?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Приводимый ниже перевод интервью Муссолини, взятого Казандзакисом в Риме, представляет собой огромный интерес – и не только с литературоведческой, но и с исторической точки зрения. Середина 20-х прошлого века – эта эпоха, когда практически каждый крупный европейский интеллектуал так или иначе симпатизировал всем тем политическим течениям, которые впоследствии стали называться тоталитарными. Не стал тут исключением и Казандзакис, чьи симпатии к фашизму получили скрупулезный разбор в биографической книге Питера Бьена (перевод соответствующих фрагментов я приводил в прошлых заметках). Все прелести массовых чисток и террора на государственном уровне, геноциды по этническому или классовому признаку и нескончаемая военная истерия были еще впереди (правда, не в случае с Россией), и потому Казандзакису, как и многим другим, пока явно по душе то полувоенное, иерархическое общество, что, как многим тогда представлялось, пришло на смену дряхлеющей и загнивающей традиционной европейской цивилизации. А всего через 10 с небольшим лет герой этого интервью нападёт на Грецию.
Однако, для российского читателя, не особо интересующегося перипетиями греческих политических проблем, должно быть чрезвычайно интересно следующее. Официальная отечественная история всегда любила подчеркивать отличия советского тоталитаризма (вроде как и не тоталитаризма вовсе) от итальянского фашизма и немецкого национал-социализма. Те же историки или публицисты, что находили имеющиеся сходства более весомыми, нежели отличия, фактически объявлялись маргинальными. До сих пор в России точка зрения, ставящая знак равенства между советским строем и европейским фашизмом, получает жесткий отпор со стороны официальных кругов, видящих в этом некое очернение отечественной истории. Тем ценнее свидетельство Казандзакиса, который подчеркивает это сходство вовсе не из недобрых, а наоборот – из самых лучших побуждений. Столь же теплую оценку советской иерархической системы в этом интервью дает и сам Муссолини, явно ощущающей с ней несомненное родство.


Никос Казандзакис о Муссолини
(из сборника путевых заметок «Путешествуя по Италии, Египту, Синаю и Пелопоннесу»; описываемые события относятся к 1926 году)

перевод с новогреческого – kapetan_zorbas

Вплоть до сего дня на Рим можно было смотреть с двух ракурсов:
а) в духе Гёте; восхищаясь статуями, воскрешая в уме античную культуру, с радостью глядя на соседство домов и живых людей с древними руинами.
б) в духе Лютера; яростно, с ненавистью к духовным лицам, мечтая о другом Риме, полном добродетели и суровости.
Муссолини сегодня предложил и третий путь видения Рима: не интересоваться ни древней империей, ни средневековой папской тиарой, а просто смотреть на сегодняшнее активное, бурное, воинственное сердце фашизма.
Когда вдыхаешь нынешний воздух Рима, первое впечатление - здесь живет один человек, хороший или дурной, искренний или актёр, спаситель или губитель – мы не знаем; но это сильный человек, который заставляет всех, хороший и плохих, теоретиков и практиков, занять, желая того или нет, своё место в битве и стать ему либо врагами, либо друзьями. Он не допускает безразличия. Он не позволяет никому уклониться от борьбы, в которой разыгрывается судьба Италии, со словами: «Я не хочу воевать!» Хочешь не хочешь, ты будешь воевать. Все затянуты вихрем, что порожден самим существованием такого человека. В этом смысле свободы в сегодняшней Италии не существует.
Вторая особенность, которая сразу бросается в глаза в сегодняшнем Риме, - наличие дисциплины. В самых что ни на есть повседневных событиях проявляется чёткая иерархия, выстроенная представителями фашизма в целях решения проблем их народа.
Имеется не только безопасность и порядок, как в Испании. Имеется нечто более глубокое: дисциплина. То есть, ритм, отчасти духовнее, глубже простого порядка и безопасности, возможно являющийся следствием внешнего давления; здесь давление является внутренним, исходящим от центральной, сверхчеловеческой идеи одного сильного человека.
Те, кто согласны с ритмом Вождя, называют это давление подчинением ритму более высокому, т.е. свободой. Ибо что есть свобода, если не подчинение некоему сверхчеловеческому ритму; «Господи, только тогда я свободен, когда повинуюсь воле Твоей!» - говорил Святой Августин. Замените «Господь» каким-нибудь другим словом, которое кажется вам более современным, и вы увидите, каким глубоким смыслом обладает эта фраза.
Однако те, кто не согласны с ритмом Вождя, называют это давление рабством. Вполне справедливо, ибо те, кто вынуждены следовать чуждым для себя путём, становятся рабами.
Отсюда вопрос: а) какое направление является более верным? б) имеют ли право те, кто считают своё направление более верным, силой налагать другим свою волю?
На два этих вопроса Муссолини ответил чётко и решительно:
- Дабы увидеть, правильно ли моё направление, сравните Италию до меня, когда она была свободной, с Италией после меня, под фашистским давлением. О дереве судят по плодам; другого критерия не существует.
А на второй вопрос – имеет ли он право налагать свою волю несогласным – он решительно отвечает:
- Да. И не только право, но и обязанность. Если я знаю – как я непоколебимо верю – что моя родина будет спасена, если последует тем путём, что проложил я, то моя обязанность – навязать ей это моё восприятие. Мы сейчас проходим через важный миг, у нас нет времени на колебания, дискуссии или любезности!
Вот каковы основные впечатления от сегодняшнего Рима: а) имеется один сильный человек; б) имеется дисциплина; в) имеется давление; г) тот, кто оказывает давление, верит, что его долг – направить всех, хотят они того или нет, проложенным им путём, дабы спасти родину.
Я с нетерпением ждал во дворце Киджи встречи с этим сильным человеком. Скоро ему предстояло меня принять. Бледные мужчины ожидали в передней; женщины прихорашивались, чтобы произвести впечатление на этого влиятельного мужчину. Двое юношей, худощавых, высоких, в черных рубашках, встали в дверях, вытянувшись в струнку, бесстрастные, свирепые и спокойные, и я увидел в этом символ, что так часто встречается на щитах: два льва-охранителя.
Появился угрюмый фашист и кивнул мне: Муссолини ожидает меня. Он открыл большую дверь и молча закрыл её за мной. Я оказался в огромном зале: освещение было тусклым, и я замер, не зная, есть ли кто внутри. Я толком ничего не мог разобрать кроме огромного глобуса, что светился в углу, подобный гигантскому черепу.
И вдруг в глубине справа, я различил человека, что притаился за низким столом и глядел на меня. Я подошёл поближе.
Теперь я отчетливо его видел: крупный торс, коротконогий, огромная голова с грубыми чертами - сплошной подбородок и лоб, сплошные углы - словно она была вырезана из твёрдого дерева. Массивная нижняя челюсть, взгляд холодный и беспокойный. Выражение лица сдержанное и враждебное. И про себя ты понимаешь две несомненные вещи: этот человек обладает верой, и этот человек не ведает страха!
Я припоминаю эту встречу до мельчайших подробностей. Не успел я подойти к нему, как раздался его голос, усталый, пренебрежительный, неприветливый:
- Что вам угодно?
Я не расслышал.
- Что вы сказали?
Голос его стал еще более нетерпеливым и враждебным.
- Что вам угодно?
На мгновение я в страхе замолчал; у меня мелькнула мысль уйти, не говоря ни слова. Но я тотчас же успокоился и почувствовал, что этот человек имеет право так себя вести; благовоспитанность является неподобающей добродетелью низшего порядка в таких грубых хищных душах. Этот человек проложил новый путь, он держит в своих руках всю нацию; у него есть право вести себя так, как он считает нужным. И тогда я спокойно ответил.
- Я хотел вас увидеть, ничего более!
Лицо его осветилось. Черты немного успокоились, смягчились; слегка потеплевшим голосом он сказал мне:
- А, тогда ладно! Но никаких разговоров, я страшно занят, не могу терять даже пары минут. Напишите вопросы, какие хотите мне задать; если они мне понравятся, я на них отвечу; если нет – то нет.
- Я ничего не хочу спрашивать. Я лишь благодарю вас за то, что вы разрешили мне вас увидеть; и если хотите, я уйду.
Муссолини на мгновение замолчал, не зная, что решить.
- Где вы выучили итальянский? – вдруг спросил он.
- В Италии. Я много лет прожил в Италии. Сначала изучая право в университете Рима, а потом в других путешествиях, потому что любил искусство.
- До войны?
- До и после. Однако я давно не был в Риме, и теперь смотрю на него словно в первый раз. Сейчас я испытываю какое-то странное, но отнюдь не неожиданное чувство: здесь в Риме я вдыхаю тот же самый воздух, которым с такой жадностью дышал в Москве.
Лишь только услышав слово «Москва», Муссолини вздрогнул. Лицо его засияло. Я и не ожидал такого нетерпения и теплоты. Он протянул руку, будто желая схватить меня за плечо и не дать мне уйти, и заговорил другим тоном, нисколько не уставшим и не враждебным:
- Вы приехали из России?
- Да, я ездил туда и прожил там четыре месяца, изучая большевизм.
- Э, тогда это я буду брать у вас интервью; это я буду вас расспрашивать, а вы – отвечать.
- Отлично.
- Как поживают эти русские?
Никогда не забуду, как он подчеркнул слова «questi Russi!». Эта фраза была полна любопытства, теплоты и беспокойства, словно её произнес человек, расспрашивающий о своих домашних, с которыми рассорился.
- Они трудятся. Прилагают сверхчеловеческие усилия, чтобы создать новый мир. Здесь в Риме я нашел массу сходства между большевизмом и фашизмом.
Он резко повернулся и посмотрел на меня так, словно хотел пронзить меня своим жестким, огненным взглядом:
- Что вы имеете в виду?
- Вот что: и здесь, и в Москве я обнаружил одинаковое строгое, жёсткое подчинение личности целому.
- Отлично!
- Такую же дисциплину. Такую же ненависть к мелким свободам и такую же попытку достичь крупной свободы. Ещё я встретил такой же горячий энтузиазм среди молодежи. Только в Москве и Риме можно встретить настоящую молодёжь.
- Что вы подразумеваете под «настоящей молодежью»?
- То, что они готовы пожертвовать собой ради идеи. Но эти две столицы мира объединяет и нечто большее: нечто неопределенное, неуловимое, что ощущаешь в воздухе; некая вера и подготовка.
Я немного заколебался, но в итоге решил про себя: я выскажу своё мнение, и будь что будет! И добавил:
- Опасная подготовка!
Муссолини умолк и склонил голову; лицо его было непроницаемо, полное внимания. Через некоторое время он быстро спросил:
- А как у них с экономикой?
- Большие трудности. Русские пока не нашли веру, что глубже экономических теорий. Они чрезмерно пропагандируют материализм. А когда крестьянин верит, что выше человека ничего нет, никакой силы над ним, то он не может, он не готов приносить жертвы.
- Правильно!
Он произнёс это слово довольно и уверенно. А затем добавил:
- Что в России произвело на вас наибольшее впечатление?
- Две вещи: детское образование и гениальная пропаганда просвещения масс.
- А Москва?
- Это город, в котором не смеются, а работают.
- А вожди?
- Удивительные. Троцкий…
Зазвонил телефон. Муссолини наклонился и долго слушал, потом сухо и быстро произнёс: «Да, да, но это преувеличение», после чего повесил трубку. Затем он повернулся и сказал мне:
- Напишите те вопросы, какие у вас есть ко мне, и я на них отвечу.
- У меня к вам нет никаких вопросов.
- Ах, да!
И он протянул мне руку…
…«Я чувствую, что некие великие силы толкают меня к цели, которой я и сам не знаю. А как только они меня оставят, меня можно будет уничтожить даже соломинкой. Но до этого все человеческие усилия ничего со мной не сделают». Эти слова Наполеона Великого прекрасно описывают ту скрытую веру, что Муссолини питает в отношении своей миссии.
Муссолини обладает всеми основными чертами диктатора:
1. В основе его - не идея, но вера. Мысль и дело совпадают; не две силы, но одна, неделимая, ибо исходят они не от разума, но из веры. Сейчас или никогда! Вот клич Истории, который ежеминутно и повелительно увлекает человека действия.
Таков клич Муссолини. Основа его силы - не диалектическая логика, но воля. Воля, вооруженная по последнему слову техники; чтобы достичь своей таинственной цели – которая неведома разуму, или скорее он непрерывно её обнаруживает, по мере того как воля преображает действительность – она использует самые современные средства.
2. Он готов умереть в любую минуту. Муссолини живёт в атмосфере трагедии. Все те позы, что кажутся нам – нам, которые не обладают верой; нам, мелким благоразумным обывателям – показными, для Муссолини являются искренними, он чувствует их с глубоким романтическим возбуждением, он трагически живёт ими. Равнодушный интеллектуал чувствует презрение, ибо критический разум со скепсисом смотрит на трагические события, когда они не затрагивают нас лично. Но Муссолини в театральной ситуации не занимается позёрством. Он живёт, страдает, распространяет свою волю, грезит идеалом. Серьёзно, безыскусно и трагично он воспринял свою миссию: спасти Италию.
3. Он постоянно ощущает над собой некую подталкивающую его силу. Он не может остановиться; он считает, что, остановившись, погибнет. Это наиболее характерная и наиболее трагическая тревога диктаторов. Им необходимо постоянно, беспрестанно ввязываться в битву и побеждать. Им конец, если они остановятся, если их охватит сомнение, если они начнут дискутировать. Макиавелли дал замечательное определение той трагической судьбе, что подстёгивает каждого диктатора: «Натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна - женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать - таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, - подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают».
Муссолини дерзает; он весьма рискованно натягивает свой лук – Италию. Что же дальше? Если он надорвётся, его враги торжествующе скажут: «Разве мы не говорили?» И радостно закричат их мелкие довольные души. А если он преуспеет, то его друзья торжествующе скажут: «Разве мы не говорили?» И радостно закричат их мелкие довольные души. Муссолини однако действует так, словно он является орудием некой силы, что превыше него. На самом деле его не заботит успех или неудача. Он действует не как интеллектуальная, но как физическая сила. Преуспеет он или нет - только он и возможно та тёмная сила, что овладела им и которую мы зовем обычно «исторической необходимостью», «судьбой» - только они будут знать, что они исполнили свой долг.
Каков их долг? Изо всех своих сил подтолкнуть историю. Каждый воин подталкивает Историю вперёд вне зависимости от того, против чего он воюет. И даже если подталкивает Историю назад. Потому что так, подталкивая в обратном направлении, он принуждает жизненный порыв к еще большему сопротивлению. Высшим долгом – и его воплощает в себе Муссолини – является порыв, жизнеспособность, воинственная вера. Отходами жизни являются лишь те, кто доволен, спокоен, и настоящее кажется им хорошим, правильным, непоколебимым.
Следовательно, самое глубокое сходство между фашизмом и большевизмом заключается в том, что они исповедуют высший долг. И они, сами того не желая, сами того не зная, являются верными союзниками. Я считаю, что сегодня есть три высших типа, которые имеют право лепить людей по своему образу и подобию: Ленин, Ганди и Муссолини.
Ганди действует в центре Азии, среди темной массы в триста миллионов человек, и пробуждает сознание спящего Востока. То, чего требует Тагор… – объединить Европу с Азией – подготавливает Ганди, босиком обходя Индию и стремясь освободить индийцев от бедности, от невежества и от Англии.
Ленин и Муссолини, которые гораздо ближе к нам - один в Европе, а другой на границе Европы с Азией – прокладывают два различных пути и заставляют действительность следовать по ним. Каждая страна сегодня, хочет она того или нет, терзается промеж двух этих путей. И не только каждая страна, но и каждая душа. Вы скажете: «Но мы не хотим становиться ни большевиками, ни фашистами. Неужели ровный путь потерян?»
Потерян. В критические исторические эпохи ровный путь потерян, именно потому эти эпохи критические. Нормальная поступь сбивается. Необходимо – хоть отдельному человеку, хоть народу – совершить скачок. Между сохраняющимся старым миром, который однако готов упасть, и новым, к которому нас толкают экономические и духовные послевоенные нужды, встаёт хаос. Мы должны через него перепрыгнуть. Те, кто не могут перепрыгнуть, упадут в хаос.
Между большевизмом и фашизмом масса сходства: насилие, к которому они оба прибегают, дабы рабски подчинить личность целому. Строгие ограничения личной свободы. Беспощадная дисциплина в экономическом производстве и потреблении, а также в культурных и общественных мероприятиях. Неприятие парламентаризма и либеральной демократической идеологии. Порядок, безопасность, прямое подавление всякого противодействия. Безжалостная размеренность.
Но эти сходства ограничиваются методами; цели у них совершенно различны. Фашизм поддерживает и использует древних идолов – сужая понятия еще больше в удушливых итальянских границах, опасно раздувает чувство патриотизма и поддерживает католицизм, уважает собственность и стремится посредством сомнительных способов урегулировать классовую борьбу. Фашизм является то революционером, то консерватором, то несовременно поворачивается назад. Он хочет объединить, привести в гармонию под кулаком Государства все разрозненные общественные интересы.
Он еще текуч, он приспосабливается, он есть трагическое агонизирующее усилие послевоенного человека. То, что делает усилие фашизма чрезвычайно серьезным, это реалистические рамки, в которых он действует. Что это за рамки? Порядок, безопасность, укрепление сельскохозяйственного и промышленного производства, отсутствие какой-либо военной власти, труд и настойчивость.
Что произойдет, когда Муссолини устанет? Вот тревожный вопрос, которым со страхом задаются и враги, и друзья. По моему мнению, для всей этой железной фашистской организации по природе своей естественно будет резко развернуться с правого края на левый. Если принять во внимание: а) хаос, который вызовет какое-нибудь крупное сотрясение фашизма: смерть Муссолини, неудачная война, крах сегодняшних непомерно раздутых надежд; б) давление, которое претерпевают сегодня в Италии все свободолюбивые, социалистические и коммунистические элементы и которые тогда вырвутся с безудержной ненавистью; и в) изменчивый, имеющий богатое воображение, теплый и жадный к переменам характер итальянского народа - тогда нет ничего невероятного в том, что Муссолини в Италии является никем иным, как суровым предшественником Ленина.


Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner