?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В какой степени большой писатель должен быть втянут в политику? Как и в какой степени политика должна отражаться в его творчестве? Эти вопросы как никогда актуальны в России, потому приводимый ниже перевод фрагмента уже упоминавшейся здесь книги Питера Бьена «Политика духа» (Peter Bien, Politics of the Spirit) хоть и относится непосредственно к Казандзакису, но может представлять интерес даже для тех, кто слабо знаком с творчеством писателя, ведь попытки как-то схематизировать (и неизбежно этим упростить) политические и философские взгляды любого крупного ума – популярное занятие во всех странах, а философские искания и политические метания Казандзакиса часто оказывались весьма схожи с теми, через которые проходили и проходят крупные отечественные литераторы.   

«То, что Иисус основал … это учение о свободе духа. Еще в Греции по этому предмету высказывались прекрасные мысли; многие стоики находили средство быть свободными под управлением тирана. Но в общем древний мир представлял себе свободу не иначе, как в связи с определенными политическими формами. … [Иисус] пробудил в мире сознание той истины, что родина это еще не все и что человек стоит и выше, и впереди гражданина».

Эрнест Ренан, «Жизнь Иисуса»


Политика или метаполитика?

Ни один живущий в Греции писатель не может избежать политики. Но одно дело, когда писатель интересуется непосредственно государственными вопросами, и совсем другое, когда его действительно можно назвать политическим. Я имею в виду такого писателя, который в большей степени интересуется социальными вопросами, который фокусируется на способах управления людьми, чтобы они могли жить в совместной гармонии и процветании. Да, Казандзакис интересовался социальными вопросами; он был вовлечен в политику на каждом шагу своего творческого пути – иногда по собственному выбору, иногда нет – и его книги заметно потеряют в своей привлекательности, если мы упустим то, как они отражают политические события. Тем не менее, было бы неправильно называть его политическим писателем в соответствии с вышеуказанным определением, ибо в сущности его не интересовало то, как людским массам посредством надлежащего управления достичь жизнеспособного существования. С другой стороны, отрицая то, что он был политическим писателем, нам не следует называть его аполитичным, ибо он никогда не игнорировал политическую жизнь. Как же нам тогда охарактеризовать Казандзакиса и его политические взгляды? Мы можем это сделать, описав их как «метаполитические»: он был вовлечен в политику по тем соображениям, что простираются за пределы политики к чему-то более важному.

Если основные тревоги Казандзакиса не были связаны с общественными вопросами, тогда с чем же? Ответ на этот вопрос лучше всего начать с одной забавной истории. 21-го апреля 1967-го года, в день государственного переворота, осуществленного Пападопулосом-Паттакосом, мне довелось оказаться в Афинах. На следующий день я навестил одну даму, что была вхожа в круг Казандзакиса и отличалась поэтической чуткостью, и мы договорились обсудить то, как семнадцатисложная строфа казандзакисовской «Одиссеи» звучит для утонченного уха его соотечественников. Мы рассматривали этот вопрос, когда в комнату вошел племянник этой дамы, молодой человек лет двадцати. Некоторое время он просто сидел, сохраняя вежливое молчание, и ждал, когда мы закончим, но затем вдруг встал и прервал нас замечанием, которое в итоге вылилось в настоящую тираду. «Как вы только можете в такой день рассуждать о стихосложении? – воскликнул он. – И как вы можете интересоваться Казандзакисом? Для нас (в смысле молодых) его работы мертвы и бесполезны!» Затем, указав на улицу, полную танков, он объяснил причину своего раздражения: «Казандзакис – лжец, лицемер. Он выставляет себя великим гуманистом. Он вроде бы льёт слезы по поводу политической деспотии, социальной несправедливости и экономической эксплуатации, но если проникнуть взором за эту внешнюю сторону, то становится очевидно, что ему нет дела до политических проблем, так как он является пленником собственной самовлюблённости, он равнодушен к судьбам других людей, ибо озабочен лишь абстракциями вроде бога и спасения. Какой смысл нам, молодым, чьё будущее вчера было перерезано слишком конкретными и земными событиями, какой смысл нам интересоваться подобными абстракциями? И почему грекам должно быть дело до какого-то эгоиста, который вследствие своей отчужденности от этого мира, сосредоточенности на своих внутренних переживаниях и отказе посвятить себя работе по улучшению общества, по сути не является греком, находится вне греческой традиции и, следовательно, бесполезен для греческих реалий?»

Тирады сложно опровергнуть логикой, а в данном случае особенно сложно, ибо этот молодой человек был прав насчет основных интересов Казандзакиса. Действительно, Казандзакис был одержим личным спасением; подходящим девизом для его трудов может служить тот, что он сам выбрал из дантова «Ада» (15.85): «Как человек восходит к жизни вечной» - спасая себя от смерти и отчаяния. Во всём этом тот юноша был прав. Его ошибка заключалась в предположении, что Казандзакис был политическим писателем, который при этом предал всё политическое – отсюда и обвинения во лжи и лицемерии. Если бы он в самом деле считал, что Казандзакис бесполезен для греческой молодежи в эпоху политического кризиса, он бы не разгневался, а просто проигнорировал бы его. Проблема в данном случае – как и в похожих обвинениях, с которыми Казандзакис сталкивался при жизни – заключалась в неспособности провести различие между политическим и метаполитическим писателем и, кроме того, в неспособности понять, что политические и метаполитические взгляды Казандзакиса симбиотичны. Его критики склонны анализировать его как двух разных людей – религиозного искателя и политика, упуская то, что первый не может существовать в отрыве от второго, ибо сам тот метод, используемый Казандзакисом для обретения личного спасения, есть политическая вовлеченность.

Фигуру Казандзакиса нужно рассматривать во всей её полноте. Его политические взгляды произрастают из его религиозного поиска, а его религиозный поиск – из политических взглядов. Он не бросает какое-либо увлечение, дабы перейти к следующему, но несёт в себе все свои прошлые увлечения в процессе накопления новых. Ключевое слово в его развитии не «изменение», но «непрерывность». Его национализм является продолжением его эстетизма, его коммунизм – продолжением его национализма, а его антикоммунизм произрастает из тех же компонентов, что обуславливали его коммунизм. И все его политические и метаполитические взгляды есть проявления определенного и непрерывного отношения к смерти, богу и буржуазии, определенных психологических потребностей и метафизической системы, которая придавала космологическое значение его мирской деятельности. Мы сталкиваемся с парадоксальной путаницей, не поддающейся логике, но именно в этом подлинный Казандзакис.

Поскольку истина заключается в этом парадоксальном единстве, худшим способом опровергнуть критиков Казандзакиса было бы разделить его надвое, как они и поступают. Вырывая его фразы из контекста, мы бы могли доказать, что он был скорее политическим, а не метаполитическим писателем, но такой вывод исказил бы истину и послужил бы лишь увековечиванию того недопонимая, что окружает Казандзакиса. Вместо этого нам следует осмыслить его синтетически. При такой попытке мы хотя бы будем вправе расставить приоритеты, заявив, что главными его интересами являются бог и собственное спасение; верно и обратное, возможно это извинит случайные отступления, в которых мы рассматриваем политические взгляды Казандзакиса, как если бы они являлись отдельной категорией. В любом случае, важно избежать тех недоразумений, что в прошлом спровоцировали так много обвинительных тирад в его адрес.

Существенное, случайное, непрерывность

Вовлечённость Казандзакиса в политику нужно проанализировать так, чтобы отделить существенное от случайного. Существенно здесь то, что эта вовлечённость отражает потребности наиболее глубокого, наиболее творческого уровня его личности. Под таким углом он напоминает собственного персонажа Одиссея, который путешествует дорогой сотрудничества, чтобы в конце пути прийти к пониманию его бессмысленности. Существенным является и то, что политическая вовлеченность была тем средством, благодаря которому Казандзакис реализовывал свой неполитический потенциал. А случайным же являлось то, как его вовлечённость отражает характерные события в Греции и за её пределами – факторы, внешние по отношению к его самым глубоким потребностям.

Это не всегда казалось ясным. Для многих наблюдателей (и подчас для самого Казандзакиса) он казался существенно увлечённым политикой - в противоположность собственному спасению был занят общественным благоденствием. Его деятельность сказывалась на его возможностях опубликоваться, делала его персоной нон-грата в Национальном театре, периодически отправляла его в добровольное изгнание и помогала ему с определением темы своих работ. Поносимый слева и справа, он раздражал все режимы, которые находили его слишком трудным для понимания. В то время как греческие коммунисты называли его декадентом, идеалистом, буржуа, мистиком, безнадёжно религиозным и защитником войны (коим он был), китайские коммунисты провозглашали его поборником мира (коим он не был), православная церковь пыталась преследовать его за атеизм, монархисты считали его большевистским подстрекателем, а один из участников подконтрольного коммунистам движения сопротивления заподозрил в нём тайного агента британской разведки. Как понимал это сам Казандзакис, «меня не может вытерпеть ни один режим – и это весьма справедливо, ибо я не могу вытерпеть ни одного режима».

Но Казандзакис не был пассивной жертвой этих нападок; часто он сам провоцировал их. Сложность заключается в том, что он, похоже, часто считал себя политическим писателем, тем самым побуждая других ожидать от него соответствующего поведения. Да, он ненавидел пропагандистское искусство и никогда не снисходил до того, чтобы писать в жанре соцреализма, несмотря на принуждение к этому; однако он нападал и на искусство для искусства, считая красоту за роскошь, которую наша эпоха не может себе позволить, и всегда считал, что художник должен быть предан идее, более того – быть агитатором - и, не колеблясь, публично высказывал эти взгляды. Например, в 1957-м году, когда один радиожурналист спросил его о взаимосвязи между литературой и политикой, Казандзакис ответил: «Оставаться невозмутимым стыдно. … Писатель … не вправе подавлять своё негодование или увиливать от ответственности. Он обязан бодрствовать, обязан не оставлять в покое свой народ». «Писатель сегодня есть воин, если он остаётся верен своей миссии». Подобные заявления делают его уязвимым к обвинениям в лицемерии, особенно когда они вырваны из контекста (как в данном случае).

Казандзакис также спровоцировал к себе неприятие (и сам это прекрасно понимал) еще и тем, что смешивал случайное с существенным, декларируя, что его жизнь состоит из различных этапов, каждый из которых подразумевает новые принципы. Его жизнь действительно состояла из этапов, но лишь в случайной степени и никогда – в существенной. Этот вывод прослеживается в его автобиографическом «романе» «Отчет перед Эль Греко», а также в его письмах. В 1923-м, вступая в свою «большевистскую стадию» (случайную, а не существенную), он писал своей первой жене Галатее: «Я был сторонником кафаревусы [сторонником чистоты языка], националистом, димотицистом [сторонником народного языка], филологом, поэтом, социалистом, религиозным фанатиком, атеистом, эстетом, и теперь ничто из этого меня не может больше одурачить». Здесь подразумевается то, что он, наконец, осознал свою преданность идеям большевизма. Спустя 13 лет, отказавшись от большевизма в пользу метакоммунизма, он подвел итог своим политическим убеждениям:

До 1923-го года, полный чувства и пыла, я принадлежал к лагерю националистов. …Приблизительно с 1923-го по 1933-й с тем же чувством и пылом я принадлежал к левому крылу. … Сейчас я прохожу через третью стадию (будет ли она последней?). Я зову ее свободой. … Я перестал отождествлять свою душу, своё спасение, с той или иной идеей. Я знаю, что идеи стоят ниже творческой души».

Это заявление вводит в заблуждение, ибо подчеркивает изменение вместо непрерывности – эта так называемая третья стадия существовала с самого начала, в сердцевине его национализма и левачества, которые она якобы заменила. И это заявление способствует неправильному представлению, так как выставляет частность сутью, тем самым упрощая сложность личности Казандзакиса.   

Очень жаль, что Казандзакис таким образом помог своим критикам, ибо он на самом деле прекрасно понимал тот процесс, благодаря которому его разнообразные интересы способствовали сохранению им целостности. Мы видим это в отрывке из «Зорбаса», в котором Казандзакис рассказывает о собственных переживаниях через образ Хозяина: «Став взрослым, я едва не заблудился, столкнувшись с понятием вечность, да и со многими другими, как-то: любовь, надежда, родина, Бог. С каждым осмысленным мною понятием создавалось впечатление, что я избежал опасности и продвинулся еще на один шаг. Но нет, я только подменял представление, называя это освобождением». Это полезное замечание, ибо оно трактует эти этапы как поверхностную шелуху, которая может неоднократно видоизменяться, тогда как существенное содержание личности Хозяина остаётся внутри него неизменным. Эти этапы, таким образом, правильнее рассматривать как кружение вокруг своего «я» - как изменение, окружающее непрерывность.

Только после того, как мы проведем различие между случайными изменениями и сущностным постоянством в Казандзакисе, мы сумеем осмыслить непрерывность его подлинного «я». Когда я говорю, что он оставался неизменным, я имею в виду не стагнацию, а скорее то, что в своём развитии он всегда нёс на себе своё прошлое. Подходящее слово тут «непрерывность», а непрерывность, как учит Анри Бергсон, это не инертность - это «последовательность без исключения». Д.Лоуренс говорит о человеческой личности, как о неизменном элементе вроде углерода, который тем не менее подвергается аллотропным изменениям, превращаясь в алмаз или уголь, в зависимости от условий. Это замечательно описывает и Казандзакиса; окончание его творческого пути было аллотропной модификацией начала этого пути. Определенные базисные акценты, психологические потребности и личностные особенности на этом пути оставались неизменными, и лучшим примером тут является его преданность свободе, которая, как я уже предположил, никогда не была неким третьим этапом, но всегда сердцевиной временных интересов к национализму, коммунизму, социализму и метакоммунизму, не говоря уже об эстетизме и буддизме.

Со стороны увлечения Казандзакиса могут показаться ослами, что бредут по периметру круга, вращая ирригационный насос. Подобно джойсовскому Леопольду Блуму он избрал самый длинный путь, чтобы найти кратчайшую дорогу домой. Его критики упускают из виду, что хотя он по сути не интересовался политическими движениями своей эпохи, он в то же самое время никогда не относился к своим политическим позициям ветренно, но отчаянно искренне, ибо только таким окольным путём он мог достичь метаполитической цели – «взойти к жизни вечной».

перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner