?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

МАДРИД, часть 1/2

(Этот фрагмент книги «Путешествуя по Испании», относящийся к 1933-му году, чрезвычайно характерен для путевых заметок Казандзакиса: читателю предлагаются политико-культурологические зарисовки крупного города со славной историей. Русскоязычному же читателю, на мой взгляд, будет любопытно проследить за развитием всё тех же вечных «проклятых вопросов», которые, естественно, в своё время волновали и испанцев: существует ли особый испанский путь или долг нации – следовать в европейском русле? Какова роль интеллигенции? – да-да, вовсе не только в России, как принято сейчас считать, имеется такой слой, как интеллигенция, силящаяся найти выходы из кризисных ситуаций нации. Фотографии, кроме репродукций картин, взятых с сайта музея Прадо, сделаны мной в феврале этого года. Перевод также мой) 

Ликующий оазис, что венчает собой пустынное суровое плоскогорье. Самая высокая из европейских столиц: ближе всего к небу. Правы андалусийцы, когда говорят, что «трон испанского короля – первый после трона Господа».

В самом сердце бесчеловечной засухи Новой Кастилии упрямая королевская воля разбила этот шумный разноцветный шатёр, подлинное чудо пустыни. Чтобы оценить это чудо, нужно преодолеть расстояние от Авилы до Мадрида пешком. Точно так же, когда не первый день шагаешь по Синайской пустыне, поражаешься, замечая среди пустынных горных хребтов и песков, что дышат жаром, дивный сад – оливковые, миндальные, апельсиновые деревья – рядом со знаменитым монастырём. Словно привиделся мираж. И в самом деле, как ещё назвать осуществленное желание человека в безграничном ужасе пространства и времени, как не миражом, длящимся мгновенье – несколько веков – промеж двух убийственных ледников; вот он гаснет, и вновь воскресает, и опять, и опять – пока вновь не обратится в пламя Земля.

(Типичный пейзаж Мадридских предместий)

Так же вдруг и в этой кастильской пустыне, с жёлто-красной землёй, с пепельно-зелёным гранитом, радость от встречи с Мадридом лишь усиливается. Поскольку вместе с радостью ощущаешь еще и гордость за волю и упорство человеческое.


(Мадрид, собор Альмудена и один из его витражей. Испанцам при всем их традиционализме не чужда и жажда новизны, даже в отношении религиозных объектов)

Мадрид воистину есть триумф духа. Он повышает уверенность человека в своей добродетели, – говоря о «добродетели», я имею в виду упорство и силу, – и потому Мадрид с самого начала становится тебе симпатичен как символ человеческой победы.

Заняв место повыше, любуешься им; подносишь к уху ладонь, согнутую рожком, и слышишь  его рокот, – колокола, людей, гвалт, гудки поездов, бесчисленные неразборчивые голоса, – глухой низкий гул пчелиного улья. В лучах солнца Мадрид кажется раскинувшимся на узких берегах Мансанареса, словно Маха[1] с картины Гойи, обнаженная, демоническая, вся – сплошь чувственный вихрь. Сверкают чресла, переливаются изгибы, она хитро улыбается, словно кокетка,  на своей лазурной подушке неба. Над ней восходит и заходит солнце; путаясь в ее изгибах, проплывает луна; приходят дожди и ледяные горные ветры, вновь возвращается солнышко, а она всё так же безмятежно, маняще улыбается, распростёршись в пустыне.

У ног её, подобно неудачливому поклоннику, тяжко вздыхает река Мансанарес. Кто только не упражнялся в злословии, издеваясь над ним! «Пересохшим колодцем» называет его Гонгора и спрашивает однажды реку, посчитав, что воды в ней за ночь прибавилось: «Что привело вчера к беде, сегодня ж возродило славу?» И несчастная река отвечает: «Один осел вчера напился, другой — сегодня помочился».  Лопе де Вега язвит, что Мадрид должен либо купить себе реку, либо продать мост.  А по словам великого испанского писателя Кеведо, в Мансанаресе даже лягушки и комары мрут от жажды. Доброе слово о Мансанаресе сказал лишь один из послов короля Германии Рудольфа Второго: «Это самая добрая река Европы – её пересекаешь на лошади или телеге, и она на это не гневается!»

(Мадрид; река Мансанарес даже в феврале, задолго до засухи, производит впечатление лужи; на заднем плане королевский дворец и собор Альмудена)

Но глухой, уже старый и нелюдимый Гойя смотрел на реку из своего окна, из «Виллы Глухого», и любовался её заброшенностью, покрытыми пылью деревьями, изредка с радостью наблюдая за тем, как в какой-нибудь канаве с грязной водой трудятся прачки с их голыми и крепкими ногами. Этот трагичный и комичный «ручей с претензиями реки», Дон Кихот рек, один только знает, как он помог отчаявшемуся одинокому гению Гойи запечатлеть на стенах своей Виллы таинственные «чёрные фрески» - мрачные и первобытные видения,  кошмары наяву: беззубый старик, что ест суп, другой старик глухой, он опёрся на посох, а позади – его уродливый спутник (быть может, смерть, наверняка смерть), широко раскрыв рот, что-то кричит ему в ухо. Или чудовищный старец Кронос с выпученными глазами, сжимающий в своих огромных руках ребёнка, которого пожирает. Эту жуткую фреску Гойя написал в своей столовой и любовался ею, когда ел.

(Т.н. «чёрные фрески» Гойи, Мадрид, музей Прадо)

Связь творца с тем, что он видит вокруг себя ежедневно, загадочна и неразрывна. И мне приятно верить, что потешный Мансанарес, над которым насмехалось столько достойных людей, стал для Гойи верным соратником, последним другом его поздних, самых тяжёлых дней.

(Мадрид, Эрмита де Сан Антонио де ла Флорида, могила Гойи)

Вплоть до середины 18-го века свиньи здесь беспрепятственно бродили из дома в дом, улицы были завалены мусором, вонь стояла такая, что можно было лишиться чувств, а воздух смердел так, что по словам летописца той эпохи  «пачкал золотые галуны и вышивку на платье». Сегодня сердцем Мадрида является американский небоскрёб. Но вокруг крупных артерий ветвятся капилляры бедности: тихие  улочки, решётчатые окна, добродушные ослики, нагруженные фруктами, старые карги с толстыми бородавками, смеющиеся черноглазые девушки с густыми волосами. На земле скрестив ноги сидит слепой в красной накидке с длинной бахромой; он играет на пастушьей свирели и хриплым голосом поёт какую-то суровую песню.

Много карликов, хромых, калек – иные распластались на тротуарах, демонстрируя свои страшные раны. Испанцы, проходя мимо, смотрят на них без содрогания. Кровь, раны, ужас – для них это давно знакомые зрелища, что вызывают лишь легкое волнение, словно они смотрят на раны святых, или кровь Христову, или бычью кровь на священной корриде.

Я вошёл в одну залитую светом церковь. В углу установлен распятый Христос, тело его тяжело висит, оно всё окровавлено, на руках, ногах и по бокам – большие зияющие красные дыры. Сгорбившиеся молчаливые женщины в белых платках, скрывающих волосы, порывисто целуют деревянное тело и нарисованные раны. Женщины уходят, но на их место являются другие, непрестанно стенающие, бьющие себя в грудь. Я вышел на улицу, чтобы перевести дух. Солнце уже клонилось к закату, на небе собрались тучи, в воздухе разлилась свежесть и пугающий лазурный оттенок, столь свойственный бездне. При таком освещении люди, катящиеся подобно волнам по большим дорогам, побледнели, словно окунувшись в далёкую атмосферу опасности; женщины показались ещё прекраснее, словно подавая нам знак, что они скоро умрут.

(Мадрид, музей Прадо, «Маха обнажённая»)

Нигде больше не встретишь женщин с такой страстью в выражении лица, с таким дьявольским колыханием бёдер, с такой целомудренной и одновременно животной женственностью. Кажется, будто все эти тела готовы сгореть, блаженно закрыв глаза, в костре Несвятой Инквизиции – в любви. И каким же соловьём заливается вытянувшийся пред ними по струнке, недалёкий мужчина! Вот идёт по улице испанка, со сводящим с ума жеманством, с накрашенным лицом, похожим на африканскую маску, с завитыми кудрями на висках и узком лбу, со смуглой кожей, отбрасывающей металлические отблески, и жгуче-чёрными бархатными глазами, что смотрят на тебя с немым настойчивым призывом. Но всё это ловушки, уловки, приманки, чтобы заполучить – нет, не мужчину, но супруга, не любовь, но брак. Если заглянуть в сердце каждой испанки, то там не найдёшь никаких чувственных сцен или игр, там не найдёшь мужчину, только колыбель с ребёнком внутри. Испанка – не любовница, не спутница, не рабыня, не игрушка и не супруга. Она – мать. Древняя первобытная нация, которая пока ещё не преобразовала брак в любовь, а любовь в игру.

В стране, где мужчины готовы помешаться на какой-либо идее, чувстве, яркой утопии, женщины олицетворяют собой такие драгоценные и незыблемые достоинства логики и уравновешенности. Испанке присущ простой и твёрдый здравый смысл; она никогда не выходит из себя и держит в своих руках ключи повседневной жизни, на которые запирает или отпирает каждодневную действительность, – такой важный балласт в болтающемся семейном и национальном аэростате. Она не мешает своему мужу мечтать, бездельничать, ввязываться в приключения, в далёкие походы за золотом и славой, но сама никогда не сидит сложа руки и не теряет головы. Она хлопочет по дому, воспитывает детей, с сумками в руках преклоняет колена перед окровавленным Христом. Спокойная, уверенная, она обеими ногами прочно стоит на земле. И даже столь склонная к мистике Святая Тереза никогда не теряла священное чувство меры. И если существует рай и если даже там имеется домашнее хозяйство и вещи, которые нужно запирать, с ключами в руках там бы наверняка стояла Святая Тереза, испанка.

Вот почему испанка всегда обладала огромным влиянием на частную и национальную жизнь своей родины. Гордая, с сильной волей и скудным образованием, с неукротимым материнским инстинктом, смелая, в моменты невзгод сражающаяся бок о бок со своим мужем, уверенная в конечной победе. Мужчина нужен для того, чтобы стать супругом, а супруг – для того, чтобы сделать дитя. Дитя – вот высшая радость, единственная цель.

Во многих народных песнях отчётливо слышен этот первобытный клич. Мужчина, этот вечный болтливый кавалер, с гитарой в руках поёт под окном в Андалусии: «Ах, поцелуи и объятья…» Дама же за оконной решёткой отзывается: «Да, да… но как сияет кольцо на руке женщины!» Кавалер опять за своё: «Ах, эта луна, песнь соловья и сладость весны!» «Да, да… но как сияет кольцо на руке женщины!» - настаивает дама.
***
Шумные дни в Мадриде, полные чёрных глаз и женских кудрей, солнца, дождя и плодотворных бесед в домах, кабинетах и музеях. Человеческий ум радуется, когда слушает то одну, то другую сторону, когда признаёт ту относительную ценность, которой обладает каждая сторона, и когда пытается из фанатичных противоборствующих идей создать цельный синтез. Люди действия всегда и обязательно односторонни и ограниченны. Не будь они такими, они бы скатились до уровня достойных осмеяния дилетантов, неспособных провести чёткую линию, которой должна следовать реальная жизнь, и взять на себя ответственность. Велика же радость ума теоретического, который, далёкий от действия, может  и имеет право смотреть как влево, так и вправо и объединять те два крыла, что поднимают дух.

Испания сейчас переживает очень важный исторический миг, полный неразберихи, экспериментов и тревоги. Этот период начался со страшного 1898-го года, когда испанская армада была разгромлена на Кубе, и Испания, поверженная, истощённая, лишившаяся колоний, потеряв теперь уже всё, кроме чести, убралась в свою берлогу – Иберийский полуостров.

(Мадрид, площадь Испании, памятник Сервантесу. Обратим внимание, как элегантно он вписывается даже в современную застройку.)

Так же, как вы помните, вернулся и Дон Кихот в свою башню, с переломанными костями, угасающий. Великий лирический поэт Хуан Рамон Хименес[2] сказал мне на днях:

- Катастрофа 98-го года дала повод раскрыться всем силам и добродетелям испанской души. Этот удар был силён, гордость нашей нации оказалась уязвлена; так называемое «поколение 98-го года» отличается, в первую очередь, следующим: жаждой знаний, стремлением преодолеть границы, увидеть, что происходит в остальном мире. Два века голода – вот что породило наше новое возрождение.

Адмирал Сервера был уверен, что если он выйдет из порта Кубы и ввяжется в бой с американским флотом, то катастрофа неизбежна. Тем не менее, он всё равно вышел, дабы спасти высший идеал кастильской души: ла онра, честь!

Испанские порты наполнились больными и ранеными солдатами и матросами. Вскоре все эти человеческие обломки рассеялись по городам и весям, рассказывая бесконечными днями и ночами о позоре и крахе. Народ со слезами и проклятиями слушал эти рассказы, однако снова обречённо склонил голову.

Зато поднялись интеллигенты. Поначалу немногие, но мало-помалу число их множилось, и вот они окружили умирающего Дон Кихота, решая, как его спасти. У каждого врача имелись свои снадобья. Один из таких лекарей сказал:

- Есть лишь одно лекарство: религия. Спасти Испанию может только католицизм. Покуда наша страна верила, она была великой; когда ж она потеряла веру в Бога, то начался упадок. Так обратимся же снова к католицизму, пусть снова вспыхнут костры Святой Инквизиции, чтобы сгорели все еретические книги и умолкли все насмешливые рты!

- Нет! – уверенно заключает другой врач. – Причина бед в другом. Дело не в религии, а в экономике. Если бы Испания вместо того, чтобы транжирить деньги на пышные заграничные авантюры, пустила бы их на внутреннюю модернизацию, на народ, который голодает, на землю, которая остаётся необработанной, то сохранила бы свою силу и величие.

- Корень зла не в безверии или расточительстве, - отвечает третий, - но в невежестве. Нужно просветить народ, открыть современные школы, искоренить неграмотность.

- Во всём этом нет никакого толку, - выносит свой вердикт ещё один врач, - если нет свободы. Сегодня только свобода может сподвигнуть нации на великие дела. С того самого проклятого времени, когда Святая Инквизиция начала порабощать души, начался и упадок Испании. Политическая, общественная, духовная свобода – вот путь к спасению!

- Нет! – восклицает другой. – Ничего подобного! Все эти европейские идеалы пагубны для Испании! Замкнуться в себе, оставаться верными испанской традиции, построить на испанском характере нашу собственную своеобразную национальную жизнь – вот где спасение!

- Ни в коем случае! – протестует ещё один. – Европа, европейская культура, свет её науки – вот где спасение! Мы должны европеизироваться, сделать отсталую средневековую Испанию современной! Другого пути не существует!

Вот так начали различные духовные вожди Испании, сразу после 1898-го года, изучать больного. Испанию. Испанскую душу. Самих себя. В чём причина нашего падения? В чём наша подлинная историческая миссия? В чём наши недостатки, в чём наши преимущества и как нам спастись?

Из всех врачей, что окружили больного Дон Кихота, выделялись четверо наиболее значительных; четверо великих испанцев проложили четыре основные дороги, на которые они вытолкнули судьбу Испании: Хоакин Коста, Анхель Ганивет, Мигель де Унамуно и тогда ещё молодой философ Ортега-и-Гассет. А поддерживали их наиболее видные интеллектуалы того поколения: Антонио Мачадо, Валье-Инклан, Асорин, Пио Бароха, Миро…
***
Хоакин Коста был нотариусом, но разум его был ненасытным, пытливым, занятым самыми разнообразными исследованиями. Испанцы не любили конкретизацию - ограничивать свои тревоги и изыскания какой-либо одной областью; приверженность деталям казалась им уродованием человеческого духа. Коста – «арагонский лев», как его называли, - ненасытно накинулся на самые разные области знания: доисторический период, социологию, фольклор, аграрный вопрос, философию и, наконец, политику.

Как это бывает в эпохи возрождения, необузданной была жажда разума объединить как можно больше и охватить как можно более широкий круг в теории и на практике. В такие весенние эпохи люди отличаются поистине детской нетерпеливостью, мечутся в плодотворном хаосе, иногда пронзая его вспышками гениальности.

И вот пылкий арагонец с фанатичностью пророка начал проповедовать посредством написания книг, публицистики, произнося речи. «Испания пропала, - воскликнул он, - покуда взор её обращён в прошлое, к былому великолепию, к славным предкам. В словах она лишь растрачивает себя; крича, витийствуя, она словно бы отказалась от своего призвания и со спокойной душой скрестила руки». «Пора оставить в покое предков, - провозглашает апостол Коста, - и смотреть вперёд, на наши нынешние нужды. Закроем же на двойной замок могилу Сида!»

Клич этот отозвался громким эхом по всей Испании, простой люд был охвачен святым гневом: «Коста предатель! Он поносит испанские святыни! Он оскорбил нашего величайшего народного героя!» Однако Коста бесстрашно продолжал свою проповедь: «Кастилия видела, как Сид выступил против мавров, но настал и тот день, когда Кастидия увидела, как наши войска возвращаются побеждёнными, везя тело Сида. Кастилия сделалась Испанией и видела, как однажды на Запад на трёх каравеллах отплыл Колумб. Но настал и тот день, когда Испания увидела возвращение наших войск и флота, побеждённых, изгнанных изо всех наших колоний, везущих тело Колумба. Что нам делать с этими телами? Закроем на двойной замок могилу Сида, чтобы он больше оттуда не выбрался и не начал бы новых походов!»

«Чтобы спасти больного, Испанию, - провозглашал Коста, - обычных лекарств недостаточно. Нужна «хирургическая политика», нужен «железный хирург», хорошо знакомый с анатомией испанского народа и испытывающий к этому народу любовь и боль!» «Но что ты предлагаешь? Какая у тебя программа?» - раздражённо вопрошали его. «Школа и хлеб!» - лаконично отвечал пылкий пророк. Дать народу образование и привести в порядок нашу экономику. Мы - народ отсталый, бедный, неграмотный. Наша экономика, государственная и частная, находится в жалком состоянии. Мы не умеем ни зарабатывать, ни тратить. Честь и безопасность страны находятся не в руках армии, но в руках тех, кто пашет землю, возделывает виноградники, пасёт стада, выплавляет металл, трудится на кораблях, управляет поездами и печатает книги». «У нашей нации огромные недостатки, – часто говорил он,  – и если нам их быстро не исправить, мы погибли. Присмотритесь к Европе! Берите пример с Европы!»

Порывистый арагонский лев, Хоакин Коста стал для современной Испании Иоанном Предтечей. Подобно библейскому пророку этот предвестник испанского возрождения клеймил пороки своих современников; он видел, как над головами его собратьев мечом нависла кара, и точно так же кричал в пустыне: «Покайтесь! Покайтесь!» И как это часто происходило на протяжении человеческой истории, пустыня услышала его.



[1] В греческом языке существительное «город» (и, соответственно, названия большинства городов мира) женского рода, тогда как «река» - мужского, отсюда и сравнение Мадрида с женщиной, а Мансанареса с мужчиной.

[2] Испанский поэт Хуан Рамон Хименес - лауреат Нобелевской премии по литературе 1956 года. По иронии судьбы именно в этом году на Нобелевскую премию по литературе выдвигался и Казандзакис, в итоге уступивший её своему другу.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

October 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner