?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Все то время, что длилась моя платоническая связь, я продолжал жить с Миррой, раздваиваясь и полностью утратив внутренний покой и гармонию.
Я пытался успокаивать себя тем, что не делаю ничего дурного – не изменяю Мирре, не обманываю Таню; но внутри меня звучал чей-то ехидный шепоток: врешь, врешь – и изменяешь, и обманываешь.
Не знаю, из-за моих ли встреч с Таней или из-за угнетающего чувства вины, но только Мирра все больше раздражала меня. Я устал от ее темперамента, взвинченности, неутолимой страстности, от ее притязаний и навязчивой опеки. А еще – от запаха пота, что постоянно исходил от нее; раньше я всего лишь отмечал этот запах, теперь он стал мне неприятен. Словом, к чему лукавить – Мирра мне надоела. Наш роман начался когда-то в Берлине со взрыва похоти; моя похоть давно прошла, ее – никак не унималась.
Иногда случайно брошенный мною взгляд приводил к неприятным открытиям: я не понимал, что привлекательного мог прежде находить в этой вульгарной женщине, еще молодой, но с уже оплывшим от переедания и неумеренных возлияний лицом. 
Замечая этот мой недоуменный, а, порой, и неприязненный взгляд, Мирра нервничала, устраивала истерики и сцены, как самая пошлая буржуазная мещанка. Пытаясь заманить меня в гости к родителям, она обнаружила свои матримониальные планы, я же, отказавшись от визита, в свою очередь обнаружил полное отсутствие таковых, всё это не способствовало гармонии.
Женщина всегда остается женщиной – хоть коммунистка, хоть чекистка – все равно; она есть страшная преграда на путях восхождения мужчины к высотам духовности. Да, она бывает нам необходима – из эстетических соображений или для удовольствия, но беда в том, что она норовит повиснуть на шее, а с таким жерновом не взлетишь – остается лишь ползать по земле.
Мой прежний брак, слишком ранний и недолгий, научил меня осмотрительности, вновь совать шею в ярмо я не торопился. До тех пор, пока... но об этом – молчок. И, если я говорю о женщинах и позволяю себе отзываться в таком вот ключе – так только о тех, что явились полустанками на моем пути, и Мирра – одна из них.    
Она, между прочим, повадилась таскать меня в гости к своим друзьям, все они были давние коммунисты, в основном, с семнадцатого года, некоторые служили в ГПУ. Вечеринки  проходили всегда по одному и тому же сценарию: чай – и официальные слова, как будто бы взятые из передовиц «Правды», повышенный энтузиазм, восхищение властями; затем водка – и постепенно языки развязывались, разговор становился свободней; затем карты, снова водка – и гневные выкрики, споры, слезы. Иногда эти люди пели ужасными голосами ужасные песни (Господи, как их «веселье» отличалось от греческого!), иногда, хорошенько набравшись, рассказывали ужасные истории времен гражданской войны, с гордостью расписывали свои подвиги, подчас сводящиеся к лихому обману, подчас носящие вполне живодерский характер.
Помню один такой вечер. Крупный блондин средних лет, с белесыми ресницами и глазами снулой рыбы, рассказывал, как в двадцатом году погасил мятеж рабочих оружейного завода:
«Приезжаю, значит, и вижу: митингуют вовсю. Крик, ругань: жрать нечего, семьи голодают, не пойдем в цеха, так твою растак и разэтак, речей наслушались – хлеба давай. Что делать? Какого хлеба, откуда? Ну, думаю: надо пугнуть их, ошеломить, значит, наскоком, а заодно и обезвредить зачинщиков. И тут я давай орать: «Подлецы-мерзавцы, сообщники белых генералов, пособники Антанты! Негодяи, в этот страшный для Республики час заботящиеся о своем брюхе! Пусть они знают – каждая такая гадина будет безжалостно раздавлена мозолистой рукой рабоче-крестьянской власти!» Смотрю, притихли. Сбавил я, значит, тон и говорю: «Но я уверен, среди собравшихся сволочи нет. Ведь так, товарищи? Ведь нет среди вас предателей революции?» – «Нету, нету таких!» – кричат. А я продолжаю гнуть своё: «А знаете ли вы, что вчера ЧК нашла склад ружей в подвале такой-то церкви?» – «Как? что? почему?» – «Да, товарищи, мы нашли ружья, приготовленные врагами для расправы над рабочими». На самом-то деле, церковь расчищали под амбар, ну, и вскрыли, значит, могилы – захоронение солдат, погибших в Первой Турецкой. Могил там было двадцать, много – тридцать, и в каждой лежало ружье – старое, допотопное, отсыревшее давно. Но я не лгал. Были ружья? – были. И оттого я орал особенно убедительно. В толпе заволновались: «Неужто вражьи агенты замышляют взорвать Смольный?» Впору было рот раскрыть, ведь до чего дикая логика: ружья и взрыв Смольного – какая связь? Что у них в головах, сам черт не разберет. Но я посуровел: мол, так и есть, только говорить мне о том не велено. Тут они совсем всполошились: «Что, ЧК раскрыла новый заговор?» Я нахмурился еще строже, давая, значит, понять: тайна сия велика есть, но вы мыслите, товарищи, в правильном направлении. Одним словом, сломал я их – пошли себе в цеха как миленькие. Перед тем спели «Вихри враждебные» да еще на руках отнесли меня к моему автомобилю – как триумфатора».
Его историю встретили одобрительными возгласами:
«Ну, ты молодец, Сашка, не растерялся!»
«Когда же это наш Сашка терялся?!»
«Здорово, умно!»
«Подход надо иметь к народу, подход, я всегда это говорил», – ухмыльнулся блондин, хватил водки, поддел вилкой кусок осетрины и, отправив его в рот, принялся энергично жевать.
Его бахвальство вызвало зависть соседа по столу, лысого, с ленинской бородкой и раскрасневшимся лицом; он нервно заерзал и начал: «Это что! Вот у меня...», но слабый голос потонул в общем гаме застолья. Отчаянно пытаясь обратить на себя внимание, обладатель интеллигентной бородки поднял руку и выкрикнул:
«Товарищи, товарищи, послушайте... Вот у меня был случай... и не в тылу – на фронте... Товарищи!»
К нему обернулись, но как-то снисходительно – без того подобострастия, что было выказано «Сашке». 
«Бросили меня в одну дивизию, – продолжал он торопливо, будто боясь, что перебьют. – Воевать не хотят, митингуют, жалуются, что их вши заели, и все в таком духе. У них уже были случаи дезертирства, и перебежчики были, а тут еще...»
Байка, в сущности, напоминала Сашкину, – тоже удачный обман, или ложь во спасение, – кроме того, в повадках «интеллигента» было что-то заискивающее; он относился к той несчастной породе людей, которые, что бы ни сказали – всё выходит фальшиво и вызывает у окружающих неудобство; все же две жалостливые дамы наградили его порцией жидких одобрительных смешков.
А новый оратор, иссиня-бледный, с горящим взглядом и странно расширенными зрачками, уже спешил рассказать свою историю:
«Помните, товарищи, в январе двадцатого отменили смертную казнь в тылу? Семнадцатого января декрет был подписан, но еще не опубликован...»
Он сделал паузу, и все вдруг разом замолчали, лица застыли. Только «интеллигент» с бородкой покашлял в кулак.
«Ну, стало быть, – продолжал рассказчик, весь подергиваясь и как бы даже подмигивая, слишком увлеченный своими воспоминаниями, чтобы уловить общее замешательство, – стало быть, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое вывели мы этих рабов божьих – не то триста душ, не то поболе – вывезли загород, да и отправили в штаб Духонина. Мы ведь как рассуждали: народные комиссары блажат, разыгрывают милосердие – на здоровье, а наше дело – извести контрреволюционную вошь. Пускай потом накажут, а все-таки мы свое дело сделаем. Но ничего, обошлось. А, может, мы еще и угодили кому, а?»
Христианин внутри меня скорчился, в ужасе закрывая лицо руками; коммунист же робко вопрошал: как же это, Владимир Ильич? – но неистовый лысый Прометей с презрением бросал: эх, ты, буржуй! снявши голову, по волосам не плачут, лес рубят – щепки летят.
«Гнали по ночам в глухие места, – вспомнились мне слова Тани, –  раздевали, заставляли рыть себе могилы...» И вдруг словно бы что-то произошло с моим зрением; комнату залил густой багровый свет – и обстановка, хозяева, гости – всё исчезло.
Я очутился в какой-то необыкновенно тоскливой местности: пустынные холмы, чахлый кустарник, кривенькие больные деревья без листьев с черными, изогнутыми, переплетенными ветвями, что походили на окаменелых червей. Был час рассвета, из-за горизонта неповоротливо выползало красное мохнатое злое солнце, его лучи едва пробивались сквозь мутную хмарь облаков, и оттого краски казались неестественны, мертвенны, и весь пейзаж дышал безысходным отчаяньем, миазмами безумия.
Прямо передо мною лежал овраг. Я знал, что заглядывать в него нельзя, ни в коем случае нельзя, если хочешь сохранить душевное здоровье, и все-таки, несмотря на страх, – а, может, как раз под влиянием страха (не оттого ли обернулась жена Лота?) – не удержался и... о, Боже, Боже! – овраг был полон голых тел, мужских, женских, молодых, старых, как попало наваленных друг на друга – горы белой плоти, ручьи крови, еще теплой, дымящейся. Вороньё с гнусным карканьем слеталось на пир, а по краям оврага стояло несколько человек в каких-то странных доспехах,  иные – с пиками, иные – с жезлами в руках. Жрецы, – догадался я, – человеческие жертвоприношения. Издалека доносились ритмичные звуки – вроде тамтама. Лица жрецов были невозмутимы, в глазах ни единой мысли; казалось, они отправляют свои ритуалы в состоянии транса. А там, в яме, еще копошились, оттуда еще раздавались стоны, когда забрызганный кровью жрец, – бледный, с расширенными зрачками, – властным жестом подозвал рабов, и те стали сыпать землю поверх человеческой массы. Я зажмурился, затряс головой – видение исчезло.
Неужели я ошибся, и это не Красный Иерусалим, но языческий Карфаген, бесчеловечный, наводящий ужас на соседей, чудовищный – даже по меркам древнего мира?
Я вспомнил, что у многих прадавних народов был обычай в каменную кладку фундамента вмуровывать трупы жертв – приношение богам, чтобы постройка была крепкой и стояла долго. Что, если обычай этот воскрешен в советской России, только с невиданным прежде размахом, и в подножие здания коммунизма положены тысячи и тысячи жертвенных приношений?
Карфаген, сгнившая мумия, истлевшая мрачная рухлядь, от которой в исторической памяти человечества остались только зверства да мерзкие нравы; тупик, путь в никуда, больная нежизнеспособная ветвь цивилизации. Ни человеческие жертвы, ни трупы в основании городских стен не помогли Карфагену – он был разрушен, обращен в руины и прах. Не значит ли это, что...
Я сам пресек собственные крамольные мысли, ибо это были мысли гуманиста и буржуа. Нет-нет, выводы делать рано, нужно дождаться результатов грандиозного эксперимента, и если они будут удачны, если, благодаря им, человечество продвинется еще на одну ступеньку вперед... что ж... 
И в то же время меня неотвязно занимал один вопрос; я  впервые видел перед собой живого палача и потому не мог не задать... в сущности, не самое ведь главное... не самое... но отчего-то засело в памяти и в душе накрепко – и вот я спросил:
«Скажите, это правда, что их заставляли рыть себе могилы?»
Палач (или жрец?) воззрился на меня с удивлением:
«А кто, по-вашему, должен был рыть?»
«В чем дело? – повернулся ко мне уже совершенно пьяный Сашка. – Эй, как тебя... ты кто такой? Откуда он взялся?»
Сашка уже вставал, высокий, мощный, явно намереваясь двинуться ко мне; мутные глаза ожили угрозой. 
«Он свой, свой, – Мирра сделала такое движение, будто хотела заслонить меня собою. – Товарищи, не беспокойтесь, это свой».
«Тогда какого черта...» – не окончив фразы, Сашка тяжело плюхнулся обратно на стул.
«Иногда красногвардейцы помогали, – пояснил успокоенный палач, – но их сил было недостаточно на такую ораву».
«А почему голыми?»
«Что?» – не понял тот.
«Почему голыми расстреливали?» – повторил я, не обращая внимания на Миррин каблук, впившийся мне в ногу.
«Так ведь какие годы были! Обуви не хватало, одежды опять-таки. И вообще, так удобней, и в отношении крови тоже. Бывало, моешься-моешься, льешь на себя одеколон, а всё никак не отбить запах. Собаки чуяли – подходить-то они к нам боялись, а эдак встанут поодаль, скалятся, рычат...»
Кто-то тут же сменил тему, а палач быстрым вороватым движением поднес ладонь к носу и понюхал ее. Увидев этот  немыслимый жест, я закрыл глаза, призывая на помощь Будду, чтоб он внушил мне: передо мной лишь фантомы, а на самом деле ничего этого нет. Спокойнее, спокойнее, – уговаривал я себя, – не стоит принимать услышанное слишком близко к сердцу, как делают наивные люди, ибо мир – фантасмагория, а страдания, жизнь, смерть – суть призраки. Да, весь мир – только видение, что отражается в бездонном оке Будды.
Усилием воли я сосредоточился и погрузил себя в черную пустоту, стараясь очистить мозг ото всех мыслей; на какое-то время мне это удалось, но потом наступило пробуждение – и окружающие снова были реальностью, пьяные, с раскрасневшимися рожами. И клубы табачного дыма витали вокруг них, и карты валялись на столе, а под столом – пустые бутылки.
Словом, я окончательно запутался; противоречивые сложные чувства владели мною: с одной стороны, я напоминал себе, что приветствую вовсе не ту действительность, к которой пришли большевики, но лишь ту, к которой они силятся прийти, а с другой –  мне ужасно хотелось спросить: не страшно ли им, не пробовали ли они поставить себя на место тех, других. Но тут я увидел – им действительно страшно, да только совсем по иной причине. Как раз в этот момент за столом шел разговор: такого-то исключили из партии и он застрелился, такой-то повесился, такая-то, тоже исключенная, наглоталась веронала, такого-то «взяли» (то есть арестовали), такого-то, видимо, скоро «возьмут». И чем страшней им было, тем громче орали они свои жуткие песни.
Со слов Мирры я понял так: из-за расхождений во взглядах партийной верхушки, – противостояния усача и «второго лица в революции», – слетают со своих постов служащие помельче, вот эти ее друзья, а жизни без партии для них не существует. Впрочем, я не слишком вдавался в подробности и причины их уныния – мне было и так ясно: революция начинает пожирать своих детей, это естественный процесс. Колесо истории катилось по ним, но главным для меня было то, что катилось оно вперед; а когда речь идет о движении масс, отдельно взятая судьба в расчет не принимается. Они, коммунисты, диалектики, наверняка это знали, должны были знать, да только не были готовы применить жестокий закон к самим себе.
Когда опьянение доводило их уже до скотского состояния, Мирра вставала, и мы уходили.
В вечер моего знакомства с палачом, по дороге домой она, как бы оправдываясь, сказала: не стоит принимать его слова всерьез, он почти сумасшедший, вот и болтает всякое... разумеется, всё это выдумки, плод больной фантазии... кроме того, это ведь были враги –  так или иначе, они заслуживали наказания...
«Постой-постой, ничего не понимаю. Так выдумки или заслуженное наказание?»
«Ах, – сказала Мирра, – если б я знала, что этот человек придет, ни за что бы не взяла тебя с собой». 
«А прочие – прекрасные люди, – объясняла она и добавляла шепотом. – Но, понимаешь, нынешняя атмосфера недоверия... все это так тяжело отзывается на их нервах».
Вот уж мне было все равно – нервы этих винтиков. Партийные функционеры, работники тайной полиции, овчарки, необходимые пастуху, чтобы отара не разбегалась. Но когда овчарка не повинуется или, того хлеще, кусает хозяина, ее пристреливают.
И еще одна мысль показалась мне особенно справедливой: миром правит Голод – это он толкает рабов требовать равенства и убивать хозяев. Сидящие в клубах табачного дыма люди, бывшие рабы, прогнали или уничтожили господ, завладели их добром и очень быстро сами превратились в хозяев – разжирели, возгордились, опьянели от власти; достаточно посмотреть, как ломятся их столы, как лоснятся лица, в каких нарядах щеголяют их женщины (кстати, гардероб моей Мирры теперь был огромный), как вышколена прислуга, чтобы понять: скоро придет их черед, и толпы голодных сокрушат их, чтобы в свою очередь, обожраться и стать господами – и так без конца. Кажется, что-то в этом роде я и сказал Мирре; она оскорбилась за своих соратников; я был этому даже рад – быть может, хоть на какое-то время, обиженная, она оставит меня в покое.
Но не тут-то было – ночью она проявляла все тот же неуемный пыл, а я боялся, что однажды – и очень скоро – просто не смогу ответить ей. Словом, мое пресыщение Миррой приближалось к критической точке.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner