?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

«Какой роман моя жизнь!» - это знаменитое восклицание Наполеона вполне может быть применимо, с поправкой на масштаб, и к жизни Никоса Казандзакиса, исколесившего практически весь цивилизованный мир (кроме Америки), причём не в статусе современного туриста – живя в гостиницах по путёвке и отправляясь на групповой осмотр достопримечательностей – но всякий раз плотно знакомясь с местной культурой и её деятелями самого высокого ранга. Огромное творческое наследие писателя, плоды его размышлений и многочисленных, разносторонних и парадоксальных путевых впечатлений так и просились сюжетом для какого-нибудь романа. И вот теперь этот роман, наконец, написан.
Путешественник и сирены

Но неверно будет считать его своего рода биографией писателя, хотя автором при написании использовалась зарубежная периодика и другие источники, ранее не переводимые в России (но в немалых количествах переведённые мной, в том числе и в этом журнале), а прототипами многим героям послужили реальные лица. Просто Казандзакис в своём творчестве и публицистике, да и всей своей жизнью практически идеально живописует всю палитру идей, исповедуемых западными интеллектуалами первой половины XX века – именно эти идеи, их столкновения, последствия и спокойно-отчуждённый анализ образуют сердцевину книгу.

Вскоре после провозглашения в России Страны Советов представители творческой интеллигенции Запада начали с восторгом аплодировать становлению большевистского государства, даже не видя его воочию. А уже в конце 1920-х – начале 1930-х годов десятки писателей, среди которых были и именитые, и не очень известные, стали гостями той самой загадочной и манящей для них Страны Советов. Вернувшись домой, эти деятели культуры привезли ворох самых радужных впечатлений. Для кого-то это была дань модным веяниям эпохи, для кого-то – поза, для кого-то – способ получения преференций в виде огромных тиражей в СССР или таких негласных, но всем очевидных подарков от красного Кремля, как обильные средства на издание европейских газет и журналов.

Но, помимо вполне ангажированных леворадикалов, чьи книги сегодня никто и читать не будет в силу их художественной бедности, среди поклонников русского коммунизма были и люди, казалось бы, искренние и при этом ослепительно одаренные. Неужели они сумели не разглядеть очевидных трагических моментов, сопутствовавших становлению нового государства? И, если все-таки разглядели, тогда что же послужило причиной их славословий в адрес обитателей Кремля и проводников коммунистической идеи на местах? Действие романа начинается с описания путешествия греческого писателя и поэта, интеллектуала и мистика по России периода НЭПа и ближайших после него лет. Чем обернутся его поиски новой духовности?

«В этом старом доме, одиноко стоящем на берегу моря в окружении кипарисов и лимонных деревьев, я, тоже одинокий, добровольный затворник, укрылся ото всех, кто мне дорог, чтобы завершить, быть может, главный труд своей жизни.

Я всегда знал, что долг человека – не преодолеть обезьяноподобного предка в себе, но преодолеть и самого человека – ради восхождения к Богу.

Природа дала нам великий пример: обращение гусеницы в бабочку. Что может быть загадочней, прекраснее, страшнее, чем это полное перерождение, чем эта смерть существа ползающего во имя жизни крылатого.

Смерть – воскресение – вознесение. Именно так. Тайна, что пленяла и завораживала еще древних: не случайно на родном моем языке Ψυχη – душа – порой, еще и «бабочка».

Гусеница qua гусеница умирает – ее останки пребывают в гробу-коконе – в урочный час кокон трескается, открывается гробница – слабое создание вылезает на свет Божий, расправляет крылышки и – наконец – взлетает.

Вот чего хотел бы я для человека.

Но человек – существо трагически-двойственное; земля и небо борются в нем: отец-небо зовет к себе, а праматерь-земля не отпускает.

Есть люди земли – подобно свиньям глядят они вниз, в свое корыто, подобно козлам входят в раж от похоти. В этом нет вины – такова их природа: плоть главенствует в них; и по-своему они счастливы. Их счастье похоже на теплый, уютный и вонючий хлев.

Есть люди неба – единицы, избранные, ученые, философы – подобно облакам парят они в недоступной другим вышине. В этом нет заслуги – голос плоти в них слишком слаб. Они тоже счастливы. Их счастье похоже на чистый разреженный воздух в горах.

И есть все остальные, огромное большинство – те, кто всю жизнь скитается меж небом и землей. Они похожи на листья,  несомые ветром, что кружатся, то опускаясь, то взлетая, и наконец – неизменно – падают, становясь перегноем, а значит – землей. Возможно ли счастье для людей-листьев? Разве что, преодолевая законы нашего мира, подняться как можно выше, взлететь хоть на миг, прежде чем сойти в землю.  

Всю жизнь дух и плоть боролись во мне, попеременно добиваясь – каждый – кратковременного успеха, но никогда – окончательной победы. И, обрекая себя на добровольное одиночество в доме на берегу моря, я надеюсь изо всех сил, что дух восторжествует. До тех пор, пока не приплывет за мной ладья Харона, я буду бороться – со своей природой, с миром, с богами. Бороться единственным доступным мне способом – моим пером.

Все, что я писал, всегда было на один шаг, на одну ступеньку выше реальности, с ее правдой и ложью, ибо художник за суетой обыденного видит вечные символы, а «реализм» есть не что иное, как опошление вечного, оскорбительная карикатура на него.

Возвышая, одухотворяя реальность, я создавал миф – эта склонность досталась мне от далеких предков, творивших в те прадавние времена, когда боги не гнушались участвовать в людских делах, но сходили с Олимпа, брались за меч, впрягались в плуг, а порой – любили дочерей человеческих.

Я не знал большего счастья, чем те часы, когда кровь моя претворялась в чернила, изливалась на белый бумажный лист, даруя жизнь новым ликам, образам, новым мирам. В такие часы я был землей, в которой прорастало зерно, я кричал от боли, как рожающая в муках женщина, я мычал от радости, как отелившаяся корова. И я молил судьбу только об одном – чтобы созидательные силы не пресеклись во мне…»

География романа обширна – Берлин, Париж, Москва, российская глубинка, Афины, Крит, Македония, Бавария; героя вдохновляют картины природы и местный колорит; трагическое и смешное нераздельно сплетены в его воспоминаниях. За реальностью он пытается «прозревать сущность», чему способствуют некие мистические озарения – то ли сны, то ли грезы, вплетающиеся в яркий, живой и «дышащий» повествовательный текст и дающие ключ к разгадке этой самой «сущности».

За ночь море успокоилось; солнечным утром, тихим и нежным, мы прибыли в Афины. Оставили пожитки в гостинице, переоделись и уже через час взошли на Акрополь.

Сколько бы ни поднимался я сюда, всякий раз это – Восхождение, ибо неизменно испытываю я священный трепет; должно быть, то же чувство владело Ламбракисом: он наклонился и погладил блестящие камни, отполированные за тысячелетия бесчисленным множеством ног.

Мы миновали ослепительно-белые Пропилеи, и перед нами, во всем своем величии, во всей чистоте, стройности и гармонии предстал Парфенон; слезы счастья и гордости навернулись нам на глаза.

Сквозь строгий ряд дорических колонн синело небо, гулял легкий ветер, и такое согласие царило меж воздухом и храмом, что казалось: храм готов взлететь, и облака удержат его на своих мягких перистых крыльях.

Мне хотелось раствориться в пронизанном солнцем воздухе, рассеяться – так, чтобы дух мой вечно обнимал Акрополь, и атомы, из которых прежде состояло мое тело, проникли в расщелины древних камней, прилепились к иголкам одинокой сосны и остались бы здесь навеки.

В этот ранний час лишь несколько иностранцев бродило вблизи Парфенона: какая-то дама, задрав голову, в лорнет разглядывала метопы и остатки фронтона; девочка в бархатной пелеринке присела, собирая кусочки мрамора; пожилой осанистый мужчина, отец семейства, тыча вверх тростью, что-то объяснял даме; они не испытывали никакого трепета – они осматривали достопримечательности. Ламбракис покосился на них неодобрительно. Улучив мгновение, когда никто кроме меня не мог его увидеть, он дотронулся до колонны своими заскорузлыми пальцами; «знаешь, она теплая», – сказал он и, как к святыне, приложился губами. Потом, склонив голову, долго стоял у подножия храма, что-то бормотал, тихонько, себе под нос, – мне казалось, я слышу его монолог:

«О, величайшее творение человеческого разума и души, подвиг воли и таланта, о, праматерь культуры, обитель света, единство числа и музыки, о, торжество духа, гимн, высеченный из камня, сияющее совершенство, – да пребудешь ты вечно, да пребудешь во веки веков.

Двадцать четыре столетия стоишь ты, взирая на человечество и словно вопрошая: достойны ли потомки своих пращуров – тех, кто создал тебя. Двадцать четыре столетия не получаешь ты ответа. Но, клянусь, придет время, когда…»

Впрочем, его слова были, конечно, иными. Я оставил его одного и, отойдя к невысокой стене ограждения, глядел на раскинувшийся внизу город: на изящные особняки напротив Иродиона, на красные черепичные крыши прильнувших к холму Акрополя домиков, на развалины древней Агоры.

И внезапно я услышал гул многотысячной толпы, крики осликов, скрип повозок, звон бронзовой посуды – Агора ожила и зашевелилась; торговцы расхваливали свой товар, смеялись женщины, сдержанно, с достоинством спорили мужчины; мелькали туники, хитоны, пеплосы, и вдруг множество ног в плетеных сандалиях устремилось на главную площадь: люди спешили – послушать… – кого? – не Сократа ли?

Светозарный дух Аполлона витал передо мной – и дикий буйный дух Диониса; слепая тень Гомера, спотыкаясь, брела вдоль колоннады; тяжко звенело оружие, скрипели снасти далеких кораблей, гремели речи ораторов; и с мудрой бесстрастностью взирала с небес богиня, давшая имя великому городу.

Всё жило в вечности, и каждый миг был вечностью, всё было бессмертно – до тех пор, пока человеческий род способен хранить память о прошлом.

Вдруг Афины моего воображения словно бы вздулись, лопнули, расплескались – на всю Элладу, и далее, далее – на весь мир, на всю Вселенную. Герои мифов смешались с живыми людьми, история – с вымыслом, сказка – с былью: всё двигалось, дышало, звучало, существовало – одновременно и всегда. Все легенды, что помнились с детства, все предания античного мира, все рассказы о событиях и людях, все понятия, символы, рожденные культурой Эллады и ставшие неотъемлемой частью моей души. Это было такое яркое озарение, такое громкое звучание, что я едва не закричал. Бог мой, что за богатство, что за несказанное богатство – и оно принадлежит мне, всем, любому, кто готов принять дар, ибо

Вечно течет Гераклита река, неизменно меняясь,

И быстроногий Ахилл не догонит никак черепаху,

Просит Царя Диоген: отойди и не засти мне солнца,

Чашу последнюю пьет, улыбаясь, мудрый Сократ.

Гнев Ахиллеса, Пелеева сына, глухой лишь не слышит,

Плач Андромахи по Гектору тридцать веков не смолкает,

И за улыбку Елены всё гибнет великая Троя,

Грозный коварный подарок недальновидно приняв.

Звонко оружьем гремит беспощадная стойкая Спарта:

«Иль со щитом и с победою, иль на щите – бездыханным»,

Вечно спартанский ребенок молчит, прогрызаемый лисом,

И на пути в Фермопилы встал вечный страж – Леонид.

По виноцветному морю плывет Одиссей на Итаку,

Демоса ропот в Афинах смиряет Перикл благородный,

Злую судьбу заклиная, судьбы не избегнуть Эдипу,

Снова и снова бесстрашно к Солнцу взмывает Икар.

Басни Эзопа на всех языках перепели поэты,

Славы Гомера достичь до сих пор никому не случалось,

Мира устройство – для нас и поныне «пещера Платона»,

Врач Гиппократову клятву дает уже тысячи лет.

Любо вести нам родство от когорты богов-олимпийцев:

Дух Аполлона несет, лучезарный, нас в горние выси,

Дух Диониса в нас буйную темную будит стихию,

И не предтеча ль Распятому – гордый титан Прометей?

Мысли мои текли гомеровским семнадцатисложником, и череду строк, каждая из которых наикратчайшим образом выражала бы целый эпизод или символ, или доктрину, можно было продолжать бесконечно.

Афины, колыбель современной Европы. Здесь, именно здесь родился европеец – такой, каким мы его знаем сейчас. Здесь родились философия и политика, цивилизация и культура, здесь мысль обрела строгие и стройные формы; отсюда, из этой земли, из этой почвы темная восточная мистика зачерпнула Платоновой мудрости и лишь потому смогла покорить сердца миллионов. Афины больше не принадлежат нам, эллинам, – они принадлежат всему человечеству, и все же, когда мы прощались с Парфеноном, я невольно сказал: «Господи, благодарю за то, что создал меня греком». И Ламбракис тихо, молча пожал мне руку.

Но, мистик в творчестве, в жизни Костас оказывается осмотрительным реалистом и в критических ситуациях заменяет поступок бездействием, которому неизменно находит оправдание. Что бы ни случилось, даже насильственная смерть близких людей – он глядит на события отстраненно и «беспристрастно». Свою отстраненность герой объясняет тем, что, когда его душа «сталкивалась с чем-то, чего не могла принять, а рассудок подсказывал, что это нужно принять, на помощь ему спешили стройные шеренги умозаключений».

Журналистка Катрин из русских эмигрантов, с которой его связывает случайный роман в Канне, говорит ему, что он «путешественник», который «приехал, посмотрел, полюбовался, решил, что всё охватил, всё понял, – и домой, – туда, где ваша настоящая жизнь...»

Ну, а «сирены»... это манящие героя «великие идеи».

Его божество – бергсоновский «élan vital», жизненная сила, что толкает материю вперед и вверх – и ради этого божества «никакие жертвы не могут быть избыточны».

Восхищаясь Лениным и Муссолини, он считает: «уж лучше новые агрессивные режимы, чем гнилое болото», – считает до тех пор, пока трагические события не коснутся его родной Греции.

Взгляды главного героя далеки от гуманистических и способны вызвать у читателя острое неприятие – однако, они весьма характерны для своего времени; ныне эти опасные взгляды вновь становятся популярны.

Но, написанный от первого лица, роман не дидактичен, – ибо неоднозначна личность героя-рассказчика, – и предоставляет читателю право судить обо всем самому.

Роман «Путешественник и сирены» в настоящий момент готовится к изданию. С некоторыми его фрагментами можно ознакомиться на авторском сайте Елены Колмовской http://kolmovskaya.com/. Наиболее репрезентативные его фрагменты (в связи с его неотъемлемой связью с тематикой данного журнала) будут периодически приводиться в последующих постах. Другие работы Елены Колмовской, так же отличающиеся сочетанием прекрасного языка с глубокой проработкой исторической канвы, можно приобрести как в крупнейших книжных магазинах Москвы, так и посредством Интернет-магазинов, например Ozon.ru.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

September 2017
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner