?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

- Семь раз на дню Господь веет над тростником и сгибает его, - бормотал отец Яннарос, спускаясь с горы. – Над каким тростником? Над людьми. Так подуй же, Господи, над этим драконом, моим сыном, и согни его…

Скрывшись за первыми же скалами, где мятежники его уже не видели, он остановился и поднял руки к небу.

- Господи, - громко воскликнул он, чтобы его голос достиг неба, - Господи, доколе антихрист будет поводырем у людей? Доколе люди будут взирать друг на друга с недоверием? На земле честные люди в опасности, а сколько их таких? Лишь горстка – неужели Тебе не жаль их? Почему Ты награждаешь их лишь любовью, добродетелью и смирением, но отказываешь им в силе? Этих людей Ты должен вооружить, этих, а не других. Другие – это волки, у них есть зубы, когти, сила. Но овцы? Вооружи их, Господи, дабы волки их не сожрали. И если Тебе суждено вновь спуститься на землю, то на этот раз приходи не как агнец, а как добродушный лев… Я всё думаю и думаю, и взвешиваю – но не понимаю, Господи, зачем ты так жестоко мучишь тех, кто любит Тебя?

Отцу Яннаросу немного полегчало после того, как он выкрикнул Богу свою жалобу, и он продолжил путь, торопясь вернуться в Кастелло. Луна уже зашла, и занимался новый день; скоро промеж скал показалась деревня, камень на камне. Потихоньку становились видны позеленевшие, почерневшие черепицы крыш, дымоходы без дыма и стада лачуг, пораженных проказой, а посредине – церковь, печальная, убитая горем мать; дом Божий по образу и подобию домов людских. А внутри церкви Христос лежал в гробу среди диких цветов и ждал, что сегодня, в Великую Субботу, люди воскресят Его.

Отец Яннарос покачал головой: «Помоги и ты мне, Господи, - прошептал он, - шевельни и Ты рукой, помоги мне привнести согласие, если хочешь увидеть в Кастелло воскрешение».

Отец Яннарос быстро прокрался в деревню, чтобы не быть никем замеченным; уже начало рассветать. Он миновал двор, вошел в церковь и изможденный рухнул на скамью. Веки его налились свинцом; гроб, иконы, золотой иконостас замелькали перед ним подобно молниям – черной, красной, золотой; у него закружилась голова, он закрыл глаза и немедленно погрузился в сон.

Деревня пришла в движение, она просыпалась. Приоткрылась дверь, высунулась голова, послышался голос, завыла собака, а затем снова настала тишина, но вскоре в каком-то дворе захныкал голодный младенец; его услышали щенки по всей округе, которые тоже были голодны, и тоже принялись скулить. На другом конце деревни уже проснулись солдаты; они чистили свои винтовки.

Сколько секунд, сколько часов отец Яннарос был погружен в сон? То был не сон, старец очутился в некоем ужасном будущем, и всё его тело с головы до ног затрепетало. Ему виделось, будто снялась шестая печать, и он обнял какой-то валун, думая, что это Бог, крепко вцепился в него, чтобы спастись, а глаза его выпучились от увиденного: Солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь, и звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои…

И вдруг потемневшие небеса разверзлись, и появились семь ангелов с трубами.

Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть земли сгорела, третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.

Второй Ангел вострубил, и пылающая огнем гора низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью, и умерла третья часть рыб, и третья часть судов погибла.

Третий ангел вострубил, и упала с неба горящая звезда, и третья часть рек и источников высохла.

Четвертый Ангел вострубил, и третья часть солнца, и луны, и звёзд затмилась.

Пятый Ангел вострубил, и отворился кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, и из дыма вышли армии саранчи, у них были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах были жала, дабы мучить тех, кто остался в живых. По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; лица же ее были как человеческие, волосы у ней – как волосы женщин, а зубы у ней были, как у львов, и шум от крыльев ее – как ржание лошадей, устремляющихся в бой.

Одна саранча заметила позади большого валуна спрятавшегося отца Яннароса, обнимавшего камень, и бросилась на него. Старец издал вопль и лишился чувств в своем сне; когда к нему вернулось сознание, то всё – ангелы и саранча – исчезло, и отец Яннарос очутился в большом городе; разрушенные дома всё еще дымились, воздух был тяжелый от трупного зловония, по развалинам бегали изголодавшиеся кошки и собаки, а отец Яннарос стоял на перекрестке, гадая, не сошел ли он с ума. Изредка мимо ковыляли прохожие, спотыкаясь словно пьяные; тела их были как человеческие, но лица были подобны мордам диких зверей, они были изодранные, грязные, а изо рта торчал длинный окровавленный хобот. Замерев на перекрестке, отец Яннарос протягивал руку словно нищий: «Мой господин, прошу тебя, - спрашивал он прохожего, - скажи мне, я сумасшедший? Меня это очень тревожит, ибо я не знаю».

«Что я могу сказать тебе, папаша? – отвечал тот, не останавливаясь. – Лучше скажи, не сошел ли я с ума! Меня это тоже тревожит, ибо я тоже не знаю». Он тряс окровавленным хоботом, взрывался хохотом и продолжал свой путь. А отец Яннарос всё стоял неподвижно на перекрестке с протянутой рукой и в мучительном ожидании, что мимо пройдёт кто-нибудь ещё, кого можно было бы спросить.

«Отец Яннарос, эй, отец Яннарос!» - услышал он во сне, стоя с протянутой рукой, чей-то зов. Он вскочил, посмотрел по сторонам, затем направился к двери и вышел во двор – никого. «Господь сжалился надо мной, - подумал он, - и окликнул меня по имени, дабы я проснулся. Дабы я проснулся и не узрел, и не хулил деяния Господни...» Он вернулся в церковь, медленно проковылял к иконе Христа в иконостасе, встал на цыпочки и поцеловал длиннопалую руку, что держала зеленый шар – землю.

- Господи, - взмолился он, - смилуйся над нами и не дай моему сну стать явью. Мира! Мира! Мы ничего больше у тебя не просим, Господи! Ни богатства или благополучия, ни почестей или славы - мира! Дай нам мира, а обо всём остальном мы позаботимся сами.

Он затянул свой пояс, посмотрел на Христа и продолжил:

- Господи, у нас сегодня много работы, от этого дня зависит спасение или гибель Кастелло - не оставляй нас в этот трудный час, помоги нам! Загляни в сердце капитана, успокой его. Ночью мятежники спустятся с горы – склонись с небес, Господи, и дунь им в глаза, чтобы глаза их открылись и узрели, что все мы братья. Сердце человека есть клубок гусениц - подуй на них, Господи, дабы они стали бабочками!

С этими словами он повернулся к двери, но на пороге остановился и снова посмотрел на икону.

- Господи, не играй с нами, - сказал он, - нам, людям, этого не выдержать!

Он вышел из церкви, и его ослепило солнце; он обвел глазами церковный двор и надгробия, задержав взгляд на своей собственной могиле.

- Погоди, - сказал он, грозя ей пальцем, - погоди, пока я не исполню наказ, что дал мне Бог, приведя меня в этот мир. Не спеши.

Вокруг пустой могилы и промеж плит, которыми был вымощен двор, пробились маленькие скромные ростки травы; в воздухе пахло весной. Первые бабочки уже выпорхнули из своих могил, пробуя в тёплом воздухе свои пока ещё слабые крылья; жужжа, неистово летал золотисто-зеленый жук и врезался в стены.

«Господи помилуй, солнце уже высоко, - заметил отец Яннарос, - я наверно проспал, и сейчас вот-вот появятся жители соседних деревень. Пора бить в колокол!»

Он встал, кости его затрещали, поясницу прихватило, и на мгновение у него закружилась голова; церковный двор завертелся вокруг него, а затем вновь остановился.

- Мужайся, старый мул, - пробормотал он, - держись. Ты ходишь по краю пропасти, не поскользнись! – и он легонько хлопнул по своему кряжистому телу.

«Сегодня трудный день, - подумал он, – и я должен найти силы его выдержать». Сделав два шага, он схватил веревку и быстро, настойчиво забил в колокол. Ему показалось, что этот колокол есть его подлинный голос, а церковь – с изображенными в ней святыми и демонами, с её двором и надгробиями – его подлинное тело, и высоко, в своей голове-куполе он слышал, как душа его - летучая мышь - визжит в руках Вседержителя.

Колокол был из бронзы и серебра и обладал человеческим голосом; ветер был теплый и душистый, и даже турки бы почувствовали, что сегодня Великая Суббота, в воздухе пахнет Пасхой, и Бог в венке из молодой зеленой травы поднимается из земли.

Время от времени отец Яннарос прикрывал рукой глаза и глядел на дорогу, присматриваясь, не приближаются ли к Кастелло жители соседних деревень. Его лицо то блестело Воскрешением, то в задумчивости туманилось; в ушах до сих пор эхом отражался смех молодых мятежников, гремевший, когда он покидал их лагерь. Казалось, словно вся мятежная гора хохотала и прогоняла его. Отца Яннароса объяло беспокойство, холодный ветер проник в его сердце. У этих людей нет Бога, подумал он, они ничего не боятся и никого не уважают, а потому нарушат свои клятвы. И старый пастырь теперь задрожал при мысли, что открыл ворота волку.

Им вдруг овладела усталость, он отпустил веревку, и колокол умолк. Навострив слух, он услышал, как в деревне хлопают двери, и приближающиеся голоса. Он сел на каменную скамью и утер пот со лба. Послышались шаги; кто-то остановился перед дверьми церкви; старец поднял голову – на пороге стоял приземистый человек с пухлыми щеками, широким как колодец ртом и ниспадающими на плечи грязными волосами.

- Это ты, Кириакос? – спросил отец Яннарос. – Заходи, ты-то мне и нужен.

- К твоим услугам, отец – ответил тот, но не сдвинулся с места. – Я пришёл с посланием к твоему преподобию.

- От кого?

- От капитана, отец. Он желает тебя видеть.

- Передай ему, что я занят. Передай ему, что у меня лишь один повелитель – Бог.

- Прости меня, отец, но я страшусь передать ему это. Сжалься надо мной и ступай к нему.

- Я пойду, когда мой повелитель подаст мне знак, что всё готово, и только тогда - так ему и передай. Эх, несчастный Кириакос, ты готовишься стать священником самым худшим образом – в страхе. Но быть священником означает не бояться людей.

Кириакос вздохнул.

– Я боюсь и людей, и Бога, - сказал он. – Что мне делать?

Отец Яннарос вдруг почувствовал жалость к этому слабому человечку, к этому простодушному трусу.

- Подойди-ка ко мне, - приказал он, - и преклони голову.

Услышав это, Кириакос затрепетал; он встал на колени и преклонил голову. Отец Яннарос возложил ему на голову обе свои ручищи, тяжёлые, горячие, полные силы; некоторое время он неподвижно держал их, а затем поднял глаза к небу.

- Боже Всемогущий, - прошептал он, - сойди и наполни этот пустой бурдюк Своей силой. Ты даёшь силу муравью, комару, червю, так придай же силы и этому созданию, этому человеку. Владыка всех сил, придай силы Кириакосу, глашатаю Кастелло!

Отец Яннарос убрал руки.

- Встань! - сказал он, но Кириакос не шевельнулся.

- Ещё, ещё, отец, - взмолился он, - ещё...

Отец Яннарос снова возложил руки на преклонённую голову.

- Кириакос, что ты чувствуешь? – тихо спросил он через некоторое время.

Но Кириакос не ответил; он чувствовал, как из рук старца течёт приятное тепло, спокойная река – что это было? огонь? радость? сила? Он не в состоянии был разобрать, но чувствовал, как этим наполняется его тело.

Он схватил руку отца Яннароса и поцеловал её, а затем встал, и лицо его сияло.

- Я иду, - сказал он.

Отец Яннарос с удивлением посмотрел на него:

– Куда?

- Сказать капитану, что над тобой один повелитель – Бог, и что ты придёшь тогда, когда тебе прикажет Господь.

Священник обрадовался и поднял руку.

- Ступай с моим благословением, - сказал он. – Теперь ты понял?

- Понял, отец.

- Что ты понял?

- Что я был лишь пустым бурдюком, но теперь я полон и могу распрямиться.

Отец Яннарос смотрел на то, как Кириакос быстрым уверенным шагом направляется к казарме. Он смотрел на него, и вдруг им овладел гнев и недовольство.

- Эх, несчастный человек, - громко произнёс он, - ты можешь двигать горы, творить чудеса, но и погружаться в грязь, в леность и безверие! В тебе пребывает Господь, ты носишь в себе Господа, но даже не знаешь этого. Ты узнаёшь об этом лишь в свой смертный час, когда уже слишком поздно. Так засучим же рукава – мы, которые это знают – и издадим клич, чтобы нас услышали!

И он снова схватил колокольную веревку.

- Что случилось с отцом Яннаросом? Почему он бьёт в колокол? – спрашивали друг друга поражённые сельчане. – Неужели этот упрямец всё-таки провозгласит Воскрешение?

Распахнулись двери, и показались мужчины, за которыми шли старухи с платками на головах.

- Только Богу известно, что опять взбрело ему в голову, так идёмте же и посмотрим!

Первым на пороге церкви появился медник Андреас с тяжёлым посохом; своей заскорузлой рукой он схватил верёвку колокола.

- Пусти, отец, - сказал он, - ты устал.

- Добро пожаловать, Андреас, - ответил священник, - сегодня великий день, и у нас много работы.

- Ну, так что, будем воскрешать, отец?

Отец Яннарос легонько потрепал Андреаса по плечу.

- Сначала человека, сын мой, - сказал он, - сначала человека и только потом Бога! Не спеши.

Священник любил этого медника и в трудные минуты всегда звал его к себе. Нескладный, грубоватый, но честный человек, тот прежде работал в медных мастерских в Салониках и познакомился с одним евреем, который принялся его наставлять и рассказывать ему про претерпеваемый им голод и несправедливость. Андреас поверил ему и примкнул к другим новообращённым, которые устраивали свои собрания сначала в подвалах, а затем в открытую на городских площадях. Они проводили митинги, и Андреас, взобравшись на плечи еврея, произносил речи. Исполнившись гневом, они швыряли камни, размахивали дубинками и крушили магазины; полиция ловила их, сажала в тюрьму, затем выпускала, и они вновь принимались за старое, пока Андреас от всего этого не устал, увидев, что справедливость настанет нескоро, что богатые по-прежнему обжираются, а бедные по-прежнему голодают, что женщины по-прежнему красятся, а пузатые попы расхаживают по площадям в компании солдафонов, что тюрьмы наводнены честными людьми, а улицы – бесчестными. Мир и не думал меняться, поэтому Андреас вернулся в свою деревню, в Кастелло, и открыл мастерскую, чтобы тоже стать почтенным человеком. Но где ему было спастись! Его прибрал к рукам деревенский учитель, здравомыслие его снова улетучилось, и он опять лишился спокойствия. Этот мир снова перестал ему нравиться, и он хотел бы построить новый. Как-то раз, встретив отца Яннароса, он подошёл к нему и сказал: «Отец, я не знаю, что есть Бог, но знаю, что, будучи всего лишь медником, толстокожим, твердолобым, неотёсанным чурбаном, даже я, доведись мне сотворить мир, постарался бы получше».

Священник рассмеялся: «Андреас, мир сотворяется, обновляется ежедневно, не отчаивайся - кто знает, возможно однажды утром Господь призовёт тебя создать тот мир, о котором ты грезишь». Они оба засмеялись и с тех пор стали друзьями.

Медник взял веревку и принялся неистово бить в колокол.

- Я и мёртвых разбужу, - сказал он со смехом, – дабы явились и они. Сегодня великий день для всех нас - и живых и мёртвых!

Он лукаво подмигнул священнику.  

- Отец, тут что-то нечисто. Прошлой ночью мне не спалось, поэтому я бродил по полям и вдруг увидел, как кто-то взбирается на гору, но не разобрал, что на нём было надето – платье или ряса.

- Это была ряса, - сказал священник, - это была ряса, под которой скрывался старик, на шее которого висела целая деревня.

- И… - добавил медник и запнулся, - и…ты встретился сам знаешь с кем? Вы договорились?

- Договорились.

Медник отпустил колокол и понизил голос:

– Отец, значит, в ход пойдут ножи? - спросил он, и глаза его сверкнули.

- В ход пойдёт примирение, Андреас. К дьяволу ножи!

- А, ты всё за своё, отец? – насмешливо сказал медник. - Ты так и не понял, в чём дело? Здесь нужен меч.

- Андреас, сын мой, любовь это меч. У Христа иного меча не было, и с ним он завоевал весь мир.

- Христос бы завоевал мир хоть соломинкой, хоть пёрышком, что же до нас… Отец, не меряй всё мерой Христовой!

- Христос внутри нас, Андреас, мера Христова есть и наша мера. Не принижай ты так человека, верь в него. Ты же дружишь с учителем, навести его как-нибудь, и он всё тебе объяснит – с той лишь разницей, что он называет Христа другим именем. Ты давно его видел? Как он?

- А как ты думаешь, отец? Он на последнем издыхании, но не сдаётся. «Как я могу умереть – говорит он, - когда у меня есть великая идея?» Это его и поддерживает.

- Это поддерживает и меня, - ответил священник, - это поддерживает весь мир, не давая ему рухнуть. Учитель прав, передавай ему моё приветствие.

Он понизил голос и что-то сказал Андреасу, который теперь разинул рот и радостно слушал его.

- Хорошо, договорились, отец, - наконец, сказал он. – Слава Богу, и ты понял, что к чему. Но если появится необходимость в мече, знай же, он себя ждать не заставит. Этот мир не мешает подстричь, отец Яннарос.

- Ты прав, сын мой, мир есть дерево, и приходит миг, когда ветви, что не приносят плодов, разрастаются настолько, что уничтожают дерево, но оставим эту работу Господу, - сказал священник, понимая про себя, что люди и есть руки Господа, его слуги, которым Он вверяет эту работу, но он не показал этого меднику, чтобы не смущать его разум.

Пока они тихо беседовали, по узким улочкам шли жители деревни, и двор церкви начал заполняться. Старосты в шапках и с чётками, старый Мандрас, Стаматис, Барба Тассос и Хадзис, позади них вереницей шли сыновья, родственники и остальные сельчане – взволнованные, со впалыми щеками, испуганными лисьими глазами, кто-то босой, кто-то в рваных башмаках, и все в лохмотьях, и ещё несколько старух с чёрными платками на головах и с бесконечными приглушаемыми причитаниями, что бурлили в их иссохших грудях. Поднимался глухой рокот, словно отдалённый плач, что издают сухие ветви, побиваемые ветром; позади бежали и прыскали смехом двое стариков и три молодые женщины, чей разум повредился от страха. С ними была и старая Поликсена, служанка Мандраса, босая, с широкой красной лентой-бантом в волосах, но, завидев её, грозный староста движением своих бровей прогнал её прочь.

Солнце приближалось к зениту и палило словно перед дождём; раскалённые камни испускали пар. Со склона горы вдруг послышался плотный быстрый топот, задрожали камни, залаяли собаки, поднялся гвалт, слышались проклятия и плач. Отец Яннарос выскочил на порог, вытянул шею и навострил взор: с горного склона показались толпы мужчин и женщин из близлежащих деревень, неся церковные хоругви. По пути они сливались с другими ручейками-группами и все вместе текли в сторону Кастелло. Впереди шли пять матерей, одетые в траур, и, услышав взывающий колокольный звон, они, не в силах больше сдерживаться, разразились плачем. Старая Крусталления сорвала со своей головы чёрный платок и дала волю своему горю, а когда её голос срывался от усталости, другая женщина с соседней тропы, бившая себя в грудь и оплакивающая своего сына, подхватывала ее песнь.

На горизонте появились чёрные кудрявые облака, и солнце на мгновение пропало – перед ним прошло маленькое облачко, и мир потемнел; лица крестьян омрачились, людям стало страшно, и они ускорили шаг.




перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner