?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Капитан Михалис почуял тяжелый запах мускуса, который усилился, когда ханум прошла в угол, где бей приготовил ей место. Она прошла мимо него; глаза ее сверкнули. Посмотрела на него, и в ту же секунду капитан Михалис также поднял глаза. Они встретились взглядами и тут же стремительно отвели их друг от друга.
Ханум села на подушки и скрестила ноги.
- Как темно! – засмеялась она, желавшая, чтобы ее было видно.
Нури-бей встал и подкрутил фитиль лампы. Комната наполнилась светом, в котором заблестели щеки черкешенки, ее руки и изогнутые дугой, подкрашенные хной ступни.
Капитан Михалис украдкой посмотрел на нее, но тут же опустил взгляд, и два шарика в его четках треснули у него в кулаке.
- Добрый вечер, капитан Михалис, - сказала черкешенка, и ноздри ее затрепетали.
Из горла мужчины вырвалось хрипло:
- Добрый вечер, Эмине-ханум. Прошу меня простить.
Ханум рассмеялась. На ее родине женщины с открытыми лицами ездили верхом на лошадях и воевали бок о бок с мужчинами, там мужчины вдоволь наслаждались женщинами, а женщины - мужчинами. Но ее еще девочкой увезли оттуда, и отец продал ее старому паше в Константинополе; потом появился этот критский бей и украл ее, и Эмине так и не довелось пресытиться мужским запахом, поэтому всякий раз, как она видела мужчину, ее ноздри трепетали как у голодного зверя. Целый день она просиживала, скрестив ноги, за деревянными решетками, глядя на то, как мимо проходят молодые парни, турки и христиане – и ей сдавливало грудь. А когда она выходила на прогулку, плотно закутанная в шелка и со своей служанкой, скользившей вслед за ней старой арапкой, то любила ходить мимо кофеен, забитых мужчинами, или же в гавань с грубыми грузчиками и лодочниками, или через крепостные ворота, где навстречу ей шли лохматые, немытые, потные крестьяне - и ноздри черкешенки раздувались, непрестанно вдыхая эти запахи, которые ей никак не могли приесться.
- Клянусь Богом, - сказала она однажды своей старой служанке. – Клянусь Богом, Мария, если б они не воняли, я бы перестала рыскать повсюду, лишь бы их увидеть.
- Кого увидеть, дитя мое?
- Мужчин. А как ты смиряла себя в дни своей юности?
- Я верила в Христа, дитя мое, - сказала старая арапка и вздохнула. 
Ханум молча взглянула на капитана Михалиса. Сколько раз и с какой гордостью бей говорил об этом человеке, что сидел теперь перед ней! Разве она не слышала про его подвиги, его пьянство и дикость? А еще про то, что он никогда не говорил о женщинах и не слушал такие разговоры – и вот теперь он перед нею: ее мужчина сам привел его. Ноздри её ненасытно задрожали.
- Эмине, госпожа моя, - сказал Нури-бей, - порадуй нас черкесской песней, дабы мы забыли о тяготах жизни. Сжалься над двумя мужчинами.
Ханум хихикнула. Она положила бузуки себе на колени, выбила пару громких аккордов и снова подняла голову. 
- Что ты споешь нам, моя госпожа? – спросил счастливый Нури-бей.
- То, что захочу, - ответила она.          
Бузуки ожила, женщина, глубоко дыша, раскачивалась в полумраке словно дикий зверь; и вдруг из ее пульсирующего горла извергся фонтан – женский голос из самых недр земли. Дом задрожал, а капитану Михалису пронзило виски. Что это был за взрыв! Что за экстаз овладел его кулаками, его горлом, его чреслами! Горы словно сделались ниже, а равнины стали красными от турецких солдат. Капитан Михалис носился по ним на черном коне Нури, позади него тысячи критян в черных повязках, впереди – никого. Деревни вопили, горящие минареты падали словно срубленные кипарисы, потоки крови доставали до брюха коня. Он смотрел по сторонам: то был уже не Крит, то были уже не стены Мегало Кастро – верхом на коне Нури он ворвался в Святую Софию!
Капитан Михалис сжал виски руками, и всё вдруг вернулось на свои места, вернулся и Крит, и Мегало Кастро, и конак бея, а тот уставился на Эмине, вздыхал и пил... Душа вернулась в свою темницу. Голос черкешенки умолк.
Какое-то время все молчали. Наконец Эмине шевельнулась, погладив лежащую на ее коленях бузуки.
- Это была старая черкесская песня, - сказала она. – Ее поют мужчины, когда садятся на коней и отправляются на войну.
Нури встал, его колени слегка дрожали; он подошел к жене и поднял свой стакан.
- За твое здоровье, Эмине, - сказал он. – Наш муэдзин рассказывал мне, что Магомет, да благословит его Аллах, любил три вещи: благоухание, женщин и песню. И ты, моя Эмине, одарила нас всеми тремя. Живи тысячу лет, две тысячи!
Он залпом осушил стакан, причмокнул и повернулся к капитану Михалису.
- Выпей, брат мой! Выпей и ты за её здоровье, - сказал он и наполнил его стакан.
Но капитан Михалис вонзил в наполненный стакан два пальца и с силой развел их. Стакан разлетелся надвое, и ракия пролилась на стол.
- Хватит, - яростно прорычал он, и взгляд его затуманился. 
Эмине вскрикнула. Она приподнялась на диване и вытаращенными глазами уставилась на капитана Михалиса: никогда еще она не видела такой силы в руке мужчины. С вызовом повернулась она к своему мужу.
- А ты так можешь, Нури-бей? – спросила она, задыхаясь. – Можешь? Можешь?
Нури побледнел. Собрав в правую руку все свои силы, он вытянул её и собрался было вставить два пальца в другой стакан, но его пробил холодный пот, и он отвел руку. Он почувствовал себя посрамленным в глазах жены и бросил мрачный взгляд на капитана Михалиса. «Опять он сделал из меня посмешище, - подумал он. - Я этого больше не вынесу». Он схватил Эмине за руку и затряс ее как сумасшедший.
- Ступай в свою комнату! – крикнул он. 
- Ты так можешь? – повторяла она, ее щеки горели. – Можешь? Можешь?
- Ступай в свою комнату! – вторично приказал бей. Он схватил бузуки и разбил в щепки о стену.
Черкешенка сухо и презрительно рассмеялась.
- Да, вот это ты можешь – разбить бузуки. Да, вот это ты можешь, Нури! 
Она соскользнула с дивана и прошла совсем рядом с капитаном Михалисом, коснувшись одеждой тыльной стороны его ладони. Воздух снова наполнился запахом мускуса. Капитан Михалис почувствовал, что рука его горит. 
Насмешливо улыбаясь, она описала вокруг Нури круг, другой, легонько толкнула его и засмеялась и вдруг выбежала на лестницу и исчезла.
Двое мужчин остались стоять друг против друга посредине комнаты. Бей теребил ус, и грудь его в ярости ходила ходуном. Капитан Михалис угрюмо кусал сухие губы и наблюдал за ним. Каждый положил руку на рукоятку своего торчащего из-за пояса ножа. Наконец Нури приоткрыл искривленный злобой рот.
- Уходи, капитан Михалис, - сказал он.
- Нури-бей, - ответил тот, - я уйду, когда сам того захочу. Возьми другой стакан и налей мне выпить.
Бей сжал рукоять ножа и быстро взглянул на лампу. Что если потушить ее? И, оставшись в темноте, сражаться, пока один из них не умрет? Но сердце его не решалось.
- Возьми другой стакан и налей мне выпить, - спокойно повторил капитан Михалис. – Иначе я не уйду.  
Нури повернулся к столу и занес ногу – она была тяжела как свинец. Обливаясь потом, он подошел к столу и до краев наполнил стакан. Рука его тряслась, ракия забрызгала остатки куропатки.
- Пей, - сказал он, указав на стакан.
- Передай его мне, - сказал капитан Михалис.
Бей застонал. Он схватил стакан и вдавил его в руку капитана Михалиса.
Капитан Михалис поднял стакан и тяжело и мрачно произнес:
- За твое здоровье, Нури-бей. Я сделаю то, что ты просил, и передам своему брату не насмехаться над Турцией.
С этими словами он выпил, а затем затянул на голове черную повязку и шагнул за порог.
Лампа бросала зеленовато-красный отсвет на теперь уже темный сад. Капитан Михалис, не оглядываясь, медленно и спокойно пошел к двери, ведущей на улицу.

Стояла темень. Мегало Кастро уже поужинал и теперь зевал, вздрагивал от холода, закрывал ставни сначала на одном окне, затем на другом, крестился и шел спать. На улицах еще можно было встретить нескольких припозднившихся, под некоторыми закрытыми окнами прогуливались влюбленные парочки; там и тут из освещенных подвалов слышались приглушенные разговоры ночных рабочих.
Мегеры закоченели на своем наблюдательном посту за дверью, – капитан Михалис не торопился возвращаться, – к тому же тьма стала непроницаемой, и домой вернулся их брат, как всегда немногословный и угрюмый, так что они накрыли на стол и обменялись парой фраз: о том, какая еда будет на завтра, о том, что нет угля, нет масла для салата и масла для лампы, чтобы Аристотелис побеспокоился об этом. Они болтали, подавали блюда, убирали их, приготовили себе на ночь ромашковый чай для пищеварения, надели свои достающие до земли ночные рубашки и перекрестились; но мысли их не сходили с зеленой двери.
Капитан Михалис пошел домой самым длинным окольным путем. Он чувствовал, что этим вечером не сможет усидеть в четырех стенах, сердце его раздулось – ни грудь не могла его вместить, ни самый дом; внезапно даже Мегало Кастро стал для него слишком мал: скопление домов, переулков, людей – он задыхался от них и все шел и шел, широко ступая, стиснув зубы, словно загнанный зверь; достиг главной улицы, она была пуста, редкие керосиновые лампы отбрасывали на мостовую бледно-красные мерцающие отблески. Миновал базар; еще была открыта турецкая харчевня, кофейня, две-три таверны; кто-то его окликнул – показалось, это голос капитана Поликсигиса, и он ускорил шаг. Прошел мимо дома паши, мимо венецианского мраморного фонтана со львами; поднял глаза и увидел высокий платан – проклятое дерево! Подошел поближе, вокруг не было никого, и он перекрестился.

(Ираклион, фонтан трёх львов)

- Благослови Бог ваши кости, - пробормотал он. – До скорой встречи, отцы!
На этом огромном платане на протяжении многих поколений паши вешали христиан, осмелившихся поднять голову; зимой и летом с его самых крепких веток свисали веревки с готовыми петлями.
- Клянусь Богом, однажды ночью я встану, возьму топор и срублю тебя, будь ты проклят! – пробормотал он, яростно уставившись на старый платан, будто это был турок.
Он продолжил свой путь, нырнув в длинный темный переулок, и вышел к Трем Сводам. Никого! Он расстегнул рубашку, она душила его. Сделав глубокий вздох, он посмотрел вокруг. Там, на севере, сверкало и ревело море. Неподалеку в воздухе виднелись темно-синие горы: Юхтас, Селена, Псилорит. В небе над головой ярко горели звезды. Словно дикий конь, он ходил кругами, бегал взад-вперед. Достиг рва, опоясывавшего Мегало Кастро. Наверху, на уединенном холме располагались землянки Мескиньи, деревни прокаженных. Рядом с морем был и другой холм, пониже, называвшийся «Семь топоров»; с него двести лет назад турки начали штурм и захватили Мегало Кастро, и семь их топоров до сих пор были вбиты в землю. Впереди, далеко в море виднелся подобный черепашьему панцирю необитаемый остров Диас.
За своей спиной он услышал женские голоса и мягкий шелест шелка. Появился сгорбленный пожилой турок, держа в руке огромный зажжённый фонарь. За ним, смеясь и болтая, следовали две турчанки в черных хиджабах и с раскрытыми зонтиками; в ночи запахло мускусом.
- Да меня окружили одни дьяволы, - зарычал Капитан Михалис. Он отвел глаза в сторону моря, чтобы не видеть ханум. – Одни дьяволы, но они своего не добьются!
Теперь ему захотелось домой, но он не желал никого видеть. Домашние издалека узнают его шаги, он кашлянет, и они все поймут и спрячутся. Переступив порог своего дома, он окажется в одиночестве. Ни жены, ни детей, ни собак, совсем один!
И тогда он примет решение.  

Его жена Катерина и дочь Риньо сидели, согнувшись под лампой, и ждали. Позади них вдоль стены тянулась длинная узкая тахта – на её краю, у окна, выходящего во двор, обычно сидел капитан Михалис и никто другой. Это было его место, а в отсутствии капитана там сидела массивная тень, и ни жена, ни дочь не осмеливались к ней приближаться; им казалось, будто они касаются его тела, и они с дрожью отступали.
Мать вязала чулок. Свет лампы косо падал на каштановые, плотно зачесанные волосы, гордые брови и сжатые щеки, на искривленный горечью рот и широкий упрямый подбородок. Эта женщина излучала странную красоту – красоту, силу и упорство. Она была дочкой одного непокорного капитана, и, так как Бог не дал ее отцу, капитану Трасивулосу Рувасу, сына, Катерина наслаждалась свободой и благоволением, какие обычно выказывают сыновьям, но выйдя замуж, попала в когти льва. В первые годы она была своевольна и проявляла неповиновение, однако со временем склонила голову – ведь это был капитан Михалис, кто мог его победить? Ее сила и независимость ослабли, она стала мягче.
Она всё вязала, вязала и думала, – вся ее жизнь протекала мимо нее подобно воде, –  иногда поднимала глаза: под потолком по стенам притаились в широких темных рамах герои 1821-го года, дикие звери с густыми усами. Посредине, напротив одного из воинов, горела маленькая серебряная лампада.  
Катерина молча покачала головой. Всю жизнь, что в отцовском доме, что в доме мужа, её окружало оружие. Еще в девичестве, во время восстания 1866-го года, она тоже надела патронташ, взяла ружье и сражалась, чтобы не дать туркам растоптать ее деревню; даже в детстве она вместе с другими девочками разрезала старые книги, которые им привозили монахи из монастырей, и делала из них пыжи для патронов.  Катерине был хорошо знаком запах пороха, и она любила его. Капитан Михалис был хорошим человеком, настоящим мужчиной, и она любила его.  И все же такая жизнь была тяжела для женщины, и в глубине души она чувствовала себя несчастной.
Она перестала вязать и снова подняла взор. Над тахтой висела огромная старая литография: связанный Самсон, оскорбляемый филистимлянами. Несгибаемый паликар был в середине, скрученный по рукам и ногам веревками, ремнями и цепями, а позади него толпа юношей дергала его за путы, побивала его, издевалась над ним. А наверху из маленького решетчатого окошка на башне высовывалась Далила, злорадная, полногрудая, презрительно усмехавшаяся женщина.
Взгляд Катерины метался от картины к картине, будто она смотрела на них в первый раз. Она вздохнула, а затем молча снова склонилась над чулком. 
Ее дочь, пухлая цветущая девушка пятнадцати лет с густыми отцовскими бровями и широким упрямым подбородком, доставшимся ей от матери, подняла глаза от пряжи. Она погладила тощего бродячего кота, свернувшегося клубком у ее ног.
- Почему ты вздыхаешь, мама? – спросила она. – О чем ты думаешь?
- А о чем мне думать? – ответила мать. – О моей жизни. И о тебе, бедняжке, которая угодила в когти дикого зверя. Я думаю и о маленькой. Я убаюкала ее, чтобы она снова уснула и не плакала, пробуждая в твоем отце злых духов. Единственный, к кому он добр, это Трасаки, потому что тот так похож на него.
Она подняла глаза к потолку и прислушалась.
– Уснул, - сказала она. – Благослови его Бог! Он просто вылитый отец! Ты видела, как он гневается? как морщит брови? как поколачивает своих друзей? Каким диким взглядом смотрит на женщин?
Риньо ничего не сказала. Она боялась отца, но любила и гордилась им. Ей казалось, что он прав в своем отношении к ней, и что если б она была мужчиной, то вела бы себя точно так же. Она бы тоже хотела видеть лишь своего сына; девочкам оставалось бы только забиваться по углам, заслышав открывающуюся дверь. С того самого дня, когда ей исполнилось двенадцать, и у нее начала оформляться грудь, отец запретил ей попадаться ему на глаза. Он не видел ее уже три года; когда он был дома, она всегда оставалась на кухне или укрывалась в своей комнатушке наверху; девушка издалека чуяла его шаги и немедленно пряталась. Кот тоже его чуял и тоже удирал, поджав хвост. Так и должно быть. Ее отец прав. Риньо не могла объяснить почему, но была уверена, что он прав.
Ее мать чувствовала то же самое, но не могла с этим смириться. Муж был такой же, как и ее отец, и вел себя точно так же. Сколько лет старый капитан Рувас, ее отец, не удостаивал ее взглядом. Ей было уже двадцать, и она была еще не замужем, когда однажды ночью турецкие солдаты напали на старого капитана в его доме. Он убил стольких, скольких смог, но их было слишком много; они схватили его, вывели во двор и получили приказ передать его паше в Мегало Кастро. И тогда Катерина вместе с матерью вышла из дома и увидела его: в разорванный одежде, весь в крови, он поднял руку. «Прощайте, - сказал он им, - и не печальтесь, женщины. Наготовьте кутьи как положено. Я умираю за свободу. Не плачьте. Береги себя, Катерина, и роди мальчика, нареки его Трасос[1] в честь меня».
Его доставили в Мегало Кастро и посадили перед домом паши, под широким платаном. Затем пришел турецкий цирюльник, достал свои бритвы и освежевал его. Из его кожи Мустафа-паша приказал изготовить себе кисет.
Все это сейчас промелькнуло в голове Катерины, и она вязала свой чулок и вздыхала. Она хорошо ладила с капитаном Михалисом, ей не на что было жаловаться; он был паликаром, почтенным и уважаемым серьезным мужчиной, не бегал за другими женщинами, не играл в карты, не был прижимист. Напивался только два раза в год, чтобы развеяться; в том не было ничего дурного, он же был мужчиной. Другие вели себя хуже, а он всего лишь напивался. И все же в этом году жизнь была особенно трудной. Девочку, которую она родила ровно год назад, капитан Михалис отказывался удостаивать взглядом.
- Не желаю ее ни видеть, ни слышать! – кричал он жене каждое утро перед уходом в свою лавку. – Откуда, черт возьми, у нее эти голубые глаза?
Ни у кого в его роду не было голубых глаз, а у этой малютки были. Будто паршивая овца забрела в его дом, будто его кровь была осквернена. Эта мысль для капитана Михалиса была невыносимой.
Несчастная мать глотала слезы и молчала: что она могла ему сказать? Она запасалась терпением, преклоняла колени перед большой иконой ее дома, архангелом Михаилом с золотыми крыльями, огненным мечом и новорожденной душой, которую он держал в своей руке, а та свернулась калачиком, как дрожащее дитя… Она падала перед ним на колени и заклинала его - не он ли защитник ее дома? - поговорить с ее мужем, пробраться ночью в его сны и упрекнуть, дабы его сердце хоть немного смягчилось…
Капитан весь день провел в своей лавке, она послала ему обед через подмастерье, Харитоса. И мать позволила ребенку накричаться и наплакаться и качала его на своих коленях, но к вечеру дала ему снотворное, чтобы он заснул и не просыпался до утра.
Она услышала, как в другой комнате Трасаки кричит во сне. Мать рассмеялась:
- Никак не угомонится, даже во сне, - сказала она. – Ему постоянно снится, что он либо охотится, либо командует солдатами и истребляет турок. Когда вырастет, он осуществит свои теперешние сны, как его отец, как его дед. Ах, бедам Крита нет конца.
Они умолкли. Риньо посмотрела в окно – стояла ночь, все еще дул северный ветер, скрипела одна из ставен; из каждого отдаленного дома слышалось, как молодая мать поет своему малышу колыбельную. Риньо закрыла глаза, прислушалась, и ее грудь затрепетала.
- Сегодня он задерживается, - после паузы сказала она, чтобы сменить ход своих мыслей.
- Говорят, за ним позвал Нури. Что этому псу от него надо?
Риньо рассмеялась.
- Отец снова схватит его за красный пояс и закинет на крышу.
Мать покачала головой:
- Но тогда Нури, чтобы отомстить, схватит десять христиан. Говорю тебе, бедам Крита нет конца.
- Пока отец жив, я не боюсь.
- То же самое я говорила про своего отца, но однажды ночью…
Она замерла. Кум – так они назвали кота – бросился к ногам Риньо и навострил уши. Две женщины тоже прислушались. Риньо поспешно убрала нитки, иголки, ножницы. Кот уже сбежал на кухню.
- Идет… - сказала девушка. За дверью послышался сухой кашель.
- Это он, - сказала мать и встала. – Пойду, разогрею ужин. Он не хочет никого видеть, потому и кашлянул.
Загремела наружная дверь. Капитан Михалис открыл ее, перешагнул через порог и толкнул засов. Он пересек двор, зашел в дом и огляделся: никого. Он размотал свою головную повязку, стянул с себя куртку, – та была мокрой от пота, – и занял своё место  в углу тахты, рядом с окном, выходящим на сад; достал из-за пояса платок, вытер пот со лба, шеи, груди и открыл окно, чтобы подышать свежим воздухом.
Он услышал, как две женщины на кухне зажгли огонь, чтобы разогреть ему ужин. На мгновение ему показалось, что он слышит младенца, и в нем тут же закипела кровь. Он навострил уши и прислушался: тишина. Достал табакерку, свернул папиросу, взял огниво и прикурил, но во рту у него было горько, будто от яда, и он выкинул папиросу в окно.
Вошла его жена, неся поднос с ужином. Капитан Михалис сказал, не поднимая головы:
- Я не голоден, унеси поднос!
Жена, не сказав ни слова, взяла поднос и ушла.
В доме воцарилось гнетущее молчание. Капитан Михалис встал, снова надел куртку, дважды обмотал вокруг головы черную повязку и направился к двери, но на мгновение задержался, обдумывая свое решение. Он быстрым взглядом обвел комнату: со всех стен на него смотрели воины 21-го года, увешанные оружием, патронташами, пистолетами. Усы их были закручены подобно веревкам, волосы ниспадали на плечи…

(Галерея героев 1821-го года)

Капитан Михалис позабыл на время про свои мысли, он смотрел на них, приветствуя каждого. Он не знал толком их имен, где они воевали, какие подвиги совершили и откуда были родом – из Румелии, Мореи, с островов или с Крита. Лишь одно он знал точно: все эти мужчины воевали против турок, и для него этого было достаточно. Всё остальное – для учителей.
Он вышел во двор. Колодец, виноградные лозы, цветочные горшки – ему было тесно среди всего этого. Он подошел к маленькой конюшне, примыкавшей ко двору; в полумраке светилась белая кобыла; она навострила уши, повернула голову, увидела хозяина и радостно заржала. Капитан Михалис подошел к ней, широко раскрытыми руками погладил ее шею, брюхо, круп… Теплое, дорогое сердцу животное, всегда готовое к его приказам. Гордое и послушное. Никогда она не омрачала ему дух, всегда рядом, как частица его собственной плоти, до самой смерти.
Он долго не отрывал свою ладонь от животного, теплота его тела смешивалась с теплотой кобылы, человек и лошадь становились единым целым. И ему вдруг показалось, будто у него самого отросла грива, прибавилось сил, и он способен сейчас перепрыгнуть через стену своего дома, через стены Мегало Кастро. Грудь его раздуло от силы – дикой силы земли и животного.
Одним прыжком он вернулся в дом.
- Харитос, - позвал он.
Но вышла жена:
– Он спит.
- Разбуди его!
Он снова скрутил папиросу и неподвижно ждал; курил и больше не чувствовал во рту никакого яда, выпускал густой дым через нос и спокойно ждал.
Вошел Харитос, протирая сонные глаза. Всклокоченные волосы, длинная шея, босые ноги, он был похож на двенадцатилетнего козленка. Харитос был его племянником, сыном его брата, пастуха Фануриоса, который прислал его из своей деревни, дабы он, как выразился отец, выучился буквам, но капитан Михалис считал книжные знания глупостью.  «Ты хочешь, чтобы я сделал из тебя нищего франта? – сказал он. – Или школьного учителя? Ты разве не видишь мучения своего дяди, учителя Титироса, как к нему относятся эти оболтусы? Ты погубишь свои глаза, несчастный, наденешь очки и станешь посмешищем. Оставайся в лавке, а когда подрастешь и наберешься ума, я дам тебе ссуду, ты откроешь собственную лавку и станешь мужчиной». То же самое он сказал Фануриосу. «Делай, как знаешь, - ответил тот. – Можешь его бить, – кости мои, мясо твое,  – но сделай из него человека».
Капитан Михалис схватил Харитоса за загривок и тряхнул его, дабы тот проснулся.
– Ступай к корыту, - сказал он, - умойся и проснись, и тогда я дам тебе поручение.
Харитос вышел во двор, зачерпнул воды из колодца, умылся и ногтями расчесал свои непослушные волосы, после чего вернулся к своему дяде.
- Я проснулся, - сказал он.
Капитан Михалис похлопал его по плечу.
– Обойди известные тебе пять домов, - приказал он, - и постучись в двери. Возьми камень и стучи, пока тебе не откроют. Ты понял?
- Понял.
- К Вендузосу, Фурогатосу, Кайабису, Бертодулосу и к теке[2], где живет Эфендина.
- Эфендина-Навозник?
- Эфендина-Навозник. И скажи им: «Мой дядя, капитан Михалис, приветствует вас и говорит, что завтра суббота. А в воскресенье с утра пораньше не соблаговолят ли они прийти в его дом?» Понял?
- Понял.
- Ступай.
Он позвал жену.
– Зарежь трех кур, приготовь закуски, замеси тесто. Приберись в погребе, вытащи большой стол, лавки и стаканы.
Она хотела сказать ему: «Сейчас же пост; ты не боишься Бога?» Но он поднял руку. Жена вздохнула и ничего не сказала.
- Нас ждет очередной пир, проклятая моя судьба! – сказала она Риньо, которая стояла у раковины и мыла посуду. – Говорит, надо зарезать трех кур и прибраться в погребе.
Послышался скрип лестницы. Капитан Михалис шел спать.
- Что на него нашло? Шесть месяцев еще не прошли, - сказала Риньо, но ее сердце радостно забилось: ей нравилось, когда в доме творилась неразбериха, туда-сюда передавались закуски, а в подвале сидели и пили мужчины.
- Сердце его вздулось слишком рано, - пробормотала мать. – В нем снова пробудился злой дух.
Она перекрестилась.
– Грешна я, Господи, - сказала она. – Говорю, чего не следует, но я больше не могу это стерпеть. Ему теперь и великий пост нипочем. Он больше не боится Бога!
В сердцах она мысленно обратилась к архангелу Михаилу с иконы наверху: «Сколько раз я вставала перед ним на колени, сколько раз молилась ему, сколько раз наполняла его лампаду маслом и ставила ему свечки - всё напрасно. Даже он теперь на его стороне!»    
- Ах, если б только я была мужчиной! – пробормотала она. – Клянусь спасением души, я бы делала то же самое. У меня тоже было бы пять-шесть шутов, и когда бы мне становилось тяжело на сердце, я бы приглашала их в погреб, заставляла пить, петь, играть на лире и плясать, дабы мне полегчало. Это и значит быть мужчиной!




[1] Смельчак
[2] Мусульманская часовня

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner