фессалии и умер в возрасте 85 лет либо в Абдере, либо на родине.

Read more...Collapse )
Сочетание преклонного возраста и любви становится источником не столько пессимизма, сколько иронической игры. Поэт как бы глядит на себя со стороны – на свои поредевшие кудри, погасшие глаза – и вместе с юными возлюбленными посмеивается над собой:

«Бросил шар свой пурпуровый
Златовласый Эрот в меня
И зовет позабавиться
   С девой пестрообутой.
Но, смеяся презрительно
Над седой головой моей,
Лесбиянка прекрасная
   На другого глазеет.

(перевод В. Вересаева)

(Примечание 20 лет спустя: под «лесбиянкой» тут, естественно, подразумевается просто жительница острова Лесбос, название которого стало именем нарицательным всего лишь в связи с творчеством одной из самых известных его уроженок, Сапфо, - вот так вот парадоксально и непостижимо возникает слава, особенно недобрая слава. Кроме того отметим, что Эрот зовёт поэта позабавиться именно с девой – чуть более подробно об этом в следующем посте.)    

Поэзия перестаёт быть исповедью: поэт настолько ясно осознаёт своё «я», что может уже по желанию изменить его в стихах, нарисовать свой нарочитый образ, и этот образ начинает жить независимо от самого автора.

Значительное место в творчестве поэта занимают и вакхические напевы:

«Принеси мне чашу, отрок, - осушу её я разом!
… И тогда, объятый Вакхом, Вакха я прославлю чинно».
(перевод Г.Церетели)

Несчастный старец пытается, кажется, заглушить с помощью Эрота и Вакха страх неотвратимо приближающейся смерти, мрак небытия, ужасы глубин Аида:

«Сединой виски покрылись, голова вся побелела.
Свежесть юности умчалась, зубы старчески слабы.
Жизнью сладостной недолго наслаждаться мне осталось.
Потому-то я и плачу – Тартар мысль мою пугает!
Ведь ужасна глубь Аида – тяжело в нее спускаться.
Кто сошел туда – готово: для него уж нет возврата».
(перевод Г.Церетели)

Read more...Collapse )
Г.Р. Державин обходился с «Анакреонтикой» весьма вольно (ведь и сами безызвестные создатели сборника запросто обходились с Анакреонтом): в его стихах встречаются и переводы, и подражания, и переиначивания древних стихов с упоминанием лиц, современных Державину, к примеру для сравнения:

Отрывок стиха из «Анакреонтики» Отрывок из оды «К лире» Державина
Хочу я петь Атридов,
Хочу я славить Кадма,
И барбитона струны
Рокочут про Эрота.
Переменил я струну
И перестроил лиру,
И стал Геракла славить,
Но лира отвечала
Мне песней про Эрота.
Петь Румянцева сбирался,
Петь Суворова хотел;
Гром от лиры раздавался,
И со струн огонь летел…
Так не надо звучных строев,
Переладим струны вновь:
Петь откажемся героев,
А начнем мы петь любовь.

Среди ряда переводов анакреонтических стихотворений у Державина имена из греческой мифологии – Купидон, Афродита – заменены славянскими: Лель, Лада.

Несмотря на многочисленность русских переводчиков Анакреонта, самыми известными переводами являются, разумеется, стихотворения Пушкина:

«Что же сухо в чаше дно?
Наливай мне, мальчик резвый,
Только пьяное вино
Раствори водою трезвой.
Мы не скифы, не люблю,
Други, пьянствовать бесчинно;
Нет, за чашей я пою
Иль беседую невинно».


Пушкин обращается к анакреонтической поэзии с самых лицейских лет (стихотворение «Гроб Анакреона») и далее в течение длительного периода. Однако великий поэт по-иному осмысливает наследие античного лирика: в посланиях Пушкина к друзьям традиционные анакреонтические мотивы окрашиваются в оппозиционно-политические тона. В одном ряду с Вакхом и Кипридой поэт воспевает свободу. Вместе с тем в некоторых его стихах «анакреонтика» углубляется до подлинного проникновения в дух античности. Образец этому – стихотворение «Торжество Вакха» (1818), которое представляет существенный шаг вперёд по сравнению даже с таким замечательным стихотворением Батюшкова этого цикла, как «Вакханка».

Read more...Collapse )
(при написании этого синопсиса я опирался на масштабное послесловие Кимона Фриара (Kimon Friar), переводчика «Одиссеи» с новогреческого на английский, к англоязычному изданию поэмы; из этого же издания поэмы взяты иллюстрации художника Гики)

Песнь семнадцатая. Интерлюдия: драма жизни
Одиссей продолжает пребывать в экстатическом размышлении, где прошлое и будущее кажутся окутанными вечным настоящим. Порой жизнь представляется ему стремлением к женщине, красоте и удовольствию, порой - к добродетели и справедливости, а порой – необходимостью помочь находящему в опасности Богу и воплощению его образа в идеальном городе. Но всё это теперь кажется ему лишь тенями, и потому Одиссей хочет обнять обнаженное тело жизни, лишенной всяческих иллюзий. Под звуки флейты, сделанной из человеческой кости, Одиссей своим разумом порождает людей, целые города и войны между ними. Его охватывает невыразимая любовь и сострадание к этим порождениям его разума, что старательно – будто они и в самом деле реальны – играют свои роли в вечной драме жизни, где царствуют любовь, похоть, зависть, война, предательство, выживание сильнейших.

Когда же Одиссей перестает играть на флейте, порождённые его разумом актёры драмы жизни растворяются в воздухе. Одиссей размышляет о Разуме как о создателе всего сущего в том безумии, что представляет собой жизнь. На берегах этого океана безумия Разум сидит и играет в игру жизни, творит и разрушает. Одни называют Разум Духом и утверждают, что он породил плоть; другие называют его Плотью и утверждают, что он породил Дух; но это нечто большее, чем Дух или Плоть, и оно играет в свою игру в бездне вселенной. Человек, чей разум свободен, отпирает и запирает различные комнаты жизни, хотя он ни на что не надеется; он ни на что не жалуется под ударами жизни, но шагает по несуществующему дворцу своих желаний, словно дворец этот реален, держа в руке ключи от Небытия, ибо он знает, что в основании этого дворца лежит тёмная бездна и забвение. С началом нового дня Одиссей возобновляет свой путь к южной оконечности Африки.

Песнь восемнадцатая. Принц и блудница
Одиссей отправляется в своё последнее путешествие и начинает долгое прощание с миром, радуясь жизни и глядя на все её проявления будто в первый раз. Однажды он встречает слоновий караван одного восточного Принца (этот образ символизирует Будду). Принц этот некогда столкнулся с тремя грозными признаками разложения человека - узрев больного человека, старого человека и прекрасного юношу, умершего в расцвете сил – и теперь странствует по миру в поисках ответов на то, что есть зло, смерть и разложение. Услышав от верного раба про великого аскета Африки, Принц отправился к нему на встречу и разбил лагерь неподалёку от его убежища.

Когда Одиссей предстаёт перед Принцем, последний просит его о снадобье, приняв которое, Принц перестанет видеть лик Смерти во всём, на что падает его взгляд. На это Одиссей отвечает, что они оба разглядели за масками богов и самой надеждой лик Смерти, но если Принца это зрелище приводит в ужас, то Одиссей идёт по жизни с чёрным знаменем Смерти в руках, ибо «Смерть есть соль, что делает жизнь столь вкусной». Не в силах принять подобную позицию, Принц однако сопровождает аскета в его путешествии на юг в надежде найти более полный ответ на свои мучения. Слава Одиссея как знаменитого отшельника распространилась уже по всей Африке, и где бы он ни проходил, все высыпают посмотреть на него – среди них и знаменитая куртизанка Маргаро, которая приглашает Одиссея и Принца отужинать с ней. Одиссей рассказывает ей, что путей к спасению семь: игра разума, доброта сердца, подтверждаемая ежедневным трудом, горделивое и высокомерное молчание, плодородная деятельность, мужественное отчаяние, война и любовь, и что Маргаро выбрала последний и самый неисповедимый путь, что стремится уничтожить противоречия между мужчиной и женщиной, разрушить в экстазе барьеры плоти, когда любовник кричит: «Ах, нет более «я» и «ты», ибо Жизнь и Смерть суть Единое!» Одиссей называет Маргаро своим собратом-тружеником в аскезе, мученицей удовольствия, а затем просит её, в свою очередь, поделиться своим опытом. Маргаро отвечает, что своим любовникам она сначала говорит:  «Во всём этом безотрадном мире существуем лишь мы с тобой», а затем: «Любимый мой, теперь я чувствую, что мы с тобой суть Единое». Одиссей же развивает эту мысль: «Даже это Единое, Маргаро, даже это Единое суть пустой воздух».

Принц ликует этим словам, поскольку воспринимает мысль Одиссея как то, что даже Смерть не имеет смысла, что она тоже суть пустой воздух, и потому он решает отвергнуть жизнь во всех её проявлениях. Однако Одиссей возражает и против нигилизма Принца, и против веры Маргаро в надежду, и пытается объединить две эти точки зрения: только отважившись взглянуть в безнадёжную и всепожирающую бездну Смерти, сильный человек может полноценно объять и воздвигнуть структуру своей жизни на самой грани хаоса, по своему вкусу придавая ей смысл, красоту и ценность, пусть даже он знает, что это всего лишь иллюзия: «Пусть жизнь есть суть бесплотная тень, я запихну в неё столько земли и воздуха, доблести, радости и горечи, сколько в моих силах». Маргаро не может подняться над плотью, а Принц – над могилой. Одиссей утверждает, что по-настоящему свободный человек не только играет со смертью как с одним из элементов потока жизни, но она даже подбадривает и опьяняет его. Маргаро начинает понимать мысль Одиссея, но Принц, теперь окончательно укрепившись в нигилизме, отказывается от своего королевства, от жены и новорожденного сына и жаждет полностью освободиться от всех оков плоти. Одиссей ещё раз напоминает о трагической радости во всех проявлениях жизни, после чего прощается с Принцем и блудницей и направляется к выходу, но спотыкается впотьмах через порог, и тогда Принц поджигает свои златые одеяния, дабы осветить аскету путь.

Песнь девятнадцатая. Жадная рука отшельника
Пробираясь сквозь лес, Одиссей встречает на своём пути Смерть, но просит её ещё немного подождать, пока они не достигнут края континента, где Одиссей построит себе лодку в форме гроба, дабы вернуться на ней в море словно в утробу.

Однажды Одиссей набредает на слепого отшельника (прототип Фауста), который спрашивает, не он ли тот спаситель и знаменитый аскет, на что Одиссей отвечает, что он - спаситель в мире, в котором нет спасения. В джунглях вокруг них разворачивается ежедневная борьба за существование, и отшельник признаётся, что всю свою жизнь он искал ответы на вечные вопросы «Почему мы родились и для какой цели?», но не нашел ничего, кроме страшной бездны, которую он не в силах понять. Отшельник просит Одиссея поведать ему истину, но Одиссей советует ему всего лишь прижаться ухом к Матери-Земле и внимательно слушать. Под этим Одиссеем подразумевает, что человек должен принять земные или природные законы неизбежной борьбы, выживание наиболее приспособленных и полное своё исчезновение, прежде чем начать строить свою жизнь на краю бездны. Отшельник теперь сожалеет о своей скромной жизни, о поиске Бога и о том, что не прожил свою жизнь как царь, наслаждаясь радостями существования, сея справедливость и доброту и не задаваясь вопросами о предназначении жизни. Он засыпает и видит себя царём, наслаждающимся всеми благами мира, но вдруг царь этот впадает в меланхолию, ничто его больше не радует – ни шуты, ни женщины, ни беседы с мудрецами. Он отшвыривает корону и пытается сбежать из своего царства, но не может, ибо царство его оказывается островом, окружённым ревущим морем, бездной. И тогда он осознаёт, что человек навсегда заключён в беличье колесо своего бытия, своего мира, своего разума, установленных границ. Он отправляется вглубь острова, взбирается на вершину горы, образованную человеческими черепами, и размышляет о долгой эволюции от простейших форм жизни до появления нынешнего Человека Трагического.  И тогда, с вершины горы он кричит, что существование вселенной оправдано лишь до тех пор, пока есть человек, способный её постичь. Чувствуя приближение Смерти, он внезапно протягивает всё ещё жадную руку, сжимая в ней свою мать, Землю.

И в этот миг отшельник вскрикивает «Матерь!» и умирает во сне с вытянутой раскрытой рукой, жадной и не насытившейся. Когда жители соседней деревни приходят его похоронить, то не могут закрыть ему руку, и тогда Одиссей говорит им, что рука не сомкнётся то тех пор, пока они не вложат в неё своё самое дорогое сокровище. Старики сыплют в руку отшельника золото, воины суют оружие, вожди – ключи от города, матери омывают руку слезами, девы осыпают её поцелуями, дети приносят свои игрушки, но рука по-прежнему не закрывается. Но когда Одиссей наклоняется и наполняет жадную руку землёй, рука, наконец, насыщается и смыкается. Принятие неизбежного закона Земли, закона смерти и исчезновения -  вот горький ответ на вопросы отшельника.

Read more...Collapse )
(при написании этого синопсиса я опирался на масштабное послесловие Кимона Фриара (Kimon Friar), переводчика «Одиссеи» с новогреческого на английский, к англоязычному изданию поэмы; из этого же издания поэмы взяты иллюстрации художника Гики)

Песнь восьмая. Разрушение Кносса
Вечером того же дня Одиссей с товарищами хоронят юную рабыню, которую знать принудила танцевать до смерти, и даже Орфей не удерживается от клятвы мести. Одиссей велит Кузнецу раздать железное оружие. Во дворце тем временем великий пир. Идоменей с гордостью смотрит на беременную Елену, полагая, что она носит его сына. Одиссей вместе со своим богом-коршуном притаились за колонной и наблюдают за пиром, а в это же время капитан Краб прокрадывается в арсенал и поджигает его. В полночь, по знаку своего бога, Одиссей неожиданно появляется среди пирующих и под аккомпанемент флейты Орфея воспевает неукротимую жестокость и хитроумный обман, пока не появляется запыхавшийся вестник, возвещающий о поджоге арсенала. Одиссей тогда даёт сигнал, и начинается бойня.

Одиссей уже готов убить Идоменея, но тут вмешивается Фида, которая обезглавливает отца ритуальным топором, но тут же и сама погибает от руки одного из чернокожих стражей и падает на труп царя. Соратницы Фиды и варвары разоряют и поджигают дворец; светловолосому садовнику удаётся сбежать вместе с Еленой; сквозь дым и языки пламени Одиссей замечает, как резчик по дереву улетает на самодельных крыльях. 

По окончании бойни и пожара Одиссей провозглашает Кузнеца царём Крита. На рассвете, когда стервятники, вороны и собаки пожирают трупы, победители жарят мясо на углях догорающего дворца; начинается кутёж, но Одиссей удаляется на высокую скалу, отвергая и пищу, и женщин. На закате появляется делегация городских жителей с богатыми дарами и мольбами о пощаде и мире, но Одиссей вновь отвергает все те добродетели, что способствуют мирной жизни и удобству, и вместо этого провозглашает войну и смерть. Когда же он всё-таки соглашается принять кусок хлеба, то замечает сидящую на хлебе зелёную саранчу - в ней он видит саму смерть и впервые испытывает чувство страха. Одиссей засыпает, и ему снится хищный дух, что подобно осьминогу пожирает его плоть, дабы самому выжить; дух, что будит в человеке недовольство и смиряет его перед необходимостью свершения великих дел. Проснувшись, Одиссей вскакивает на ноги, готовый следовать за своим сердцам в поисках новых и более трудных приключений. Он советует Кузнецу поскорее начать править, но когда Кузнец заявляет, что уже разослал по своей земле гонцов, то Одиссей ликует, узрев, что ещё одна душа заявила о своей свободе и больше не зависит от него.

На следующее утро все собираются, чтобы похоронить капитана Краба бок о бок с Фидой. Вскоре появляется Елена с садовником, и Одиссей начинает прощаться. Он советует Кузнецу освободить рабов, раздать землю, вечно оставаться неудовлетворённым и преодолевать то, что может показаться невозможным, ибо Одиссей боится, что Кузнец, успокоившись в своей новой роли, подобно большинству людей завязнет в болоте удобных добродетелей. Одиссей прощается с Еленой и, не оглядываясь, уходит.

Одиссей и его спутники теперь держат путь на юг, и на четвёртый день, когда Крит исчезает из поля зрения, Одиссей навсегда прощается с Грецией и ликует тому, что теперь плывёт к абсолютной неизвестности и свободе. Наконец, путешественники бросают якорь неподалёку от устья Нила, и на закате Одиссей рассказываем своим спутникам басню про деда, отца и сына, которые всю свою жизнь налегали на вёсла, дабы найти и по сию пору неизвестный исток Нила, фонтан, что дарует бессмертие, хоть и все они умерли, так и не достигнув цели.

Песнь девятая. Упадочная империя египтян
На следующее утро Одиссей и его спутники доходят до порта, по дороге дивясь внешности странной и новой для них людской расы. Они останавливаются выпить в местной таверне, где старый слепой аэд поёт им о страданиях и нищете, однако Одиссей отказывает ему в милостыне, ибо чувствует, что в этих краях Голод - глашатай, который приведёт Одиссея к его новому богу, и что накормить одного означает не накормить никого.

Продолжая свой путь вниз по Нилу, Одиссей и его спутники в поисках съестного промышляют кражами, ибо везде находят засуху, голод и крайнюю нищету. Однажды ночью они бросают якорь в разрушенном Гелиополе, Городе Солнца, где Одиссею снится гробница и царь с царицей (Эхнатон и Нефертити), умоляющие его откопать их. В полночь путешественники начинают раскопки, находят полную сокровищ гробницу царя и царицы, расхищают её, затем так нагружают свою лодку золотом и драгоценными камнями, что она еле держится на воде, после чего отправляются в дальнейший путь. Но нагружена не только лодка, но и их сердца, ибо теперь все мечтают о роскоши и удовольствиях, и тогда вдруг Одиссей зачерпывает пригоршнями драгоценности и начинает выбрасывать их за борт. Остальные следуют его примеру, и вскоре у них не остаётся ничего, за борт отправилась даже флейта Орфея.

Теперь они плывут с лёгким сердцем, но повсюду слышат одни лишь стенания о голоде и истощении. Орфей задается вопросом, как сейчас поживает Елена, и мы видим её на Крите, счастливую и со своим новорождённым сыном на руках. Кентавр испытывает жалость к голодающим египтянам, особенно к детям, Одиссей же возражает, что Голод и Война есть две великие силы, что подвигают человечество раздвигать границы мира. Проходит немало дней, прежде чем путешественники добираются до Фив, гудящего переполненного города, от которого веет злом. Фараон здесь – пресыщенный и робкий юноша, жалкая тень своего деда, великого воина. Всё, что его занимает, это закончить поэму, которую он кропотливо пишет и переписывает. Одиссей с друзьями всю ночь в поисках пищи бродят по улицам, глядя на изнеженную знать и обольстительных дам. На следующее утро друзья по-прежнему мучимы голодом, однако Одиссей напоминает им, что никогда не обещал им ни женщин, ни пищи, но «лишь только Голод, Жажду и Бога – три эти великие радости». После он говорит своим товарищам, что отправляется искать решение и что если через три дня не вернётся, им придётся рассчитывать только на самих себя.

Песнь десятая. Восстание в Египте
Под предводительством Ралы, молодой еврейки, народ восстаёт против жрецов Бога-Крокодила и штурмует храм. Толпа увлекает за собой и Одиссея, который получает от стражников серьёзное ранение в голову при попытке спасти Ралу. Их обоих бросают в темницу фараона, где Рала и три других революционера – Скарабей, Нил и Сокол (в которых Казандзакис воплотил характерные отличительные черты лидеров русской революции) – несколько дней борются за жизнь Одиссея.

Через шесть дней он, наконец, открывает глаза, и тогда три революционера забрасывают Одиссея вопросами. Сокол (Троцкий) – худой, легко возбудимый и беспокойный как огонь; Скарабей (Сталин) - мрачный и подозрительный крестьянин, обеими ногами стоящий на земле; Нил же (Ленин) умён и рассудителен. Сокол призывает Одиссея присоединиться к их восстанию против голода и угнетения, но Скарабей считает его авантюристом, хитрым судовладельцем, жаждущим лишь личной выгоды; Нил же полагает, что хоть  Одиссей и происходит из аристократов, но любит играть с огнём, и потому советует двум своим товарищам принять Одиссей таким, каков он есть. Нил рассказывает Одиссею про союз рабов Египте и как все они ожидают вооруженного подкрепления с моря от варваров-дорийцев. Одиссей отвечает, что не знает, любит ли он звероподобных крестьян или просто больше не хочет принадлежать к упадочной знати, но некий крик в его сердце побуждает его присоединиться к революционерам.

Фараон кропотливо сочиняет свою поэму и приказывает развлечения ради доставить к нему Ралу и Одиссея. Когда двух узников приводят, он насмехается над Ралой как над представительницей проклятого племени и называет себя миролюбивым человеком, который просто хочет сохранить сложившийся порядок вещей, ведь это Бог создал одних богатыми, а других бедными, на что Рала заявляет, что она признаёт лишь одного Бога: свободный разум человеческий. Одиссей предупреждает фараона о нашествии нового варварского племени, предсказывает гибель египетской аристократии, после чего – в качестве символа войны – кладёт на колени фараону бога-карлика, которого он слепил в тюрьме из хлеба, крови и пота. Таким теперь представляет себе Бога Одиссей – рождённого от Голода и Угнетения. Испуганный фараон приказывает освободить Ралу и Одиссея.

Read more...Collapse )

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

September 2017
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner