?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Россия распятая

Приводимая ниже заметка – перевод очередного отрывка из книги Казандзакиса «Путешествуя по России».
Настоящей заметкой я планирую здесь открыть небольшой цикл, который обобщенно можно назвать «Казандзакис и тоталитаризм». 

В связи с тем, что в России Казандзакис известен, в основном, по «Последнему искушению», у отечественного читателя могло сложиться впечатление, что этот роман принадлежит перу религиозного писателя и гуманиста, что далеко не так.


Некий религиозный подъем и экзальтация присущи Казандзакису на позднем этапе его творчества, что естественно для пожилого человека, особенно грека. В примечаниях к российским изданиям его трудов можно найти такие забавные строки: «Герои многих его [Казандзакиса] произведений – сильные, отважные люди, наделенные необыкновенными способностями и титанической энергией, всегда готовые пожертвовать собой ради свободы и счастья своего народа. …Последующая победа миролюбивых сил в антифашистской борьбе, …могущественное движение народов за сохранение и упрочение мира, их стремление к свободе и прогрессу окончательно привели писателя в ряды великого лагеря мира». (Яннис Мочос в предисловии к роману «Христа распинают вновь»). В действительности же костяк философии Казандзакиса сложился уже к середине 20-х годов прошлого века и не претерпевал больших изменений на протяжении оставшегося периода жизни писателя (если сравнить философское эссе «Божьи спасители», написанное в 1927-м году, с предсмертной автобиографией Казандзакиса «Отчет перед Эль-Греко» от 1956-го, эта неизменность становится особенно явной). Костяк этот представляет собой гремучую смесь из мыслей Ницше, Бергсона, Шпенглера, Дарвина и Фрейда, что в контексте исторического момента можно даже назвать типичным для тогдашних европейских интеллектуалов, весьма далеких от того понятия гуманизма, что широко распространилось в мире лишь после потрясений Второй Мировой войны. В своё время, читая послесловие Олега Цыбенко к «Последнему искушению», где немало внимания уделяется одержимости Казандзакиса Лениным и коммунизмом, я посчитал, что у Казандзакиса хватило всё же наблюдательности разглядеть, что скрывалось за идеологической мишурой советского «Нового Иерусалима», например: «…впоследствии Н.Казандзакис увидит и отобразит на страницах своих книг кровавые ужасы и мучения «распятой России». Тогда мне еще не удалось прочитать на иностранных языках прочие основные произведения Казандзакиса. Но вот, наконец, я добрался и до той самой «России распятой» - и что же? Никакие переживания относительно «ужасов и мучений» автора не беспокоят. Напротив, тут видится еще одна весьма типичная черта интеллектуала 20-30-х годов прошлого века: с восхищением и трепетом рассматривать кровавые шоу в различных уголках мира (желательно, подальше от места проживания этого интеллектуала). Никакими сантиментами в отношении судьбы отдельных людей (а «гуманизм», игнорирующий ценность жизни отдельного человека, на деле превращается в нечто противоположное) и «прав человека» Казандзакис на протяжении большей части своей жизни озабочен не был – более того, он часто их высмеивает, явно отдавая предпочтение тоталитарным режимам 30-х годов, отстаивающим самую дикую и кровавую архаику. Впрочем, интерес Казандзакиса к тоталитарным идеологиям превосходно описан уже упоминавшимся здесь Питером Бьеном, перевод очерка которого по данной теме будет приведён в следующей заметке.

Всё сказанное выше не преследует цели каким-то образом принизить Казандзакиса-писателя, да это и невозможно. Мне лишь хочется показать ту основополагающую черту его жизненной и творческой философии, которая несколько упускается из виду в связи с мощным религиозным посылом позднего Казандзакиса, – восхищение перед силами Хаоса, великими потрясениями и катастрофами, якобы способствующими обновлению общества и его движению вверх; грубо говоря, «чем хуже, тем лучше». Сам же Казандзакис на этих кровавых представлениях всегда выбирал для себя скромную роль наблюдателя, сторонящегося категоричных оценок – релятивизм, весьма типичный, повторюсь, для крупных писателей и мыслителей той поры, эдакий «дух времени».

 

Никос Казандзакис

Россия распятая

(из сборника путевых заметок «Путешествуя по России»)

перевод с новогреческого – kapetan_zorbas

 

Как-то раз я и один мой друг из Европы удрали с какого-то коммунистического собрания. Выйдя на свежий воздух, я отдышался. В прокуренном большом зале часами напролет выступали с речами и кричали рабочие; неподвижные крестьяне, суровые, со скрещенными мозолистыми ручищами, перебирали своими огромными пальцами и слушали бесконечные речи. Вечно одни и те же фразы, вечно одни и те же правильные и крупно нарезанные догмы, одна и та же монотонная настройка народной души. Конечно, для утонченных интеллигентов повтор одних и тех же общих мест невыносим; однако Историю делают не утонченные, и человека двигают вперед не высокомерные властители дум; массы обладают толстой черепной коробкой – чтобы в нее что-то проникло, нужно монотонно и ритмично стучать и стучать по ней.    

   Ах, думалось мне, дух, что превыше этих жалких докучающих мелочей, не раздражается ими, но борется, чтобы перемесить тела и умы подобно тесту и швырнуть в бешеный вихрь своего вращения всю эту грязь, дабы придать ей форму! Засучив рукава, широкий сердцем, способным вместить разом красоту и безобразие, рабочий Дух-месильщик склоняется над сырой человеческой массой. Сколькие из людей просветятся, избавятся от проклятия индивидуальности, поймут закон и, свободные, последуют ему? Меньшинство. Однако все вместе, голодая, страшась и смеясь, сражаются они за свет, который, быть может, никогда их не осветит.

Я обернулся. Друг рядом со мной вздыхал. Я со смехом толкнул его в плечо.

- Эй, товарищ, - окликнул я его, - ты будто выходишь из преисподней и пока не можешь привыкнуть к сладкому свету чистилища, земли, и натыкаешься на прохожих; о чем ты размышляешь? 

- Мне отвратительны люди! - вот о чем размышляю. Идея обесценивается, как только соприкоснется с людьми. Внутри нашего разума она высится - неприкосновенная, сотканная из света и любви, но как только спускается на улицы, становится публичной – она красится, кокетничает, ласкается, являя собой лишь брюхо и матку. Мне это не нравится.

- Что для тебя Идея, товарищ? Покрытая паутиной старая дева в твоей голове? Идея, как ты верно заметил, это женщина; брюхо у нее для того, чтобы есть, а нутро - для того, чтобы рожать. Что бы стало с Идеей внутри твоей ученой головы? Она бы блуждала, поблекла и умерла от бесплодия и злобы. …

- … Эх, товарищ, разве ты еще не почувствовал, что массы прежде, чем получить власть, должны просветиться, понять, зачем сражаются, и что конечная цель стола – не наесться, а денатурировать пищу и превратить ее в дух? Но все эти рабочие слушают тебя, а сами только и мечтают о том, чтобы жаркое у них дымилось, а женщины раздевались. Ну и как можно ожидать, что такая масса возродит мир?

- Но как ты представляешь себе возрождение мира, мой утонченный товарищ? - возразил я ему. -  Какой приманкой, по-твоему, можно увлечь массы? У тебя очень тонкие нервы, ты придаешь девственности Идеи слишком много христианских достоинств; надень рясу, если хочешь стать аскетом, но не считай людей за аскетов. Или же, если хочешь, садись и опиши очередное идеальное государство, населенное людьми, естественно, без брюха и бесполыми – ни мужчинами и ни женщинами – эдакими пешками, и дай им решить в качестве жизненной цели какую-нибудь геометрическую задачу. Но на нашей грешной земле, населенной этими проклятыми беспокойными созданиями, наделенными брюхом, фаллосом и маткой, чего ты хочешь?

Заново прокручивая в голове твои слова, я не принимаю ничего из тобой перечисленного. Ты хочешь, чтобы все сначала просветились… а затем, уже просвещенные, поднялись и произвели революцию. Но когда революция была делом большинства? Всегда немногие, организованные какой-либо идеей или страстью, мобилизуют вокруг себя стольких, скольких могут, приманивая непременной и  немедленной наградой; поднимаются все яростные, они начинают войны, проигрывают, побеждают, получают власть, попирают свободу, сеют террор и несправедливость до тех пор, пока не укрепятся. А как укрепятся – становятся опасливы, начинают признавать допустимое, то есть уже безвредное, существование противника, свобода снова возвращается, и вместе с ней – и слава Богу! - смутные, но несомненные возможности грядущего переворота.

Кровь всегда являлась необходимой инициацией. Если б я мог выбирать, каким путём новой Идее обрести господство – кровавым или мирным – я бы сказал: кровавым. Конечно же, не потому, что я кровожаден, но потому что я знаю: чем неистовее сопротивление зла, чем кровавее победа, тем мощнее и наш порыв вверх, и тем прочнее эта победа.

Видишь ли, «Бог» - назовем так эту таинственную силу – вовсе не добрый глава семьи, как мы полагали. Он жесток, ему нет дела до отдельных людей, он убивает, рожает, снова убивает, снова рожает, движется вперед, он не вмещается в наши добродетели и желания. Он тебе не нравится? Ты бы хотел, чтобы он был с кротким человеческим лицом, в белых одеждах, с чистыми руками, что-то вроде богослова, держащего весы и распределяющего промеж людей справедливо и поровну и разум, и хлеб! Увы, он нас не спрашивает; он нисходит так, как угодно ему, вцепляется, куда ему вздумается – в брюхо, в сердце, в разум – и сотрясает всё в человеке.

Первый миг его вдохновения зовётся Хаосом. Со временем жар спадает, страсти утихают, силы приходят в равновесие. В крови и слезах взращивается и пускает корни новое семя. Вечное счастье, мир, справедливость? Слава тебе Господи, не ныне и не впредь! Снова несправедливость, голод и несчастье. Снизу слышится новый гул: это новое Божье войско, новые обиженные.

Справедливость и счастье – это сонливость, противоположная высокой природе жизни; они всего лишь химеры, которые толкают массы подниматься, и, поднимаясь,  возносить жизнь всё выше. Несправедливость и голод всякий раз взламывают затвердевшие общественные шаблоны, порождают желания, ненависть, надежды, пробуждают кровь, творят новые грёзы. Обиженные тогда бросаются вперед; одурманенные новым Мифом, они стремятся одолеть обидчиков, чтобы принести – как  они искренне и простодушно верят – счастье и справедливость. Вот они – высшие моменты человека, моменты штурма. Человек более не застаивается в болоте рабства; он еще не укрепился в победе и благополучии; он устремляется вверх - и вместе с ним вся жизнь.

Друг мой возмутился:

- А когда поднимется, наестся, объестся и выродится, снизу ринутся другие людские массы, и так вечно? Мой разум этого не принимает; он хочет найти, наконец, какой-то предел и успокоиться.

- Бедный людской разум устаёт, ты прав; он жаждет поставить перед собой какую-либо цель, достичь ее и на том успокоиться; но жизнь, неутомимая, не имеющая логики, начала и конца, вечно вращает в своем колесе тела и души. Самые лучшие с ужасом безмолвно встречают её, не отворачивая лица; другие принимают ее без напрасных надежд и пытаются путём мучительной борьбы или вакхического опьянения возлюбить ее; иные, напротив, воюют с ней, противостоят ей и желают запихнуть ее в шаблоны своего сердца или разума…

Вот какой я вижу борьбу человека, вот какими предстают передо мною волны Истории. Поэтому мы должны взглянуть в лицо современному движению Пролетариата и с уважением склониться над Россией; сегодня она находится в авангарде мира, сегодня она открывает путь, сквозь голод и кровь, чтобы еще выше поднять жизнь.

 В одном апокрифическом Евангелии говорится, как любимому ученику Иоанну в час, когда он стоял в слезах перед Распятым, явилось одно поразительное видение: что крест был не из дерева, но из света, и на кресте был распят не один человек, а тысячи мужчин, женщин и детей, стонущих и умирающих. Иоанн дрожал и не мог разобрать их лиц, ибо они, бессчетные, текли и сменялись; и постепенно все угасли и остался на кресте один лишь распятый Крик. 

Сегодня это видение живёт и корчится перед нами. Вся Россия, миллионы мужчин, женщин и детей, распяты и страдают. Они исчезают, текут, какой-либо определенной формы и не разберешь; но среди этих бесчисленных смертей останется бессмертный Крик.

Вот так, товарищ, вновь спасется мир. Что значит «спасется»?  То, что мы найдем новое оправдание жизни, ибо старое выдохлось и не может больше выдержать здание человечества. Идет некий Избавитель - то есть, приемник и одновременно передатчик своей эпохи – и творит новую химеру. Он творит ее не в одиночку; его сердце собирает все разбросанные части химеры, тревоги и надежды и формулирует в простое Слово сырое, безликое, нечленораздельное, страстное желание масс.

И вдруг – нам кажется, что вдруг, но это происходит после долгого мучительного созревания – Слово вновь становится плотью и шагает по земле. Его предвестники смотрят на него, и их охватывает ужас. Его предвестники – идеологи, поэты, ученые, мечтатели – восклицают: «Мы никогда не хотели убийств, никогда не хотели голода. Мы добивались справедливости, свободы и любви». Они не знали, что у трех этих дочерей  человеческих – Справедливости, Свободы, Любви – забрызганы кровью ступни – ступни, лодыжки и колени. Они кричат, протестуют, проклинают; но некий Дух, что превыше предвестников, проносится над ними, оставляет их позади и объявляет по всей земле мобилизацию.

Этот Дух превыше предвестников, превыше вождей, превыше России.


Comments

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

October 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner