?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

(из сборника путевых заметок «Путешествуя по Италии, Египту, Синаю и Пелопоннесу»; описываемые события относятся к 1927 году)
перевод с новогреческого – kapetan_zorbas; стихотворение Кавафиса приводится в переводе С.Ильинской

Тигрица-спутница

Творец сражается с жестокой, невидимой сущностью - той, что превыше его. И самый великий победитель оказывается побежденным, ибо всегда самая глубокая наша тайна – единственная, о которой стоит говорить – остается невыразимой. Она никогда не подчиняется материальному контуру искусства. Мы заблуждаемся в каждом слове. Мы смотрим на цветущее дерево, на героя, на женщину, на утреннюю звезду и восклицаем: «Ах!», и ничего более наше сердце вместить не может. Когда мы хотим, анализируя это «Ах!», превратить его в размышление и искусство, передать его людям, спасти его от разрушения нами же самими, как оно обесценивается в словах бесстыдных, напомаженных, пустых и чванливых!
Однажды ночью мне приснился сон: я сидел, сгорбившись, над какой-то грудой бумаг и всё писал, писал, писал… Я тяжело дышал, словно поднимаясь в гору; я боролся, чтобы спасти, чтобы спастись, я бился со словами, я сражался, чтобы укротить их, я чувствовал, как они скачут вокруг меня словно дикие кобылицы и сопротивляются. И вдруг, всё еще сгорбленный, я ощутил на себе чей-то пронизывающий взгляд. Я в ужасе поднял глаза и увидел, что передо мной стоит какой-то карлик с черной бородой; он медленно и презрительно покачивал крупной головой и смотрел на меня. Испуганный, я согнул шею под своё ярмо и продолжил писать. Но взгляд его беспощадно сверлил мою голову. Я снова в страхе медленно поднял глаза и увидел, что карлик по-прежнему качает головой с печалью и презрением. И вдруг, впервые в жизни, в груди моей поднялось отвращение, негодование к этим бумагам, книгам и чернилам, в которых я погибал, к своей нечестивой борьбе за то, чтобы запереть душу в колодки красоты.
И с тошнотой во всем своем существе я проснулся. Во мне прозвучал суровый голос. Словно передо мной всё ещё стоял и говорил карлик:
- Твоя жизнь прошла в пустых попытках. В конце каждой дороги сидит Победа и ждет. Но ты же всегда спешишь, малодушный, и поворачиваешь назад. Толпа не видит Сирен, не слышит в воздухе песен; она слепа, глуха, она сгорбленно идет в кладовые земли. Но подлинные избранники, капитаны, слышат внутри себя Сирену – свою душу – и по-царски расточают с ней жизнь. По-твоему, у жизни есть какая-то другая ценность? Но жалки те, кто слышат Сирен и не верят, они полны благоразумия и трусости, они расчетливо взвешивают «за» и «против» на протяжении всей своей жизни. И умирают. И Бог, не зная, куда их швырнуть – дабы не украсить ими ад и не запачкать рай – велит подвесить их между гибелью и спасением, вверх ногами в воздухе.
- Ты жалок, и мне стыдно брать тебя с собой в путь.
И я тряхнул головой и ответил.
- Я дошел до конца, и в конце каждой дороги я обнаружил бездну.
- Ты обнаружил свою неспособность двигаться дальше! Бездной мы зовем то, через что не можем навести мост. Не существует бездны, не существует края, есть лишь душа человека, и она именует всё согласно своему мужеству или своей трусости. Христос, Будда, Магомет обнаруживали бездну, но воздвигали мост и шли дальше. И вместе с ними идут человеческие стада. Потому они пастухи. Потому они герои.
- Один становится героем благодаря Богу, другой – благодаря собственной борьбе. Я борюсь!
- Героем? Но герой означает подчинение более высокому порядку, нежели личный. А ты по-прежнему полон беспокойства и распутства. Ты не можешь подчинить хаос внутри себя и создать цельное слово. И ты оправдываешься, хныкая: «Старые формы меня не вмещают!» Но делая успехи в искусстве, ты мог бы достичь границ героических, что способны вместить, обработать десять таких душ, как твоя собственная! Требуя истины, пусть и жалкой и человеческой, ты мог бы подчинить физические силы, найти и сформулировать законы, что ширят над землей круг нашей свободы. И от этих еще пробуждающихся религиозных символов придти к своим собственным божественным попыткам и придать современную форму вечным страстям Бога и человека.
- Ты несправедлив. Твое сердце не знает пощады. О, ненавистный, бессердечный голос, я снова тебя услышу, на каком бы распутье не оказался.
- Ты будешь слышать меня всегда при каждом своем бегстве.
- Я никогда не убегал. Я всегда иду вперед, отрекаясь от всего, что полюбил, разрывая себе сердце.
- И как долго ты готов идти вперед?
- Не знаю. Пока не достигну своего пика. А там лягу на покой.
- Пика не существует. Есть лишь высота. Покоя не существует. Я ненавижу твое тело, твою душу, твой разум. Я больше не могу, больше не хочу путешествовать с тобой.

Этот безжалостный голос – Тигрицы-спутницы – сопровождал меня, пусть и ненавидя, во всех моих путешествиях. Мы всё видели вместе. Вдвоем мы ели и пили за чужеземными столами, вместе страдали, вместе радовались горам, женщинам, идеям.
И когда нагруженные трофеями возвращаемся мы все в ранах в нашу прохладную тихую келью, эта безмолвная тигрица скребется у меня в макушке – там ее логово. Она распластывается в моем черепе, вонзает свои когти мне в мозг, и мы размышляем о том, что видели, и о том, что нам еще предстоит увидеть.
Мы вдвоем радуемся тому, что весь этот мир, видимый и невидимый, есть одна неразрешимая тайна; глубокая, непонятная, находящаяся за пределами ума, желания, определенности. Мы вдвоем беседуем – Тигрица-спутница и я – и смеемся тому, что мы такие жестокие, нежные и ненасытные, и тому, что однажды вечером нам точно хватит горсти земли, чтобы насытиться. И когда мы в счастии или в нестерпимой печали, мы играем и заставляем Бога петь, содрогаясь, страстные гимны несчастному человеку.
Что это за радость, Господи, жить и видеть и, не боясь, играть с огромной Тигрицей!
И однажды утром ты просыпаешься, чтобы сказать: «Слова! Слова! Другого спасения не существует! В моем распоряжении нет ничего, кроме 24 оловянных солдатиков, я провозглашу мобилизацию, построю войско, одержу победу над смертью!»
И ты прекрасно знаешь, что смерть не победить; но достоинство человека заключается не в Победе, но в борьбе за Победу. И ты знаешь также более сложное: даже не в борьбе за Победу. Ценность человека заключается лишь в следующем: жить и умереть мужественно, считая вознаграждение ниже своего достоинства. Но есть и третье, еще более сложное: уверенность в том, что не существует вознаграждения, которое наполняло бы тебя радостью, гордостью и доблестью.

Кавафис

Самой выдающейся интеллектуальной фигурой в Египте несомненно является поэт Кавафис.
В полумраке его особняка я пытался разглядеть его наружность. Между нами - маленький столик, заставленный бокалами с хиосской мастикой и виски, и мы пьем.
Мы обсуждаем массу личностей и идей, смеемся, умолкаем, и он снова, с некоторым усилием, возобновляет разговор. Я же за смехом стараюсь скрыть свое волнение и радость. Вот передо мною цельная личность, которая гордо и молчаливо вершит подвиг искусства, вождь-отшельник, подчинивший любопытство, честолюбие и сладострастие строгому порядку эпикурейской аскезы.
Ему следовало родиться в пятнадцатом веке во Флоренции, кардиналом, тайным советником папы, чрезвычайным послом во Дворце Дожей в Венеции, и в течение долгих лет, проведенных за выпивкой, любовью, бездельем на каналах, литературным трудом и молчанием претворять в жизнь самые дьявольские, запутанные и скандальные дела католической церкви.
Я различаю во мраке над диваном его лицо – иногда оно становится мефистофелевским и насмешливым, и его красивые черные глаза, едва на них падает отблеск свечей, вдруг мечут молнии, а порой оно вновь угасает, становясь утонченным, увядшим, усталым.
Голос его полон жеманства и красок – и я получаю удовольствие от того, как в этом голосе раскрывается его хитрая душа, подобная кокетливой, наряженной и напомаженной старой грешнице.
И сегодня вечером, впервые его видя и слушая, я чувствую, как мудро эта сложная, тяжело обремененная душа, исполненная святого увядания, смогла найти свою форму – совершенную и столь подобающую ей форму – в искусстве, и тем спастись.
Кажущийся импровизацией, но полный мудрых размышлений стих Кавафиса, его намеренно изменчивый язык, его простая рифма есть единственное тело, которое смогло верно обрисовать и раскрыть эту душу.
Душа и тело едины в его стихотворениях. В истории нашей филологии подобное единство редко проявлялось настолько органически-совершенно.
Кавафис является одним из последних цветов культуры. Со сдвоенными поблекшими листьями, с длинным слабым стеблем, без семян.
Кавафис обладает всеми типичными чертами выдающегося человека декаданса – он мудрый, ироничный, гедонист, обольститель, полон воспоминаний. Он живет как равнодушный, как отважный. Он смотрит из своего окна, расположившись в мягком кресле, и ждет появления варваров. Он держит пергамент с тонкими каллиграфически написанными восхвалениями, он празднично одет, тщательно напомажен и ждет. Но варвары не приходят, и весь вечер он тихо вздыхает и иронически улыбается простодушным надеждам своей души.
И сейчас я смотрю и любуюсь этой мужественной душой, что прощается долго, страстно, бессильно, но без малодушия, с Александрией, которую теряет.
- Но вы совсем не пьете! Это хиосская, я вам приказываю! Почему вы умолкли?
Он наклоняется, наполняет мой бокал, и взгляд его на мгновение блеснул сарказмом и благородством.
Но я молчал, потому что задумался о его великолепном стихотворении «Покидает Бог Антония» и не отвечаю ему, ибо медленно цитирую про себя:

Когда внезапно в час глубокой ночи
услышишь за окном оркестр незримый -
божественную музыку и голоса -
судьбу, которая к тебе переменилась,
дела, которые не удались, мечты,
которые обманом обернулись,
оплакивать не вздумай понапрасну.
Давно готовый ко всему, отважный,
прощайся с Александрией, она уходит.
И главное - не обманись, не убеди
себя, что это сон, ошибка слуха,
к пустым надеждам зря не снисходи.
Давно готовый ко всему, отважный,
ты, удостоившийся города такого,
к окну уверенно и твердо подойди
и вслушайся с волнением, однако
без жалоб и без мелочных обид
в волшебную мелодию оркестра,
внемли и наслаждайся каждым звуком,
прощаясь с Александрией, которую теряешь.

В тот же вечер прощальный ужин.
Я никогда не забуду этот вечер, потому что, на мой взгляд, он характеризует то критическое время, в которое мы живем. Угроза, разлитая в воздухе, тревога, что пронизывает и самые задушевные сладостные часы, придают дружбе воинственный привкус.
Мы, пятнадцать друзей, вместе поели, немного посмеялись, а затем один, помладше меня, угрюмо и с беспокойством сказал мне:
- До вашего отъезда мы должны поговорить. Со многим из того, что вы написали в «Возрождении», мы не согласны.
Он неотрывно смотрел на меня, дрожа от любви и ненависти.
И я, всегда восхищавшийся молодостью; я, чей слух всегда был устремлен к молодым - бдительно, обеспокоено, хищно – я обрадовался.
- Мы поборемся, - ответил я со смехом, - вы выскажете своё мнение, я выскажу своё, поглядим, чья возьмет!
Мы все расселись за большим круглым столом, выбрали председателем врача Павлоса Петридиса, и схватка началась.
Я знал, что мы не будем говорить об искусстве. Еще несколько лет назад этот высший культурный круг Александрии до рассвета рассуждал бы о Паламасе и Кавафисе, о проблемах искусства и эстетики и декламировал бы стихи. Теперь же, сколько дней я пробыл с ними, мы редко и между делом говорили об ученых и филологах. Фронт битвы внутри наших душ переместился. Всё это казалось нам древним, тщетным, пустым занятием праздных и отсталых людей.
И сегодня воздух вокруг нас был пропитан воинственностью. Молодые были бледны, немногословны, неистовы. Они говорили так, как и должны говорить молодые – решительно. Они были цельны, непреклонны, без многогранных игр разума, они верили.
Мы говорили – с волнением, будто исповедуясь – о текущем долге человека, о нашем долге. К какому лагерю нам примкнуть и как вести борьбу.
Очень скоро всё это вечернее дружеское собрание начало превращаться в военный совет. Словно мы в самом деле оказались под осадой и собрались, чтобы принять решение.
И мы разделились на два основных лагеря.
Одни утверждали, что перводвигателем Истории всегда выступают экономические причины. Только они способны пролить свет на эволюцию жизни и направлять нашу мысль и наши действия. Все остальные причины являются вторичными и производными.
Другие не согласились. Один из них, выражая свою мысль, сказал:
- Часто я сомневаюсь, что всё можно объяснить только экономическими причинами. Лишь если они меня сдавят, я соглашусь с этим всевластьем экономики. Если меня сдавят, т.е. от теории я буду обязан перейти к практике. Тот, кто теоретически обозревает развитие человеческой деятельности, возможно оказывается обязанным принять и психологический фактор, иногда, в качестве основного двигателя истории. Однако тот, кто, оставляя теорию, бросается к практике, обязан - дабы получить твердую почву для того, чтобы идти и строить – признавать только экономический фактор. В противном случае он потеряется в таинственных опасных неопределенностях.
Когда настала моя очередь изложить свое мнение, признаюсь, я был немного взволнован. Дружеский стол, со мной прощались мои друзья, но миг этот был настолько важен, что не допускал сантиментов. А друзья сурово смотрели на меня и ждали.
Я попытался вкратце сформулировать своё кредо:
- Я монист. Я ощущаю, что на глубинном уровне Материя и Дух есть единое целое. Внутри себя я ощущаю одну единую сущность.
Однако когда я обязан высказаться, как сегодня, и сформулировать эту сущность, я естественно вынужден прибегнуть к словам, т.е. к разуму. Поэтому, следуя природе разума, я вынужденно разделяю то, что по сути своей неразделимо. И потому человеческое восприятие ограниченно; из всех бесконечных, пожалуй, сторон или источников реальности, я различаю лишь две: ту, что мы называем Материей, и ту, что мы называем Духом.
Еще хочу сказать: Материя или Дух, поскольку каждое из этих слов из-за частого употребления утратило четкое содержание, выразили бы лишь частично единую сущность, как я ее чувствую.
И потому, когда я хочу сформулировать словами то, что есть едино, я разделяю надвое и высшие двигатели Истории – человека или группы: Голод и Страсть.
Я использую «страсть», а не «дух», потому что это слово приобрело идеологическое, нематериальное, дистиллированное содержание, которое мне непонятно и ненавистно. «Дух» содержит гораздо больше «материи», чем представляют себе материалисты. А «материя» содержит в себе гораздо больше «духа», чем представляют себе идеалисты.
Соответственно, я могу сформулировать свою мысль довольно грубо: голод – экономические причины – является в обычных, т.е. в большинстве случаев, перводвигателем. Но в критические моменты (гнев, ненависть, любовь, репродуктивный инстинкт и т.п.) перводвигателем является страсть.
Однако, согласно с тем, что я сказал выше, когда мы углубляем наши разногласия, мы видим, как они исчезают.
Так мы разговаривали и проговорили до самого рассвета.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner