?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Вторая часть главы из книги Питера Бьена Kazantzakis: Politics of the Spirit.
Перевод с английского – kapetan_zorbas (фрагмент из «Отчета перед Эль-Греко» приводится в переводе О.Цыбенко)


Понятно, что Казандзакис, выросший критянином и вскормленный идеями Драгумиса и Ницше, считал борьбу неизбежным условием жизни – условием, которого предпочтительнее желать, нежели избегать. Кроме того, он перенял у Бергсона убеждение, что «жизнь действует не путем ассоциации и сложения элементов, но с помощью диссоциации и разделения». «Если жизнь реализует план, - утверждает Бергсон,

она должна по мере движения вперед демонстрировать все большую гармонию. Так в строящемся доме все более и более проявляется идея архитектора, по мере того как камни ложатся на камни. Если же единство жизни полностью заключено в порыве, толкающем ее на путь времени, то гармония существует не впереди, а позади. Единство… дано в начале, как импульс, а не помещено в конце, как приманка. Порыв, передаваясь, все более и более разделяется. По мере развития жизнь рассеивается в своих проявлениях, которые, благодаря общности происхождения, конечно, должны в определенных аспектах дополнять друг друга, что не мешает им, однако, быть противодействующими и несовместимыми. Таким образом, дисгармония между видами будет все больше усиливаться».

Но Казандзакис не довольствовался тем, чтобы обосновать свое влечение к войне исключительно на обобщенной метафизике (или «метабиологии», как любил ее называть Джордж Бернард Шоу), что мы только что видели. Он также опирался на свой догмат о переходной эпохе, в соответствии с которым война не является созидательной, жизненно важной или духовной формой сама по себе. Она есть лишь способ проявления духа конкретно в наш переходный период; в другие эпохи жизнь может «восходить» мирными путями. Эта точка зрения, конечно, противоречит той догме, что созидательность и прогресс происходят исключительно из борьбы. Но Казандзакис никогда не озабочивался противоречиями, особенно если, объединив две противоречивые точки зрения, он мог разом убить двух зайцев. В этом случае он мог оправдать войну либо в качестве общей, неизбежной предпосылки любого прогресса, либо как частную неизбежную предпосылку прогресса в какую-либо конкретную эпоху, подразумевая в последнем случае, что парадоксальной целью является сохранить зажженную свечу человеческого духа - то есть, мир.

Более широкая позиция привлекала Казандзакиса даже в критическом 1939 году, что можно видеть в его опубликованном ответе на вопрос, прекратятся ли когда-нибудь войны?

Я надеюсь и я боюсь, что никогда!
«Я боюсь», потому что голос внутри меня – «человеческое существо» - естественно испытывает сострадание к людям и питает отвращение к крови. Таким образом, я «боюсь», что войны не прекратятся никогда.
«Я надеюсь», потому что внутри меня есть и другой голос, которому нет дела до счастья людей (до счастья каждого человека и, прежде всего, моего собственного счастья), и который знает, что «война есть отец всего», и что жизнь без нее превратилась бы в застоявшееся болото. Естественно, этот внутренний голос не является исключительно моим собственным, это «нечеловеческий», или же «сверхчеловеческий», а еще лучше - «внечеловеческий» голос, который сражается за цели, что лежат вне рамок человечества. И этот голос «надеется», что войны не прекратятся никогда.


Ту же самую позицию можно увидеть и тремя годами ранее. Когда Казандзакис в 1936-м году поехал в Испанию освещать гражданскую войну, его спросили: «Вы за или против войны?» На что он ответил: «Ни за и ни против... так же как я ни за и ни против землетрясений». Это подразумевает, что война является естественным, неизбежным явлением. В очерках об Испании он и далее отмечает своё ощущение, что «война усиливает до высшего уровня все горести и радости человечества».

Однако в 1954-м году он вернулся к этому же вопросу в совершенно иной манере – в той, которая показывает, что он поддерживал более сдержанную позицию, взывающую к догмату о переходной эпохе. Он обращается к интервьюеру в Антибе, Франция:

Могу я вам кое-что сказать? Знаете, мне вспомнился один афинский журналист, который приехал сюда и потом написал, что я ратую за войну. Вопрос «вы за или против войны?» сродни вопросу «вы за или против землетрясений?» Я никогда не говорил, что защищаю войну – это просто он не понял моих слов. Мы находимся в самом конце исторического периода. Мир, в котором мы живем, распадается. Нравственное, психическое, экономическое разложение. Мир смердит от этого разложения. Такова наша эпоха. Поскольку распад всегда является прологом к соединению, на свет силится появиться другая эпоха, как это всегда бывает… Промежуток между цивилизацией, которая исчезает, и другой, которая создается, всегда назывался средневековьем. Вот что мы сейчас переживаем. Мы этого не видим, но это увидят историки. И это факт, что в эпоху средневековья всегда случаются войны.

То же колебание (если не сказать двуличие), с которым он пытается совместить несовместимое, проявляется в его сборнике «Путешествуя по Англии», явившемся результатом его пятимесячной поездки в 1939 году, в ходе которой Казандзакис стал свидетелем первых немецких воздушных налетов на Лондон. С одной стороны, он, в духе Драгумиса, взывает к войне как к необходимому стимулу жизнеспособности; более того, он повторяет язык «Страха и голода»:

Два самых глубоких человеческих побуждения: (1) Голод – как можно шире распространить вокруг себя свою власть: завладевать, побеждать, отнимать, пожирать; (2) Страх – не дать лишить себя своей добычи, в максимальной степени и как можно дольше сохранять завоеванное.

Голос внутри нас, «человеческое существо», естественно жалеет людей и питает отвращение к крови. Но внутри нас есть и другой голос, которому нет дела до людской безопасности, благополучия и счастья, и который знает, что жизнь без Отца-Войны превратилась бы в застоявшееся болото. Этот бесчеловечный - нечеловеческий, сверхчеловеческий - голос внутри людей не является нашим собственным голосом; он принадлежит какому-то демону, что таится в душе человека. А еще лучше: это вне-человеческий голос, который призывает и борется за цели, которые выходят за пределы человечества. И этот голос «надеется», что войны никогда не прекратятся.


С другой стороны, в книге «Путешествуя по Англии» Казандзакис снова взывает к догмату о переходной эпохе, хотя это противоречит другому положению, в котором борьба считается «священной» во все времена. Глава под названием «Разговор с одним молодым человеком» звучит весьма схоже с его «Исповедью веры» – в ней дан совет людям долга сначала выяснить, какую форму принимает восходящий дух конкретно в их эпоху, а затем, соответственно, присоединиться. Далее, весьма в духе Шпенглера, Казандзакис характеризует нашу эпоху как переходную, в которой война является неизбежным инструментом перемен:

Тот человек, который даже сейчас настаивает на служении «духу», должен, если он желает спастись, ясно и бесстрашно увидеть, что есть его долг: какая миссия у него может быть среди чудовищ. И он должен занять свое место в космогонии современного распадающегося мира.

Мы вступили в период, который, возможно, продлится два столетия, и в течение которого война будет неоднократно следовать за вооруженным миром.


Но словно этого противоречия было недостаточно, Казандзакис затем усложняет всё еще больше, настаивая на том, что все люди доброй воли должны сейчас примкнуть на чью-либо сторону, в то время как он сам (хоть и не без опасений) отказывается занять чью-либо сторону, отстаивая свое право стоять над схваткой, дабы пытаться угадать будущий синтез, происходящий от текущих противоположностей. Таким образом, он присоединяется исключительно к гипотетическому космосу, который родится в будущем – эсхатологически - от современного хаоса.

Суть дела в том, что даже в этот момент, после того как Германия аннексировала Судетскую область Чехословакии, Казандзакис отказался открыто присоединиться к противникам Гитлера. Его колебания, пожалуй, наиболее ярко проявляются в небольшом очерке о Ницше, который он включил в сборник «Путешествуя по Англии» и перепечатал (с некоторыми изменениями) в «Отчете перед Эль-Греко».

Тот миг, который сейчас переживает мир, тяжело нагружен дьявольскими дарами. Как бы Ницше - который посеял опасные семена Сверхчеловека: по ту сторону добра и зла, по ту сторону нравственности, филантропии и умиротворённости - как бы он теперь посмотрел, и с какой дионисийской дрожью, на распустившиеся кроваво-красные ростки пшеницы?

Кто провозглашал, что сущность жизни – стремление к распространению и власти и что только сила достойна обладать правами? Кто предрек Сверхчеловека и, предрекая, привел его? Сверхчеловек пришел, а его пророк, весь в морщинах, пытается спрятаться под осенним деревом.
Впервые я почувствовал к нему столько трагического сострадания. Потому что впервые видел, что мы – тростинки свирели некоего незримого Пастуха и играем ту мелодию, которую велит нам его дыхание, а не ту, которую желаем мы сами.
Я посмотрел на глубоко посаженные глаза [Ницше], на крутой лоб, на свисающие усы.
- Сверхчеловек пришел, - тихо сказал я. – Этого ты желал?
Он сжался еще больше, словно раненый зверь, скрывающийся от погони. И, словно откуда-то с другого берега, послышался его голос, гордый и печальный:
- Этого.
Я чувствовал, что сердце его разрывается.


Точный смысл этого утверждения лучше всего изложен в письме, написанном 11 октября 1939-го года, ближе к концу пребывания Казандзакиса в Англии. Этот текст должен раз и навсегда развеять заблуждение, часто разделяемое теми, кто прочел лишь его поздние романы, что Казандзакис был в первую очередь либеральным гуманистом, отстаивавшим христианские ценности. Те, кто так считают, упускают часто повторяемую им самим характеристику своей жизни как «бесчеловечной». Вот что Казандзакис писал Превелакису всего через месяц после того, как Гитлер вторгся в Польшу, что привело к объявлению Англией и Францией войны против Третьего Рейха.

Я счастлив от того, что нахожусь здесь, в Англии, в момент такой всемирно-исторической важности. Мне нравится следить за тем, как движутся и смещаются границы, как географическая карта снова обрела текучесть, которая ей так к лицу. Это божественный момент. Мы сейчас живем на фоне поразительной созидательности; каждое утро я испытываю неописуемую радость, когда раскрываю у себя на коленях «Таймс». То, чего жаждут ненасытные души - прожить несколько веков за тот краткий промежуток времени, что им отведён – мы обладаем этим сейчас, и нам следует быть вне себя от радости. Я никогда и не мечтал о таком божественном даре, но я получил его и вкушаю его с огромным наслаждением.

Оставшаяся часть этого письма даёт понять, что люди доброй воли должны занять чью-либо сторону, в то время как он сам остаётся в стороне:

Я надеюсь скоро вернуться на Эгину. Я взял всё, что мог; теперь пришло время погрузиться в уединение. Я хочу успеть закончить всё то бесформенное и мелодичное, что до сих пор пребывает во мне. Мне не в чем жаловаться на жизнь – всё, чего я прошу, это ещё несколько лет, пока мне не удастся закончить. Я сейчас живу каждым моментом – более полной жизнью, нежели чем когда писал в «Одиссее», что я должен оставить Харону лишь несколько ничтожных ошмётков…

По своему обыкновению, я живу «бесчеловечной» жизнью – то есть, спокойно и счастливо (без всякой внешней причины) в гуще всемирного ужаса: не как зритель, а как нечеловеческая сила, которая смотрит на человеческие существа и без презрения, и без почтения. Я был бы рад точно выразить то, что я думаю и чувствую, но в меня бы со всех сторон полетели камни. И это является признаком того, что я прав.


Его олимпийское спокойствие, хотя и пассивное, не является пустым времяпрепровождением в эпоху горящего Лондона. Оно облечено «долгом» в соответствии с собственным пониманием Казандзакисом этого слова, ибо он всё-таки занимает некую позицию: влиять на действительность посредством создания русла, по которому некая гипотетическая цивилизация, возможно, будет протекать в неопределенном будущем. Никогда не боявшийся огня критиков, он даже пошел дальше, сформулировав свою позицию. По его мнению, истинный художник должен не ностальгически предаваться прошлому или решительно посвящать себя настоящему, но пророчески смотреть в будущее:

В этот страшный период только те, кто в значительной мере ориентированы на будущее, заслуживают права называться поэтами. Пророческие стихи [есть] попытка поэта, по ту сторону преступления и крови, представить себе созданную цивилизацию и, вылепляя новые человеческие типы, способствовать тому, чтобы текучая реальность заполнила те идеальные шаблоны, которых он жаждет и которые намечает.

Затем он говорит о том, что это тем более важно, поскольку настоящий момент является началом новой эры. Под рёв немецких бомбардировщиков над Лондоном Казандзакис чувствовал, что становится свидетелем «первого предсмертного хрипа индустриальной цивилизации», предсмертного хрипа, который, я позволю себе процитировать Джамбаттисту Вико, также стал бы раскатом грома, возвещающим об эпохе обновления:

Мы сейчас находимся в самом начале и вступаем в нее. Наша эпоха больше не в состоянии упадка… Ее колоссальные силы находятся в своём зените. Пусть это и варварские силы, но именно так всегда начинаются цивилизации.

Казандзакис, следовательно, видит свою роль в том, чтобы предугадывать грядущую цивилизацию. В «Путешествуя по Англии» он заявляет об этом еще в прологе, который объединяет многие из его основных политических идей: настойчивое утверждение о банкротстве технологической, научной цивилизации; ницшеанский призыв к полной переоценке ценностей, а не простой их корректировке; бергсонианскую метабиологическую точку зрения, в соответствии с которой политические события рассматриваются как проявления жизненной силы, толкающей эволюцию «вверх»; интерес к пафосу, энергии и чистоте каждой стороны, а не к ее фактическому положению; убежденность, что кажущиеся на первый взгляд антагонисты являются тайными союзниками; эсхатологическое видение обновления, следующего за катастрофой; необходимость в несбыточной мечте, химере; способность этой химеры облечься плотью в определенный гипотетический момент в будущем; конфликт между сердцем, которое толкает нас занять чью-либо сторону в настоящем, и разумом, который советует нам отстраниться для того, чтобы предугадать новый синтез; необходимость следовать за разумом, который ведёт нас к «свободе».

Я приведу те фрагменты из пролога, которые в максимальной степени связаны с отказом Казандзакиса осудить Гитлера:

На современную общемировую действительность нужно смотреть незамутненным взором - незамутненным ненавистью и любовью – дабы иметь возможность признать ее добродетели и одновременно бесчестье, свет и тьму.

Исправлений, переоценок, простого продолжения недостаточно. Современный человек, наконец, почувствовал необходимость в фундаментальных изменениях, в новом списке ценностей, в переоценке добродетели.

Молодой организм - здоровый, живой, продолжающий своё восхождение - голоден. Нужда подстёгивает его активизировать свои силы, бросать вызов опасности, наносить удары по сторонам и находить пищу, дабы удовлетворить свой голод. Он творит войну.

Интеллектуалы сегодня, более чем когда-либо прежде, несут огромную ответственность. Их долг - проникнуться судьбой своей эпохи... И они должны сохранить личную независимость в неприкосновенности, дабы остаться неоскверненными и честными, когда придет их время.


Позиция Казандзакиса в 1939-м году ясно видится исполненной олимпийского равнодушия. К своей чести, или стыду, он сохранял эту отрешенность на всём протяжении вторжения Оси и оккупации Греции, несмотря на некоторые моменты искреннего беспокойства (которое в полной мере воплотилось в романе «Грек Зорба»). Он мечтал, строил планы и работал на грядущую цивилизацию, держа свою крошечную зажженную свечку. По крайней мере, мы должны согласиться с тем, что он добросовестно претворял в жизнь миф, который сам для себя создал.

Пытаясь объяснить равнодушие Казандзакиса, мы уже рассматривали его убеждение, что борьба является такой же естественно неизбежной, как и землетрясение. Но также мы должны признать и диаметрально противоположное отношение, проявлявшееся в дни его молодости: усталость от мира, отголоски которой сохранились даже в 1940-х. Первоначально она приняла форму декадентского эстетизма в «Змее и Лилии» (1906); затем она вновь проявилась в виде буддизма, повлекшего за собой субъективистскую доктрину «игры», наблюдаемую во второй половине «Одиссеи». Усталость от мира получает своё наиболее концентрированное выражение в «Отелло возвращается» (1937), где разрабатывается доктрина, что все явления находятся в сознании наблюдателя, а так называемая реальность представляет собой всего лишь скрипт, сочиняемый по мере жизни человека. Такое прочно устоявшееся отношение помогает объяснить ту легкость, с которой Казандзакис мог оправдывать своё равнодушие под предлогом одержимости улыбкой Будды. Плюс ещё всё это увенчивалось концепцией переходной эпохи. Несмотря на свой намёк, что переходная эпоха, возможно, близится к завершению, Казандзакис в конце 1930-х и начале 1940-х годов по-прежнему считал невозможным правильные действия – что он и отразил в своей пьесе 1906-го года «Рассветает». …Иными словами, Казандзакис не мог воплотить в жизнь своё видение героической деятельности: «двигаться, не будучи уверенным». Вместо этого, подобно Хозяину в «Греке Зорба», ему было нужно «подсчитывать», думая о будущем, а не о настоящем.

С другой стороны, в конце 1930-х годов он видел себя не таким Хозяином и уж тем более не бессильным интеллектуалом, типаж которого он уничижительно описал как «поклонника Ромена Роллана, эсперантиста, пацифиста, мечтающего стать писателем». Вместо этого, он видел себя, как это не парадоксально, мужественным борцом на духовном фронте, подвергающимся насмешкам с обеих сторон из-за своей преданности гипотетическому синтезу в неопределенном будущем, по завершении ужасов переходной эпохи, от которых он отстранялся.

Когда мы думаем о характере угрозы в 1939-м году, нам трудно сочувствовать Казандзакису. Он, конечно, был не единственным, кто оставался в стороне. Такие группы, как квакеры, уклонялись от воинской повинности во имя своего видения будущего царства духа. В Англии сэр Осберт Ситуэлл провозгласил, что за страну «стоит умирать, как стоит за неё и жить ради цветов, что производит её земля» и что «современное развитие так называемой «здоровой гражданской позиции» согласно которой каждый человек обязан приложить руку к отражению нападений с суши, моря и воздуха, вызванных его некомпетентностью избирателя, делает бесплодными все таланты». Однако эти аналогии не являются точными. В отличие от Казандзакиса, эти фигуры дистанцировались от политики; в первом случае, из-за ярко выраженной преданности эсхатологической религии, а во втором - из-за ярко выраженной преданности эстетике. Казандзакис, наоборот, прикрывал свою религиозность, а также своё эстетство, политическими одеяниями, пытаясь убедить себя и других, что он ведёт борьбу в более высоких сферах.

Хотя он предлагал другим людям духа присоединиться к нему, они не нашли его позицию привлекательной. Йоргос Теотокас в декабре 1939-го публично осудил точку зрения, представленную в Греции главным образом Казандзакисом, что все противоборствующие силы исторически необходимы для создания нового мира. Этическими последствиями такой точки зрения, утверждал он, является то, что все стороны должны считаться правыми, а этого он не мог принять в декабре 1939-го года, когда Германия уже оккупировала Польшу и вошла в состояние войны с Великобританией и Францией. Никифорос Вреттакос, упоминая в своём замечательном исследовании творчества Казандзакиса о сборнике «Путешествуя по Англии», видит в этой книге подтверждение того, насколько сильно Казандзакис в 1930-х годах потерял связь с реальностью. Все «громкие слова» Казандзакиса относительно «человека долга» и тому подобном, настаивает Вреттакос, были просто способом уйти от обсуждения его отказа осудить Гитлера. Он стал пленником своих идефиксов и своей риторики.

Лично мне эти критические замечания видятся справедливыми. Однако Казандзакис всегда демонстрировал определенную степень беспокойства относительно велений разума, и именно это позволило ему в 1940-х периодически вновь обретать контакт с реальностью, к огромной пользе для его последующего творчества.


Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner