?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

III.

С падением Константинополя в 1453-м году центр византийской культуры сместился на Крит, один из немногих аванпостов Запада, оставшихся в Восточном Средиземноморье. В течение следующих двух столетий, до момента завоевания его турками, именно через Крит эта культура передавалась в Италию и на Запад. «В возрождении античных гуманитарных наук на Западе, - пишет один специалист, - большую роль сыграли критские литераторы. С начала пятнадцатого века … на удивление большое число критских интеллектуалов распространились по территории Средиземноморья - от Сирии на Востоке, до Испании на Западе. Эмигрировав в Западную Европу, критяне занимали должности преподавателей в ведущих университетах, копировали манускрипты для покровителей искусств практически каждой романской страны и были тесно связаны с быстрым развитием греческой печати в Венеции и в других местах». Но Крит преуспел не только в качестве передатчика унаследованной культуры; когда на остров пришла византийская культура, она была трансформирована по лекалам, присущим именно Криту, что отчётливо видно в критском религиозном искусстве, которое внедряет в стилизованную византийскую традицию определённые натуралистические новшества Западного искусства и тем самым порождает удивительные новые формы. В шестнадцатом веке на острове имелось более восьмиста расписанных фресками церквей и монастырей, и критские художники работали по всей территории современной континентальной Греции – на горе Афон и Метеорах, а также в других крупных центрах. Из их работ сохранилось немногое: суровость критской жизни всегда была плодотворной для создания произведений искусства, но никогда – для их сохранности. Возможно, это одна из причин, по которой так много критских художников уехали на чужбину. Эль Греко, величайший из них, по слухам учился у Михаила Дамаскина, мастера критской школы, и существуют свидетельства, что он уехал в Венецию не раньше, чем выучился технике этой школы.
Икона Михаила Дамаскина

Мы, несомненно, можем найти даже в его зрелых работах всю ту же причудливую комбинацию натурализма и стилизации, традиционных образцов, вдохновлённых гением автора. Примечание: Глядя в Лондонской Национальной Галерее на портрет святого работы Эль Греко, Йоргос Сеферис проникся убеждением, «что натурщиком для этой картины, должно быть, служил критский лодочник». А два мазка кистью на плече, добавил спутник Сефериса, «подобны критским пятнадцатисложным строфам». – Сеферис, «О греческом стиле: Избранные эссе о поэзии и эллинизме».  
Портрет святого Петра
Также и в литературе, наиболее выдающиеся критские работы представляют собой сплав двух традиций, греческой и итальянской. Шедевр критского Ренессанса, «Эротокритос» Винченцо Корнаро, берёт типовую итальянскую любовную историю и превращает её в произведение, полное очарования и оригинальности. Действие поэмы разворачивается в Афинах, но на всём её протяжении прослеживается критский патриотизм поэта, а язык её удивительно находчив, и в нём легко прослеживается критский диалект, который «отличается от афинского греческого не меньше, чем речь графства Голуэй от Би-Би-Си», как отмечает Патрик Ли Фермор во введении к «Критскому беглецу». Особенность критского диалекта отмечалась путешественниками и ранее. В 1837-м году англичанин Роббер Пэшли с удивлением заметил: «Хотя мне казалось, что я вполне знаком с современным греческим языком, однако, высадившись на Крите, при разговоре с первым же критским крестьянином я обнаружил, что всё равно был весьма далёк от понимания его языка; и особенностей этих было так много, что мне пришлось потратить не одну неделю на то, чтобы попытаться ознакомиться с ними». - «Путешествуя на Крит».
Обложка ЭротокритосаЭротокритос и Аретуса

В Новое время «Эротокритос» был наиболее популярным произведением греческой литературы; на Крите до сих пор можно найти пастухов, которые способны по памяти процитировать эту поэму размером более 10 тысяч строк. Её диалект вполне бы мог стать национальным языком Греции, если бы не турецкое завоевание, – к большому неудовольствию историков греческой литературы, которые часто относились к ней с пренебрежением за её простонародный язык и популярность. «Эротокритос» «на протяжении двух столетий остаётся любимой книгой греческого народа. …Лишь с началом [первой Мировой] Войны и распространением газет и массовых развлечений индустриальной жизни её популярность пошла на убыль. …И всё это время она была объектом непрекращающихся нападок со стороны историков греческой литературы, которые помимо вопроса о её неподобающем [т.е. народном] языке, питали к ней отчасти завистливое презрение, каким интеллектуалы удостаивают бестселлеры», - Джон Маврогордато во вступлении к английскому изданию «Эротокритоса» в 1929-м году. Превелакис, видный критский писатель, добавляет, что этот эпос «как в части духовной атмосферы, так и в части поэтической формы, по-прежнему жив на Крите. «Эротокритоса» … на острове по-прежнему знают наизусть. Пастухи в горах в своем одиночестве находят утешение в цитировании сотен его строк. … Я сам вспоминаю владельца одной кофейни в Ретимно по имени Кладос, который каждый вечер собирал своих приятелей из числа солдат и бесконечными двустишиями рассказывал об их общих страданиях после катастрофы в Смирне». («Казандзакис и его Одиссея»).

Замысловатая свобода языка Казандзакиса явно произрастает из изобретательности критского диалекта: литературные критики обвиняют его в произвольном изобретении новых слов и структур – что он писал на мальяри, особой форме димотики, ради самой этой формы, а не по какой-либо литературной причине – но он, похоже, просто следовал традиции своей родины. Народный эпос Корнаро также оказал глубокое воздействие на местный народный диалект, ибо огромное число критских народных песен часто ссылаются непосредственно на эту поэму или используют её за образец. Однако, предмет большинства таких песен восходит не к итальянской романтической традиции, но к восстаниям – сначала против венецианцев, а позднее – против турок; немало песен было порождено и сопротивлением в ходе Второй Мировой войны, а кое-кто полагает, что даже сегодня формируется блок песен на противохунтовую тематику. «Критская устная поэзия … богата гомеровскими иллюстрациями. Сохранение на Крите героической эпохи, географическая изоляция горных деревень, декламация старых поэм …и создание новых … на общественных и религиозных праздниках …, отсутствие в героических поэмах сверхъестественных или шаманских элементов и присутствие в них гуманистического эпического мировоззрения – всё это делает критскую поэзию интересной лабораторией» - Джеймс А. Нотопулос, «Гомер и критская героическая поэзия».

Всё это местное сочетание западных форм и идей с националистическим духом Крита, современных взглядов на природу человека и вселенной с критским диалектом и местными легендами проявляется в прозе и стихах лучших из современных критских мастеров. Отголоски «Эротокритоса» можно найти в казандзакисовской «Одиссее», а фольклорная «Песнь Даскалоянниса», прославляющая восстание против турок в XVIII веке, даёт материал для одного из эпизодов в «Капитане Михалисе». Мифотворческая особенность критского народного искусства отражается во всём творчестве Казандзакиса: он рассматривает человека разом с натуралистической и с героической точки зрения, его герои многогранны, они способны на страшные жестокости и несправедливости, но и на великий полёт духа, а их родственники и соседи никогда не предадут их, никакая родовая вражда или зависть не может разделить их сторонников, и никто из критян не обращается в ислам. В мифотворчестве Казандзакиса, который практически полностью игнорирует более низменные аспекты истории своей страны, только доблестные паликары зовутся «капитанами» - более почётного звания на острове просто не существует; в его книгах в изобилии присутствуют старые морские капитаны, по большей части пираты, но при этом патриоты – хотя последние критские пираты исчезли с началом турецкого владычества; а его герои так или иначе причастны к самым благородным событиям в истории Крита – в «Капитане Михалисе» Аркадийский монастырь взрывает, дабы спасти его от турок, брат капитана Михалиса, а вовсе не настоятель, как утверждает легенда. И при этом на такой странной земле как Крит, который так же близок к Азии и Африке, как и к Европе, это вовсе не искажения, но гиперболизация, идеально отражающая народный дух. И именно этот дух отличает творчество Казандзакиса от творчества всех его современников. Даже его наименее художественная работа – философское эссе, названное им «Духовные упражнения» - так или иначе преображается этим духом в необыкновенное и вызывающее исповедание веры, и в этом эссе можно найти важнейшие лейтмотивы и символы жизни и творчества Казандзакиса.

IV.

Альтернативное заглавие этой работы, Salvatores Dei, переведённое на английский язык Кимоном Фриаром (Kimon Friar) как «Спасители Божьи» (Saviors of God), предполагает метафизический акцент (оригинальное издание от 1927-го года называлось Salvatores Dei с подзаголовком «Аскетика»; порядок заголовков был изменён при переиздании в 1945-м году, а затем снова исправлен Фриаром, с согласия автора, для первого американского издания), но Фриар, который так искусно перевёл поэму Казандзакиса «Одиссея», согласился поработать над переводом этого текста лишь потому, что почувствовал, что здесь речь также идёт об образце высокой поэзии, отличающемся языком личной и духовной исповеди, яркими образами-видениями, пронизывающими эту работу, но прежде всего – поразительно оригинальной концепцией автора о взаимоотношении человека и Бога – концепции, которая напоминает об антропоморфных божествах минойского искусства.

Форма и функция «Духовных упражнений» едины: восхождение к Богу и преодоление Его. Подобно тому, как читатель проходит через ряд шагов – Подготовку, Поход, Видение и Действие – поднимаясь на вершину Безмолвия, так же и душа человека должна подняться до опасных высот, наклониться над Бездной и осознать страшную истину: Бог зависит от человека в той же степени, что и человек от Бога; человек, чтобы спастись, должен сначала спасти Бога; борьба неравна, а результаты предопределены: ни человек, ни Бог, ни оба они, объединившись в борьбе, не могут спастись. Осознавая это, но продолжая борьбу, человек обретает достоинство и становится подобием Бога.

Первый шаг, Подготовка, включает в себя три долга: узреть границы, отринуть границы, освободиться разом от надежды и страха; только так человек может подготовиться к походу до Божественных высот. В процессе этого Похода он движется от своего «я» к народу, ко всему человечеству и, наконец, ко всей земле: от осознания своего «я» до признания того, что отдельный человек также принадлежит к одному из человеческих народов, со всеми своими предками и потомками; от последующего осознания, что и он, и его народ представляют собой всего лишь часть человечества, до финального понимания, что и человечество тоже объединено в единую сущность со всеми прочими созданиями на земле. Эта концепция являет собой не характерный пантеизм, но «грозное видение». Земля есть не кормящая мать, но «зверь, что ест, рожает, шевелится, помнит. Голодная, она пожирает своих детей – растения, животных, людей, мысли – перемалывает их своими темными челюстями, еще раз пропускает сквозь тело свое, а затем снова бросает их в почву».

Физическое восхождение начинается в тот миг, когда провидец ощущает, как иовоподобный, христоподобный человек становится Богом, пыхтящим, борющимся, когтями прокладывающим свой путь к горной вершине: «Трудное, страшное, нескончаемое восхождение!» В духе дарвинизма, поднимаясь от растений к животным, человеку и выше, Бог создаёт не Адама, но Себя. Этот упорный, звероподобный, покрытый кровью Бог покидает растения, «разбивает лагерь в чреслах» животных и, наконец, «стремится сбежать от нас, оставить нас с растениями и животными и совершить новый прыжок», чтобы достичь в итоге Бездны.

Живя в современную эпоху, Казандзакис разрабатывает концепцию Бога, отличную от концепций прошлых эпох, ибо они сегодня лишены смысла и значимости. Человек сегодня служит Богу тем, что приходит Ему на помощь в Его нескончаемой борьбе за выживание. Если Бог погибнет, то вместе с Ним погибнет и человек; если же Он одержит победу, тогда человек спасён. Но это ветхозаветное божество может и потерпеть поражение, поэтому люди должны объединиться из чувства взаимной любви и ответственности и совершить жертвоприношение, дабы помочь Богу в его борьбе, дабы уничтожить, очистить огнём старый мир и на его пепелище построить новый. «Огня! Вот наш великий долг – среди нынешнего постыдного и безнадежного хаоса. …Разожги огонь, чтобы очистить землю. Пусть между добром и злом разверзнется еще более страшная бездна, пусть прибавится несправедливости, пусть в наши кишки, терзая их, сойдёт Голод, иначе нам не спастись. … Ибо Некто сражается на краю земли и неба. И если Он погибнет – мы тому виной. Если Он погибнет – и мы погибли».

Эта еретическая концепция приписывает божественности неожиданные возможности: как если бы мильтоновский Сатана в самом деле мог бы победить своего извечного противника. Эта концепция является результатом настойчивой попытки Казандзакиса примирить универсалии христианства с идеями и риторикой марксизма, соединить ясную, непритязательную простоту Будды с ницшеанским сверхчеловеком, а смерть Бога с élan vital Бергсона; образы этой концепции пронизывают все работы Казандзакиса: упорное восхождение, пламя человеческой души, бездна, которую эта душа встречает и летает над ней, подобно птице. «Душа человека есть пламя, - пишет он, - огненная птица, что скачет с ветки на ветку, с головы на голову и кричит… …Откуда мы пришли? Куда направляемся? В чем смысл этой жизни? …И огонь внутри меня взвивается, чтобы ответить. Настанет день, и придет огонь, чтобы очистить землю. Настанет день, и придет огонь, чтобы уничтожить землю. Это и есть Второе Пришествие. … Огонь есть первая и последняя маска моего Бога. Мы танцуем и рыдаем между двумя огромными кострами.

…Высшая ступень наших духовных упражнений называется Безмолвие». Повиснув над бездной, человек, достигший вершины Безмолвия, напевает «гордое и волшебное заклинание» своей веры в Бога и во все его исторические маски, своей веры в человека, который взобрался к Нему на помощь, своей веры в, конечном счёте, в нереальность существования как человека, так и Бога:

БЛАГОСЛОВЕННЫ ТЕ, КТО СЛЫШАТ И БРОСАЮТСЯ ОСВОБОДИТЬ ТЕБЯ, ГОСПОДИ, И КОТОРЫЕ ГОВОРЯТ: «СУЩЕСТВУЮТ ТОЛЬКО ТЫ И Я».

БЛАГОСЛОВЕННЫ ТЕ, КТО ОСВОБОЖДАЮТ ТЕБЯ, СЛИВАЮТСЯ С ТОБОЙ, ГОСПОДИ, И ГОВОРЯТ: «ТЫ И Я ЕСТЬ ЕДИНОЕ ЦЕЛОЕ».

И ТРИЖДЫ БЛАГОСЛОВЕННЫ ТЕ, КТО НЕСУТ НА СВОИХ ПЛЕЧАХ, НЕ СГИБАЯСЬ, ЭТУ ОГРОМНУЮ, ГРАНДИОЗНУЮ И СТРАШНУЮ ТАЙНУ:

ЧТО ДАЖЕ И ЭТОГО

НЕ СУЩЕСТВУЕТ!

Герои Казандзакиса знают, что не могут победить, но всё равно сражаются – сражаются потому, что не могут победить – они сталкиваются лицом к лицу с бездной и подтверждают божественность человека и тягостную красоту жизни.

«Духовные упражнения» ярко демонстрируют смешение западных и критских источников, которым отличается творчество Казандзакиса. Например, в образе восхождения – отсылка как к натурфилософии и основной мысли Маркса о неизбежной революции, так и к извечной критской борьбе за свободу – и даже, возможно, к зачастую недоступным горам, покрывающим этот остров. Схожим образом, предпосылка о неизбежной неудаче произрастает из философского детерминизма конца XIX века и из истории Крита. Но непрерывность этой борьбы и встреча с бездной – эти уникальные образы есть продукт переживаний Казандзакиса и переживаний его родины. Ученик Бергсона, открывший для себя – с благоговейным ужасом – Ницше, разочарованный реформатор, восторгавшийся новым советским режимом, но при этом пытавшийся жить в соответствии с идеалами Будды, скромный человек, восхищавшийся властолюбивыми историческими фигурами, Казандзакис своей собственной жизнью и творчеством демонстрировал ту же самую двойственность, что отличает его литературных персонажей. В какой-то момент, находясь под влиянием Ницше и Бергсона, он сочиняет серию терцин, посвящённых тем великим людям, которых он называл Соратниками Одиссея – среди них Моисей, Христос, Дон Кихот, Данте и Ленин. Он восхищался этими фигурами не просто из-за выводов их философии или потому, что они так от него отличались, или даже потому, что они напоминали ему образ его отца, прототипа капитана Михалиса. Подобно Одиссею, подобно Эль Греко, каждый из них олицетворял собой то, что он называл Критским Взглядом – такое храброе отношение, с которым человек смотрит в бездну и готов сыграть с жизнью подобно тому, как критские юноши и девушки некогда играли с быками Миноса.

Все герои Казандзакиса, какой бы мнимой национальности они не были, всегда остаются критянами, а их противники – пусть они и называются турками, фарисеями или доминиканцами – представляют собой те силы, что противостояли Криту на протяжении всей его истории, те самые силы, что вечно противостоят Богу и человеку на краю бездны. Разрывающийся между интеллектом и духом, подобно Хозяину в «Зорбасе», между требованиями патриотизма и требованиями плоти, подобно капитану Михалису, между жаждой жить обычной жизнью и мученичеством, подобно Святому Франциску, Иисусу и Манольосу в «Христа распинают вновь», герой Казандзакиса стремится к гармонии и самопознанию и редко добивается своей цели. Такой метафизический конфликт разворачивается во всех произведениях Казандзакиса на фоне, разом являющимся натуралистическим и символическим, демонстрируя оба источника творчества Казандзакиса и его уникальности. Наиболее сильно этот конфликт выражен в «Капитане Михалисе», который обращается к истории Крита и детству самого Казандзакиса.

Перевод: kapetan_zorbas


Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner