?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Стоя на пороге церкви, отец Яннарос смотрел, как приближается его паства, и сердце его неистово колотилось. «Настал благословенный час, - подумал он, - по этому дню будут судить о мире. Пусть Кастелло и жалкая деревушка – о мире будут судить по этому дню».
За хоругвями он теперь различил приближающихся мужчин с переброшенными через плечо инструментами – кирками, мотыгами, косами, вилами; они шли молча, опустив голову. Солнце ещё находилось в зените; высоко в небе, должно быть, дул сильный ветер, ибо немногочисленные облака рассеялись, и залитые светом горы сияли. Стервятники вновь взирали на то, как собираются люди; скоро все они станут падалью – думалось им своими птичьими мозгами, и они уже слетались, чтобы заточить свои клювы о камни. То, что мы, люди, называем войной за веру и родину, стервятники называют пирушкой; а того, кого мы зовём героем, они называют вкусным мясом.
Когда жители соседних деревень подошли, отец Яннарос раскрыл объятия и поприветствовал их:
- Добро пожаловать, дети мои, в дом Божий, под эту надёжную крышу, в это неприступное убежище. Укройтесь под крыльями Христа и не бойтесь, сегодня мучениям христиан придёт конец.
Церковный двор заполнился людьми, многие толпились на улице, гул нарастал, и несколько женщин в чёрных платках медленно затянули причитания. Старый Мандрас, его сыновья и трое остальных старост Кастелло встали в ряд перед священником, а позади них - растерянная деревенская беднота.
Все взоры в ожидании обращены были на отца Яннароса. Солнце падало прямо на поднятые лица и безжалостно освещало полные слёз глаза, запавшие щёки и морщинистые шеи. Один старик с распухшими от слёз глазами взмахнул своим посохом.
- Эй, отец Яннарос, - воскликнул он, - зачем ты вытащил нас всех сюда? Если хочешь что-то сказать, так говори. Мы на краю пропасти, мы съели всё, что можно съесть, последний пучок травы на горе – и тот съели. Мы выплакали все слёзы, что были у нас в мешках под глазами… Но что толку говорить? Слова, будь они прокляты, не вмещают боль человеческую.
Голос его треснул, и он в смущении зарылся лицом в платок.
Одна старуха сняла с головы косынку, и её седые волосы рассыпались по плечам; она подняла кулак, чтобы ударить себя в грудь и принялась было причитать, но стоявший рядом с ней ткач Стелианос схватил её за руку:
- Хватит с нас причитаний, тетя Мариора, хватит бить себя в грудь, положись на Господа.
- Я больше не могу, Стелианос, мальчик мой, - завопила старуха в ярости, оттого что ей не дали отвести душу, – нет, я больше не могу! Где этот Господь, о котором ты говоришь? Почему Он не сойдёт в Кастелло и не наведёт порядок? Он нужен мне здесь и сейчас! Стелианос, дитя моё, если Бог не помогает человеку, какой от него прок?
- Отец Яннарос есть представитель Бога в Кастелло, - вмешался Кириакос, который только что, взволнованный, вернулся из казармы, - замолчите! Говорить будет отец Яннарос, его устами будет говорить Господь. Прояви терпение, тётя Мариора.
Чуть поодаль Барба Танасис [1], деревенский знахарь, опрятный, хилый, с редкой седой бородкой, уже негодовал; он воздел руки, обрамленные широкими белыми рукавами, и, вперив в отца Яннароса угрожающий взгляд, тоже начал кричать:
- Два демона разделили Грецию, я точно знаю, два демона, будь они прокляты! Один красный, другой чёрный, но ни один из них не грек. Да простит меня Господь, отец Яннарос, но мне кажется, что ты задумал прогнать одного и открыть дверь для другого. И как нам тогда его прогнать, а? Кто его прогонит? Когда мы уже, наконец, освободимся от двух этих демонов, чтобы стать хозяевами в собственном доме? Неужели нельзя отдать Грецию в руки греков?
- Молчите! Молчите! – послышались крики. – Говорить будет старец.
Отец Яннарос перекрестился и одним прыжком взобрался на каменную скамью рядом с дверью церкви.
- Тише, дети мои, - воскликнул он, - тише! Я вернулся издалека и не с вершины горы, но от самого Господа. Выслушайте меня, у меня для вас важная весть – это не я сейчас говорю, но Бог. Я распростерся на полу церкви, взывая к Господу, чтобы он сжалился над нами, ибо мы погибаем! Я плакал, умолял, сетовал, и вдруг мой разум пронзило болью – я, червь, угрожая, возвысил свой голос на Господа. И Господь сжалился надо мной, и сверху раздался голос: «Идём!» - «Куда, Господи?» - «Ступай по моим следам, куда бы они тебя не привели!» Он пошел вперёд, и я последовал за Ним словно пёс. Он направился на гору, за ним и я, так мы достигли лагеря мятежников…
- Не кричите! Не тряси ты своим кулаком, Мандрас, а вы все – не расходитесь! С вами сейчас говорит Господь, проявите к нему уважение! Я есть уста, а Он – голос, так послушайте!
- Мы достигли лагеря мятежников, Господь остановился, открыл Свои уста, но никто Его не слышал, только я. Он подсказывал, а я брал его слова и разговаривал с мятежниками.
Отец Яннарос на мгновение умолк и вытер краем рукава свой вспотевший лоб. Он весь дымился, горел и сейчас впервые почувствовал, что все его слова, обращенные к людям, были правдой – всё случилось именно так, просто прежде он этого не понимал. Всё это время он касался языков пламени, что окружали его тело, и теперь он знал, что то было не пламя – то был Бог.
- И что дальше? - раздражённо сказал старый Мандрас. - Оставь громкие слова, поп, мы сыты ими по горло. Что ты обсуждал с краснобереточниками? О чём договорился? Я боюсь тебя, отец Яннарос, ты легко воспламеняешься. Как бы не спалил ты нашу деревню!
- Не спали нашу деревню, отец Яннарос! Не спали нашу деревню! – раздались крики, толпа заволновалась и заколыхалась подобно морским волнам.
Отец Яннарос поднял руку, толпа затихла, и вновь раздался его низкий голос:
- Дети мои, священен миг, когда народ достигает края пропасти и вдруг, видя перед собой пропасть, протягивает руку и хватается за одеяние Господа. Кастелло протянула свою руку, схватило одеяние Господа и спасение пришло!
- Слова, слова, слова! – взвыл старый Мандрас. – Говори открыто, что ты там замыслил со своим предателем-сыном? Кто-нибудь, позовите капитана, нам грозит опасность! А теперь ты послушай меня, отец Яннарос, взвесь всё хорошенько прежде, чем вручать на блюдечке ключи от Кастелло. Ты слышишь, отец Яннарос? Вы слышите, кастеллианцы и соседи? Вот что я хотел сказать. Вы слышали одного, слышали другого – теперь вам судить!
- Он прав, старый Мандрас прав!
- Отец Яннарос прав, - раздались другие голоса. – Хватит, довольно!
Отец Яннарос размахивал руками и топал ногами, словно танцуя на каменной скамье; он ощущал повсюду вокруг себя присутствие Бога, который сжигал его подобно огню. Кого ему было бояться? Внутри него металась всесильная душа.
- Дети мои, - воскликнул он, - великая боль и страх навалились на нас, воспряньте же! Мы превратились в отару овец, и каждый день мясник отбирает нескольких на бойню – доколе? Восстанем же все вместе! Вот что Господь наказал мне сказать вам – восстаньте!
Он повернулся к Кириакосу, который потихоньку к нему приблизился и смотрел с открытым ртом и горящим взором.
- Кириакос, дитя моё, - сказал он, - ступай в алтарь и принеси мне со святого престола Евангелие, оно тоже отправится с нами!
- Мы уже восстали! - крикнул медник, размахивая высоко над головой своей дубинкой. – Вперёд, ребята!
Но старый Мандрас оттеснил толпу и повернулся к выходу:
- Те, кто ещё верен, - воскликнул он, - идёмте со мной. Пойдёмте и донесём капитану обо всём, что мы тут видели и слышали. Отец Яннарос устроил нам ловушку!
С этими словами он пошел со двора; за ним устремились его сыновья, другие старосты с домочадцами; он повернулся к людям, что бушевали, не зная, чью сторону занять.
- Братья, если вы верите в Христа, - крикнул он, - не дайте мятежникам сунуться в нашу деревню! А ты, отец Яннарос, погоди, мы с тобой рассчитаемся!
Сказав это, он вышел и со своими людьми поспешил в направлении казармы.
Но отец Яннарос распростёр руки, чтобы обнять толпу; солнечный свет упал на его бороду и распущенные волосы; с его макушки поднимался пар:
- Если вы верите в Христа, дети мои, то постойте, выслушайте меня! Я точно знаю, что мятежники решили напасть сегодня, в Великую Субботу, чтобы войти в Кастелло и всё здесь сжечь и истребить, дабы и камня на камне не осталось. Лишь одна у нас надежда – примирение... Парни спустятся, но никого не тронут – они поклялись в этом, они проявят уважение к нашей жизни, чести и имуществу, и мы вместе, все вместе, побратавшись и примирившись, отпразднуем Воскресение. Да будет благословенно имя Господа, дети мои, Кастелло станет предводительницей, прокладывая путь к примирению. Пути Господни неисповедимы, и кто знает, возможно, эта скромная деревушка положит начало спасению Греции!
Взгляд его блуждал по людям, а ряса колыхалась подобно крыльям.
- Дети мои, в этот самый миг, когда я обращаюсь к вам, - воскликнул он, - подле меня стоит довольный Господь. Никто из вас Его не видит, но я, священник, вижу Его. Доверьтесь Ему. Промеж двух демонов, позади двух демонов, красного и чёрного, Господь прокладывает путь и подаёт нам знак: идёмте!
Люди вздрогнули; пять матерей разглядели на скамье, справа от священника, сияющий свет, белый хитон и два сверкающих глаза.
В этот миг раздался дикий крик, и бледный ошеломлённый Кириакос одним прыжком перемахнул порог церкви.
- Братья, - закричал он, задыхаясь, - Богородица плачет!
Толпа взревела и побежала к Кириакосу, окружила его, набросилась на него. Он прислонился к стене, изо рта его капала пена.
- Что ты сказал, Кириакос? – взвыли люди. – Говори яснее! Ты видел Её? Ты видел Её?
- Она плачет, я видел Её! Я зашел взять Евангелие, и когда приблизился к иконостасу, поднял глаза… Я поднял глаза, чтобы преклониться, но что я увидел? Из глаз Девы Марии скатились две крупные слезы! Она плачет, плачет! Идите и взгляните сами! Не задавите меня! Идите и взгляните сами!
Отец Яннарос спрыгнул со скамьи, дабы лучше расслышать Кириакоса; он наклонился вперёд и начал локтями прокладывать себе путь в церковь. Он знал, что Кириакос был слегка сумасброд, но ведь Её милость и в самом деле творила чудеса – возможно, Она почувствовала, что Её деревне грозит опасность, и залилась слезами.
- Потеснитесь, потеснитесь, - кричал он, - что вы рычите и таращите глаза? Она же мать и переживает за своих детей, вот и плачет. Потеснитесь!
- Мы хотим посмотреть! Увидеть! – вопили люди. - Потрогать!
И старая Крусталления сорвала со своей головы чёрный платок.
- Богородица, - завизжала она, - ты мать, и я мать, дай мне испить твоих слёз, чтобы набраться силы!
И с этими словами она издала громкий вопль и лишилась чувств; другие старухи, её товарки Мариго, Христина, Деспина и Зафиро, подхватили её и тоже начали визжать.
Отец Яннарос, наконец, добрался до порога церкви, распростёр руки и загородил ими вход.
- Постойте, - приказал он, - никому не входить, вы мне разломаете скамьи, канделябры, Гроб Господень! Ждите здесь, и я вынесу икону!
Но его никто не слушал, раздались яростные крики, крики и рыдания:
- Чудо! Чудо! Хотим увидеть чудо!
Отец Яннарос развернулся, гневно вскинув руки в воздух.
- Какое ещё чудо? – крикнул он. – Это не чудо, хватить орать! Чудом было бы, если бы Богородица, увидев нашу боль, голод и невзгоды, не заплакала! Стойте, говорю вам, не толкайтесь! Эй, Андреас, встань у двери и никого не впускай!
Отец Яннарос вошёл внутрь, сердце его бешено колотилось; ему уже доводилось видеть чудо, однако он всё равно не мог к этому привыкнуть и дрожал – легче было бы увидеть перед собой льва, чем чудо, в тысячу раз легче, ибо за чудом стоит Бог, с чудом Он спускается с небес, и отец Яннарос до сих пор не в силах был выдержать Его грозное дыхание.
Он продолжил путь, но колени его подкосились; сейчас я увижу Деву, подумал он, Она сойдёт со своей иконы и встанет на плиты перед иконостасом, в слезах… Как подойти к ней? Как схватить, поднять Её священное тело и отнести к людям?
Сквозь решетчатое окошко алтаря лился слабый свет, тихо мерцала позолоченная Гробница, и украшавшие ее дикие цветы источали изумительное благоухание, а во дворе бушевала и ревела толпа, накатывая волнами на Андреаса, дабы проникнуть внутрь.
Неистовые вопли придали отцу Яннаросу мужества, и он сделал несколько медленных, нерешительных шагов, не сводя взора с иконостаса. Вдруг он замер, у него перехватило дыхание: голубая вспышка прорезала тьму внутри алтаря. Колени отца Яннароса подогнулись, а с его сжатых иссохших губ сорвался сдавленный, запинающийся голос:
- Помилуй, Девоматерь, помилуй! Не ослепляй меня!
Но через мгновение он добавил:
- Позволь узреть Тебя! Позволь узреть Тебя, и пускай я ослепну!
Он пошарил рукой, ища опору, чтобы не упасть, но не успел схватиться за скамью; ревущая толпа смяла и растоптала Андреаса и хлынула в церковь - Гроб разлетелся на куски, Христос вывалился на пол; Кириакос наклонился, чтобы поднять Его, но на него рухнул один из двух деревянных канделябров. Кровь заструилась из головы Кириакоса и закапала с его длинных засаленных волос, но он не чувствовал боли. Он поднял руки к иконостасу и воскликнул:
- Смотрите, братья, смотрите! Она плачет!
Все вытянули шеи, плачущая Богородица вошла в глаза каждого. И тут толпа пала на колени, загрохотали плиты церковного пола, и вдруг свет потускнел, послышался гром, небо заволоклось облаками, и в полумраке церкви засияли жёлтые лица крестьян, со впалыми щеками и вытаращенными глазищами; то были не лица, то были черепа – плоть  растаяла, явив на свет кости.
На некоторое время воцарилась глубокая тишина, слышно было лишь биение сердец, и вдруг поднялся громкий неразборчивый гул – одни плакали, другие с воплями катались по полу, третьи страстно, хрипло и нестройно затянули псалом: «Спаси, Господи, люди Твоя...»
Кириакос с лицом и шеей, забрызганными кровью, разражался то диким смехом, то рыданиями, словно разум его помутился.
Отец Яннарос стоял, широко раскрыв глаза, и молча смотрел на икону. У него сжалось сердце и перехватило в горле, он не мог дышать. Он сделал еще шаг к Богородице, привстал на цыпочки, приложился губами к Её глазам, поклонился, но тут же в отчаянии отшатнулся – губы его остались сухими. «Мне недостаёт веры, - подумал он, - мне недостаёт веры, потому я не вижу. Все видят, а я нет».
Обездоленные матери сорвали со своих голов чёрные платки и ринулись к иконе. Они с визгом сражались перед иконостасом за то, чтобы первой встать перед Девой. Старая Крусталленья с криками отпихнула остальных кулаками, развернула свой платок и вытерла им глаза Богородицы, а затем завязала эти слёзы в узелок и спрятала платок на своей груди.
- Её глаза вновь наполнились слезами! – крикнула другая старуха и тоже развернула свой платок, чтобы утереть Богородице слёзы. – Твоим слёзам нет конца, Девоматерь! Женщины, не кричите, не толкайтесь, слёз хватит на всех.
Было жарко, каждый горел и обливался потом. Изящно вырезанный иконостас задрожал от навалившихся на него людей и уже начал трещать. Испугавшись, как бы его вовсе не обрушили, отец Яннарос, залез на скамью, снял икону и сжал ее в объятиях.
- Дети мои, - воскликнул он, - час настал, идёмте же, во имя Господа!
- Пусть впереди пойдёт Богородица, - раздались голоса, - пусть Она идёт впереди, и мы последуем за ней, куда бы Она нас ни повела!
- Расступитесь, расступитесь, дети мои, дайте пройти! – кричал отец Яннарос, подняв тяжёлую икону настолько, насколько ему позволяли силы. – Я чувствую – вот этими  своими руками – что Богоматерь спешит!
- Куда мы идём, отец? - спросило несколько стариков, которые уже пришли в себя после священного опьянения. Сейчас они услышали, как из казармы донёсся звук горна, и их разобрал страх.
- Дети мои, не я Её веду, - ответил отец Яннарос, пошатываясь под тяжестью иконы, – не я Её веду, но Она ведёт меня. Клянусь вам, это Она ведёт меня! Идёмте же следом!
Он перешагнул через порог; солнце уже миновало зенит, и небо снова заволоклось чёрными облаками. На лик Богородицы упали крупные капли тёплого дождя, смешавшись со слезами, и Дева теперь рыдала, не переставая.
Отец Яннарос прислонил икону к дверному косяку, склонился над глазами Богородицы, поклонился им, и его губы и борода сделались влажными. Он больше не спрашивал, слёзы ли это или дождь, не сон ли всё это. Он ни о чём не спрашивал; он чувствовал, как из иконы в его руки, грудь, колени, во всё его тело вливается великая сила. Что это была за сила, какая юность, какое пламя! Он перекрестился. «Прости меня, Господи, - прошептал он, - но, сдается мне, скинь я сейчас рясу – под ней явились бы крылья, и я бы взлетел. Что мне до казармы и капитана, солдат и мятежников? Вперёд!»
Он снова поднял на руки Богородицу и обратил Её лик к казарме; позади него текла ревущая толпа. Икона задрожала в руках старца; к нему бросилось несколько юношей, выхватили её у него из рук и устремились вперед. Они бежали; воистину, это не они несли Богородицу, но Она несла их. Вскоре их оттолкнули другие, выхватили икону из их рук и тоже побежали вперёд. А промокшая Дева, с глубокой раной на лице, улыбалась и колыхалась на бурных людских волнах подобно фрегату. Людское море текло вперёд, неся свою Госпожу. Открывались двери, из которых выходили взъерошенные женщины; они смотрели на промокшую от слёз Богородицу и с воплями и плачем присоединялись к толпе. Распухшие от голода дети, с позеленевшими животами и тощими ножками, - высыпали и они, спеша за толпой и стуча своими костылями о камни.





[1] Приставка «Барба» означает не имя, но, дословно, «дядя», «папаша». Я, как и переводчица романа на английский, оставляю здесь эту приставку без перевода, так как подобное фамильярное обращение к старшим и более знатным допустимо в Греции, но по-русски звучит диковато. – прим.перев.



перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner