?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Казандзакис о Ницше

Философия Ницше оказала огромное влияние на молодого Казандзакиса. В 1909-м году он написал о немецком философе диссертацию, а его собственная философская работа, эссе «Аскетика», выполнена в стиле «Заратустры».
Настоящая заметка написана осенью 1939-го года во время пребывания Казандзакиса в Англии и позднее вошла в сборник путевых заметок «Путешествуя по Англии», а также (частично) в автобиографию «Отчёт перед Эль Греко». Во избежание лишней работы я скопировал сюда практически без изменений те части этой заметки, что вошли в «Отчёт» и были переведены на русский Олегом Цыбенко. Таким образом, моего перевода тут не более 20 процентов текста. Стихи Ф. Ницше цитируются в переводе Вячеслава Куприянова с немецкого оригинала.


25-е августа – это важная и горестная дата в дневнике моего сердца. Где бы в этот день ни находился, я всегда полностью посвящал его человеку, которого я так люблю, - Ницше. Вот и сегодня, спустя 39 лет после его смерти... И сейчас, когда я с утра пораньше отправился в парк на берегу Темзы, во влажном английском воздухе над изумрудно-зелёным газоном сгустилась его тень.
Никогда ещё явление этого гордого европейца, которому было тесно в границах его родины и который так презирал своих соотечественников-мещан, не было таким уместным и неизбежным. Ибо никто не прочувствовал с таким мужественным пафосом необходимость перенести воинственные инстинкты человека на более высокую, наднациональную арену.
Мы присели на скромную скамейку под пожелтевшим осенним каштаном, и я не осмеливался повернуться к нему лицом из страха, что он разгневается и уйдёт.
Мир нынче переживает тяжёлый миг, нагруженный всеми дарами лукавого. Ницше, который посеял опасное семя Сверхчеловека, по ту сторону добра и зла, по ту сторону морали, гуманизма, миролюбия, - как бы он посмотрел сейчас, с каким дионисийским содроганием, на взошедшие кровавые колосья?
Ты сеешь семя, политое твоей кровью и слезами, но оно – независимый голодный организм – уходит от тебя и его более не вернуть назад, ибо ты точно знаешь – жаль лишь, что слишком поздно – что это семя не принадлежит тебе. В твоё нутро его ввергла некая сила, своей жестокостью и бесчеловечием превосходящая любые твои помыслы.
Наши сердца суть женщины, а сеятель, мужчина, – некий грозный невидимый Дракон.
И, чтобы ещё больше умножить тайну, самое свирепое семя часто выбирает себе убежище в самых кротких и чувствительных сердцах.
Таким было твоё сердце, о Великомученник, отец Сверхчеловека.
Я  проследил все восхождения твоего мученичества по ещё теплым каплям твоей крови. Дождливым туманным утром ходил я по узеньким, покрытым грязью улочкам твоей родной деревни и искал тебя.
А потом, неподалеку от маленькой площади с великолепным готическим храмом я разыскал дом твоей матери, где ты часто находил убежище от мучительной лихорадки жизни, обретая покой и снова чувствуя себя ребенком.
Затем были божественные приморские улицы Генуи, где ты так наслаждался морем, нежным небом, скромными людьми, лёгким ветерком...
В жизни ты был таким кротким, бедным и мягким, что женщины с ближайших улиц называли тебя святым. Помнишь, ты строил планы начать очень простую, умиротворенную жизнь: «Быть независимым, чтобы независимость моя никому не мешала. Обладать сладкоречивой тайной гордостью. Спать легко, не пить крепких напитков, самому готовить себе скромную пищу, не водить дружбу с влиятельными людьми, не смотреть на женщин, не читать газет, не желать почестей, общаться только с самыми избранными, а если окажется невозможно встретить избранных, то с простым народом».
Под зимним солнцем Энгадина между Зильс-Марией и Сильвапланой с каким волнением искал я пирамидальную скалу, где впервые поразило тебя видение Вечного Возвращения! И ты вскричал, разразившись рыданьями: «Сколь бы горестна и невыносима ни была жизнь моя, благословенна да будет она, и да придет она снова и снова бесчисленное множество раз!» Потому что ты испытал жесточайшую радость героя, представляющуюся мелким душам мученичеством: зреть пред собой бездну, идти вперед и не позволить себе испугаться.
Горы вокруг меня дымились голубизной в солнечных лучах, вдали раздался гул, я увидел, как рушится снежная гора, и вспомнил, что писал тебе твой друг: «В книгах твоих порой слышен далекий гул водопада».
Подходя к Зильс-Марии, на маленьком мостике у бедного кладбища я вдруг вздрогнул в ужасе, потому что, повернув голову направо, глянул вниз на свою тень, и как некогда ты увидел вдруг подле себя Заратустру, так и я увидел, что был не один, но было нас двое, – рядом шел ты.
Все твое подвижничество, Великомученик, возникает сегодня перед мысленным взором моим.
Юный, пылкий, вопрошающий всех героев, чтобы избрать покорителя сердца своего и избавиться от мук любви, ты повстречал однажды северного брахмана – Шопенгауэра.
Сидя у ног его, ты открыл героическое, безнадежное видение жизни: мир есть наше собственное творение, все зримое и незримое есть пустой сон. Существует только воля – слепая, без начала и конца, без цели, равнодушная, без логики и абсурда, бессловесная, чудовищная. Сжатая в пространстве и времени, крошится она на неисчислимое множество образов, предает их уничтожению, создает новые, снова сокрушает их и так вечно. Прогресса не существует, логика не властна над судьбой. Религия, мораль, великие идеи – все это жалкие утешения, которые хороши только для малодушных да идиотов. Сильный – тот, кто способен безмятежно взирать на бесцельную фантасмагорию мира и радуется, разрывая пеструю, эфемерную вуаль Волшебства.
То, о чем ты догадывался, о грядущий пророк Сверхчеловека, выстраивается теперь в строгую связную теорию, высится героическим видением: поэт, философ и воитель, боровшиеся в сердце твоем, братаются. Юный подвижник некоторое время находит счастье в одиночестве, музыке,  долгих прогулках.
Однажды, когда буря застала тебя в горах, ты написал: «Какое мне дело до моральных наставлений? Это делай, а этого не делай. Насколько отличны от этого молния, буря, град! Свободные силы без морального обоснования. Как счастливы и могучи эти силы, не тревожимые рассуждением!»
Героическая печаль, смягчаемая лишь любовью к искусству, переполняла душу твою, когда однажды в цвете юности встретил ты рокового мужа, своего второго после Шопенгауэра вождя, подарившего тебе жесточайшую радость жизни твоей, – Вагнера.
Великий миг. Ты был двадцатипятилетним юношей, пылким, молчаливым, с нежными мягкими манерами, с глубоко посаженными горящими глазами. А Вагнер – пятидесятидевятилетний, на вершине своих сил, полный мечтаний и действия, природная сила, разражавшаяся над головами юношей. «Идите ко мне! – звал он. – Я наследник Лютера, Канта, Шопенгауэра, Бетховена. Мне нужна помощь: нужен театр, в котором я буду творить свободно, – дайте мне его! Нужен народ, понимающий меня, – станьте же моим народом! Помогите мне, это ваш долг, и я прославлю вас!»
Искусство – единственное спасение. Те, кто не верят больше в древние сказки, лишь в искусстве могут найти убежище и утешение, только с помощью искусства общество достигнет высшего равновесия. «Искусство, представляя жизнь как игру, преобразует в прекрасные образы ужаснейшие лики жизни, тем самым возвышая и утешая нас», – писал Вагнер королю Людвигу.
Ты слушаешь и преобразуешь в плоть и кровь слова своего учителя, сражаешься рядом с ним. Ты устремляешь свой взгляд к досократикам, и нежданно пред тобой взмывает великая героическая эпоха, полная восхитительного блеска, устрашающих легенд, трагических раздумий, могучих душ, закрывших бездну смеющимися мифами и тем самым одолевших ее. Это была уже не Эллада, которую идиллически живописали нам учителя, – уравновешенная, беззаботная, с наивной, улыбчивой безмятежностью взиравшая на жизнь и смерть. Безмятежность эта пришла в конце, явившись плодом огненного древа, когда древо это начало уже увядать, – до этой безмятежности в груди Эллады гудел хаос. Необузданный бог Дионис водил исступленные мужские и женские пляски в горах и пещерах, и вся Эллада плясала, как менада.
И вот в лихорадке трагической мудрости пытаешься ты теперь упорядочить свое видение. Аполлон и Дионис – священная чета, рождающая трагедию. Аполлон мечтает и зрит в безмятежных образах гармонию и красоту мира – явления средь бурного моря, – закрепившись в твердыне своей индивидуальности, пребывает он, безмятежный и уверенный, неподвижный, и радуется бушеванию мечты. Взгляд его полон света и даже во власти негодования или печали не нарушает он божественной уравновешенности.
Дионис сокрушает индивидуальность, повергает явления в пучину морскую, следуя ее страшным сбивчивым волнениям. Люди и звери братаются, смерть – тоже одна из личин жизни, пестрое покрывало заблужденья рвется, и мы грудью своей прикасаемся к истине: все мы – единое целое, все мы есть Бог.
Укрепившись в твердыне Аполлона, эллины поначалу пытались отгородиться стеной от неудержимых дионисийских сил, устремляющихся в Элладу по всем путям, сухопутным и морским, но они так и не смогли окончательно укротить Диониса. Два бога боролись, ни один из них не смог одолеть другого, и тогда они примирились и создали трагедию.
Дионисийские оргии избавились от скотства и воссияли под сдержанной негою сна. Однако герой трагедии навсегда остался один – Дионис. Все герои и героини трагедии – только маски Бога, улыбки и слезы, умиротворенно сияющие в аполлонийском изяществе.
Но греческая трагедия неожиданно исчезла: логический анализ убил ее. Сократ своей диалектикой убил аполлонийскую трезвость и дионисийское опьянение. У Еврипида трагедия приобретает уже человеческий пафос, становится софистическим воззванием, пропагандирующим новые идеи, утрачивает свою трагическую сущность и умирает.
Однако дионисийское опьянение выживает и увековечивается в мистериях и в великих экстатических мгновениях, переживаемых человеком. Сможет ли оно снова облечься в божественную плоть искусства? Или же сократовское мышление, то есть Наука, навсегда удержит Диониса в оковах? Может быть, теперь, когда человеческая логика благодаря Канту признает, что имеет свои границы, появится новая цивилизация, символом которой станет Сократ, изучающий, наконец, музыку?
До сих пор идеалом нашей цивилизации был александрийский ученый, но венец начал уже сползать с чела Науки. Все более пробуждается дионисийский дух. Немецкая музыка от Баха до Вагнера возвещает его приход. Восходит новая «трагическая цивилизация». Трагедия возрождается.
Как преобразуется соблазнительный мир, мрачная пустыня Шопенгауэра! Как закружилось все мертвое и неподвижное в вихре немецкой музыки!
«Да, друзья мои, – взывает юный пророк, – верьте, как верую и я, в дионисийскую жизнь и в возрождение дионисийской трагедии! Миновала эпоха Сократа! Возьмите в руки тирс, увенчайте головы свои плющом, дерзайте стать трагическими людьми, готовьтесь к великим вызовам и верьте в вашего бога – Диониса!»
Такие космогонические надежды возлагал ты на творчество Вагнера. Новая трагическая цивилизация устремится из Германии, новый Эсхил перед нами, он живет, борется, творит, взывает к нам о помощи.
Однако твои пророчества не получили отклика. Мудрецы тебя презирают, юноши не испытывают волнения. Ты испытываешь горечь, внутри тебя возникают сомнения, и ты начинаешь задаваться вопросами. Возможно ли облагородить современного человека? Болезнь валит тебя с ног, а в университете ученики покидают тебя.
Душераздирающая тревога! Поэт внутри тебя закрывает бездну цветами искусства, но философ любой ценой стремится познать, презирая всякое утешение, даже искусство. Первый создает и испытывает облегчение, второй – подвергает анализу, разрушает синтез и испытывает разочарование. Критический разум ниспровергает идолов.
Ты задаешься вопросом: «Какую ценность представляет собой искусство Вагнера?» Оно без формы, без веры, с прерывающимся дыханием, сплошная риторика, без священного опьянения и благородства. Точь-в-точь как искусство Еврипида. Оно хорошо для истеричных женщин, фигляров и больных. Твой полубог стал фигляром, посмеялся над тобой, не сдержал слова. Теперь он разрабатывает христианскую тематику, пишет «Парсифаля». Герой потерпел поражение и рухнул к подножию креста. Тот, кто обещал нам создать новые мифы и впрячь логику, как пантеру, в дионисийскую колесницу!
Искусство, – возглашаешь ты теперь, – скрывает за прекрасными образами ужасную истину, стало быть, оно – утешение для малодушных. Найдем же истину, даже если мир погибнет!
Таков был новый, противоположный первому, твой клич. Критик победил в тебе поэта, а истина – красоту. Но и Шопенгауэр не удовлетворяет больше растущих потребностей твоего ума. Жизнь – не только воля жить. Это нечто более напряженное – воля к власти. Жизнь не довольствуется только сохранением самой себя, она желает распространяться и захватывать.
Искусство – больше не цель жизни, но только краткое отдохновение в борьбе. Над поэзией стоит знание, Сократ – выше Эсхила, а истина – выше самой блистательной и плодоносной лжи, даже если она смертельна!
Ты весь истерзался, больным странствуешь с места на место, жара лишает тебя сил, ветер раздражает, снег ранит глаза. Ты не можешь уснуть без снотворного, живешь в бедности, без удобств, в неотапливаемых комнатах. Но, и будучи больным, ты гордо заявляешь, что проклинать жизнь неправомочно. Из твоих страданий рождается чистый и непоколебимый гимн радости и здоровью.
Ты чувствуешь, как в тебе вызревает, питаясь нутром твоим, великий плод. Однажды, гуляя по Энгадину, ты вдруг остановился в страхе. «Время, – подумал ты, – безгранично, а материя – ограничена, – стало быть, снова неизбежно наступит момент, когда все эти сочетания материи снова возродятся совершенно такие же, неизменные. Тысячи веков спустя некий человек, – такой, как я, все тот же я, – снова придет на эту скалу, и снова возникнет у него все та же идея. И не только однажды, но бесчисленное множество раз. Стало быть, нет надежды, что будущее – лучше, нет спасения. Всегда все те же, неизменные, будем вращаться мы в колесе времени. И самое преходящее становится таким образом вечным, а самое незначительное наше действие обретает уже неоценимое значение».
Ты впал в мучительный экстаз. Стало быть, страдание твое нескончаемо, а страдание мира неисцелимо. Однако из аскетической гордости ты с радостью принял и эту муку.
«Нужно создать новое произведение, я обязан создать и возгласить человечеству новое Евангелие, – думал ты. – В какой форме? Философская система? Нет. Мысль должна излиться лирически. Эпос? Пророчества?» И форма «Заратустры» вдруг вспыхнула в мыслях твоих.
В такой радости и тревоге встретила тебя Лу Саломе.
Пылкая славянка, с острым, взволнованным, полным любознательности умом, ненасытно слушала тебя, Великомученик, склонив голову. Ты щедро отдавал ей душу свою, а она вбирала ее и ненасытно улыбалась. Сколько лет ждал ты, чтобы так доверчиво открыть сердце свое, насладиться волнением, трепетом и плодотворностью, которую вызывают у нас женщины, почувствовать, как под тяжелым боевым панцирем тает твое нежное сердце! В тот вечер, войдя в свою келью аскета, ты впервые в жизни вдохнул женское благоухание.
И сладчайший трепет последовал за тобой в горы, где нашел ты убежище и со страстным нетерпением ожидал, Аскет, письма от женщины! Однажды она прислала тебе восемь стихотворных строк, сердце твое забилось, как у двадцатилетнего юноши, и ты громко прочел их в одиночестве среди елей:

О, разве кто, коль глянешь ты, спастись сумеет,
Кто взгляд очей глубоких позабыть способен?
От глаз твоих бежать я больше не желаю:
Есть разве что, чего не в силах ты повергнуть?
Я знаю: ты живешь во всех созданьях мира,
Ничто на всей земле тебя не избежало!
Хоть без тебя была бы жизнь такой прекрасной,
Однако жить тобой – какое это благо!

И вскоре после этого – смертельные дни расставания. Женщина испугалась, словно ты был ночным лесом, и она не увидала во мраке твоем малютку-бога, который улыбался ей, приложив палец к губам. И вновь началось мученичество твое средь болезней, покинутости и тишины.
Ты чувствовал себя деревом, согнувшимся под тяжестью плодов, и возжаждал рук, которые сорвут их. Ты стоял у дороги, смотрел вниз на города человеческие, но никто не приходил.
«О одиночество и расставание с любимым человеком! Нет, никогда, никогда вновь не пережить мне таких часов. Я должен отворить дверь спасения в замкнутом круге Вечного Возвращения».
Новая надежда встрепенулась в тебе, новый плод – Сверхчеловек. Он – цель земли, он владеет спасением. Он – ответ на старый твой вопрос: Можно ли облагородить современного человека?
Да, можно. И сделает это не Христос, как провозглашает в новом своем произведении отступник Вагнер, но сам же человек, добродетели и борьба новой аристократии. Человек может породить Сверхчеловека. Он есть цель жизни, источник силы, Избавитель. Вечное Возвращение душило тебя. Сверхчеловек – новая химера, которой предстояло изгнать ужас жизни. Уже не искусство, но действие.
Вечное Возвращение лишено надежды, Сверхчеловек есть великая надежда. Как могут обрести взаимную гармонию эти два противостоящие друг другу мировоззрения?
С тех пор душа твоя парит над пропастью безумия. Заратустра остается только Кличем. Ты оставляешь эту незавершенную трагическую поэму и стараешься теперь научно доказать, что сущность жизни – воля к власти.
Европа гибнет и должна подчиниться строгой дисциплине, установленной вождями. Господствующая ныне мораль – создание рабов: это заговор, организованный слабыми и стадом против сильных и пастыря. Рабы своим корыстолюбивым лукавством перевернули с ног на голову все ценности: злой – это сильный, а добрый – больной и слабый. Они не могут выдержать боли, они – филантропы, христиане и социалисты. Только Сверхчеловек, жестокий прежде всего по отношению к самому себе, способен начертать новые заповеди и поставить перед массами новые высшие цели.
Каковы они – эти высшие цели, какова организация избранных и толпы, какова роль войны в этот новый, трагический период истории Европы – вот какие проблемы волнуют твои последние светлые годы. Ты не можешь ответить, к этой занимающейся грозной буре сердце твоё подходит истощённым, а из-за этой неспособности и тревоги рассудок начинает покидать тебя.
Ты снова бросаешься к своим старым дионисийским песням и с самым горестным предчувствием поешь свою лебединую песнь:

День моей жизни!
Солнце садится.
Ровная гладь реки
зазолотилась уже.
Веет теплом от скалы:
не проспало ли
счастье весь день своим сладким сном?
В зеленом вечернем свете
счастье еще разыгрывает бурая бездна.
День моей жизни!
Дело к вечеру!
Уже глаза твои светят
полураздавленно,
уже текут твои росы
ручьями слез,
уже окровавил белизну моря
пурпур твоей любви,
твое последнее медлящее блаженство...

Быстро опускался мрак на твой разум. И длилось это одиннадцать лет, до самой смерти. Иногда, взяв в руки книгу, ты вопрошал свою сестру: «Разве и я не писал прекрасных книг?» А когда тебе показали портрет Вагнера, ты сказал: «Его я очень любил!»

Я повернул голову: рядом со мной на скамейке английского парка сидел не до конца сгустившийся призрак. Над нами с рёвом пролетели два самолёта, но призрак не поднял взор, он смотрел вниз на пожухлые жёлтые листья каштана и дрожал, словно его бил озноб. 
Мимо прошел продавец газет, выкрикивая фронтовые новости: в Москве подписан германо-советский пакт, и если в небе ещё был какой-то свет, то теперь он погас.
Чингисхан носил на пальце железное кольцо, на котором было начертаны два слова: «Расти-Русти» – «Сила-Право». Наша эпоха надела это железное кольцо.
Кто провозглашал, что сущность жизни – стремление к распространению и власти и что только сила достойна обладать правами? Кто предрек Сверхчеловека? Сверхчеловек пришел, а его пророк, весь в морщинах, пытается спрятаться под осенним деревом.
После многих лет одиноких панихид, что я справлял по этому пророку-мученику, сегодня впервые я чувствовал к нему столько трагического сострадания. Потому что впервые столь отчётливо видел, что мы – тростинки свирели некоего незримого Пастуха и играем ту мелодию, которую велит нам его дыхание, а не ту, которую желаем мы сами.
Я посмотрел на глубоко посаженные глаза, на крутой лоб, на свисающие усы.
– Сверхчеловек пришел, – тихо сказал я. – Этого ты желал?
Он сжался еще больше, словно зверь, скрывающийся от погони или готовый к нападению. И, словно откуда-то с другого берега, послышался его голос, гордый и раздражённый:
– Этого.
Я чувствовал, что сердце его разрывается.
– Ты посеял, и вот всходы взошли. Тебе они нравятся?
И снова, словно с другого берега, послышался душераздирающий вопль:
– Нравятся!

Когда я, уже в одиночестве, поднялся со скамейки, собираясь уйти, над городом с ревом пронесся бомбардировщик. Самолет, который Леонардо представлял доброй искусственной птицей, приносящей летом с далеких горных вершин снег, чтобы, рассыпая его, освежать города, пролетал нагруженный бомбами.
«Так вот улетают, – подумал я, мысленно обращаясь все к тому же тихому пророку войны, – так вот улетают из разума человеческого замыслы, словно жаворонки на рассвете, но как только их начинает хлестать резкий ветер, они превращаются в голодных кровожадных пернатых хищников.
Несчастный отец взывает, протестуя в отчаянии: “Я не хотел этого! Я не хотел этого!”, но хищные птицы с громким клёкотом проносятся над его головой, словно насмехаясь над ним».

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner