?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

ГРЕКОМАНИЯ, часть 2

КОНСТАНТИНОС КАВАФИС

Говоря о возрождении эллинофильства в Европе XX-го века, невозможно обойти вниманием самого крупного греческого поэта Нового времени. О его огромном влиянии на творчество Лоуренса Даррелла и нобелевского лауреата Йоргоса Сефериса мы уже упоминали. Но сам Кавафис при жизни не удостоился никаких премий, да и вообще его путь к признанию был очень долгим.

Константинос Кавафис родился в 1863 году в Александрии, египетском городе, где весьма сильны были эллинистические и византийские традиции, и умер там же в 1933 году, в день своего семидесятилетия. Критики и литературоведы называют его жизнь бессобытийной: почти вся она прошла в Александрии, лишь в детстве (с девяти до четырнадцати лет) он учился в Англии, три года провел в Константинополе, да ненадолго посещал Францию и Грецию. Прекрасно образованный, Кавафис, помимо родного новогреческого, свободно владел английским, французским, итальянским, рано начал писать стихи, художественную прозу, эссе; но финансовая необходимость заставила его поступить делопроизводителем в Управление мелиорации, где он и прослужил тридцать лет. Тридцать лет поэт прослужил чиновником! Вот как сам он говорит об этом натершем шею хомуте:

«Сколько раз во время работы мне в голову приходит идея, редкий образ, внезапно возникшие почти готовые стихи, а я вынужден пренебречь ими, потому что служба не терпит отлагательств. Потом, вернувшись домой и придя в себя, я пытаюсь вернуть их, но они пропали. И поделом. Похоже, будто Искусство говорит мне: «Я не раба, чтобы ты гнал меня, когда я прихожу, и приходить, когда ты хочешь. Я величайшая властительница мира. И если ты отказался от меня – предатель и низкий человек – ради жалкой своей хорошей квартиры, ради жалкой своей хорошей одежды, ради жалкого своего хорошего общественного положения, так и довольствуйся (но где тебе этим довольствоваться) теми редкими минутами, когда я прихожу и ты оказываешься готовым меня принять, ждешь меня у двери, как следовало бы каждый день».[1]


Кавафис – молодой и не очень

Талант его вызревает медленно; многие ранние свои стихи он либо безжалостно отвергает, уничтожает, либо без конца правит, стремясь достичь совершенства в изобразительных средствах и предельной точности поэтической мысли; его стиль с годами становится все более строгим, почти аскетичным. В результате при жизни выходят в свет всего 154 стихотворения, а недавно изданное в России полное собрание его стихов (включая предисловия, послесловия, комментарии etc.) уместилось в одном средних размеров томике.

Величие эллинистического мира и трагедия его упадка, неумолимость судьбы, неизбежность потерь, психология толпы, психология власти, одиночество поэта, вечное непреодолимое одиночество, красота и горечь воспоминаний – вот круг его тем, но разрешаются они, как правило, в античных сюжетах. Отсюда частые упреки в навязчивом стремлении к архаике; на самом деле, из античного наследия Кавафис черпал непреходящее, вечное, сохраняющее современность и жизненную правду в любую эпоху, а бытовые сценки из древних времен описаны так, словно поэт был их участником: это удивительное свойство его стихов – нелинейное время, в котором прошлое и настоящее существуют рядом, наслаиваются друг на друга, и всё происходит здесь и сейчас.

Лучшие, самые известные его стихотворения – «Итака», «В ожидании варваров», «Город», «Фермопилы», «Покидает Бог Антония» – не только не кажутся современному человеку анахронизмом, но способны покорить и встревожить.

В ОЖИДАНИИ ВАРВАРОВ

– Чего мы ждем, сошедшись здесь на площади?
– Да, говорят, придут сегодня варвары.
– Так почему бездействие и тишина в сенате?
И что ж сидят сенаторы, не пишут нам законов?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда.
Сенаторам не до законов более.
Теперь писать законы станут варвары.
– А император наш зачем, поднявшись рано утром,
У главных городских ворот на троне восседает
В своем уборе царственном и в золотой короне?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда.
И император наш готов принять
их предводителя, – он даже приготовил
указ, чтобы тому вручить: указом сим
ему дарует титулы и звания.
– А консулы и преторы зачем из дому вышли
сегодня в шитых золотом, тяжелых багряницах?
Зачем на них запястия все в крупных аметистах
и перстни с изумрудами, сверкающими ярко,
и опираются они на посохи резные,
из золота и серебра, в узорах прихотливых?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда,
так роскошью им пыль в глаза пустить хотят.
– А что же наши риторы не вышли, как обычно,
Произносить пространные торжественные речи?
– Да ведь сегодня варвары придут сюда,
а варвары не любят красноречия.
– А отчего вдруг поднялось смятение в народе
и озабоченно у всех враз вытянулись лица,
и улицы и площади стремительно пустеют,
и по домам все разошлись в унынии глубоком?
Уже стемнело – а не видно варваров.
Зато пришли с границы донесения,
что более не существует варваров.
И как теперь нам дальше жить без варваров?
Ведь варвары каким-то были выходом.

(Перевод И.Ковалевой)


ФЕРМОПИЛЫ

Честь вечная и память тем, кто в буднях жизни
воздвиг и охраняет Фермопилы,
кто, долга никогда не забывая,
во всех своих поступках справедлив,
однако милосердию не чужд,
кто щедр в богатстве,
но и в бедности посильно щедр
и руку помощи всегда протянет,
кто, ненавидя ложь, лишь правду говорит,
но на солгавших зла в душе не держит.

Тем большая им честь, когда предвидят
(а многие предвидят), что в конце
появится коварный Эфиальт
и что мидяне все-таки прорвутся.
(Перевод С.Ильинской)

Первая монография о творчестве Кавафиса выходит в 1912 году (поэту уже под пятьдесят), да и та полна обвинений: «философомания», «бедность языка», «ужасающая произаичность». Тем не менее, постепенно известность поэта растет, хотя вокруг его творчества с завидной регулярностью вспыхивают полемики: то назовут его гедонистом, то укорят в рутинности.

В 1926 году Теодорос Стефанидис (тот самый, что позже станет учителем маленького Джералда Даррелла на Корфу) и Георгос Кацимбалис (тот самый, кого Генри Миллер позже назовёт «Колосс Маруссийский») издают в Лондоне антологию греческой поэзии, куда включают «Итаку». А через год в газете «Элефтерос Логос» выходит статья Никоса Казандзакиса «Александрийский поэт Кавафис. Из последних цветов культуры». Но нападки на поэта не прекращаются, и тогда наконец в 1929 году каирский франкоязычный журнал помещает хвалебную статью за подписью «А.Леонтис». Выдержку из нее приводим ниже:

«Кавафис представляется мне поэтом сверхсовременным, поэтом будущих поколений. Помимо исторической, психологической и философской ценности его поэзии, целостность его стиля, порой достигающая лаконизма, его выверенный энтузиазм, вызывающий интеллектуальное волнение, его правильная фраза – плод аристократической естественности, его легкая ирония являют собой начала, которые еще больше будут оценены поколениями будущего... Такие редкие поэты, как Кавафис, займут тогда первостепенное место в мире, который будет мыслить значительно больше, нежели сегодня».

Так оно и вышло: во второй половине XX-го века, когда Кавафиса уже не было в живых, интерес к его творчеству вспыхнул с новой силой, появилось множество последователей. Вот только кто же этот загадочный «А.Леонтис», с такою точностью оценивший творчество поэта? Грустно, грустно, господа. Не было никакого Леонтиса – статью написал сам Кавафис, отчаявшийся ждать, когда же наконец он будет понят. (В настоящее время этот документ известен как «Похвальное слово самому себе»).

Бедный поэт, бедный одинокий старик.

Говоря о творческом одиночестве поэта и одновременно об одиночестве человека, никогда не имевшего рядом ни женщины, ни детей, трудно не коснуться довольно скользкой темы. Вероятно, вы уже догадались. Да-да, вот именно. Любовная лирика Кавафиса посвящена исключительно страсти, по его выражению, «запретной». Но развивать здесь эту тему не считаем нужным, ибо уж точно не за любовную лирику ценили «старого александрийского поэта» такие преданные его популяризаторы, как Лоуренс Даррелл и Йоргос Сеферис, большие, кстати, женолюбы. Нет, наследие Кавафиса – это всё же философская поэзия высшей пробы.

Кавафис и Казандзакис
Они современники, эти самые знаменитые новогреческие художники и крупнейшие мастера мировой литературы XX-го века (Кафавис восемнадцатью годами старше). Никос Казандзакис не однажды писал о Кавафисе, причем по-разному: его оценки противоречивы.

Вот Казандзакис, сам в быту чрезвычайно скромный, негодует: «Греция дошла до того, что выбрала себе в наставники Кавафиса, старого александрийского нарцисса», – ибо видит в поэте сибарита, гедониста, и это ему претит.

Но, наконец, в 1927 году они встречаются в Александрии (Кавафис уже стар, жить ему остается меньше шести лет) – и Казандзакис, с его неизменно честным пером, не может не отдать должное поэту:

«Самой выдающейся интеллектуальной фигурой в Египте несомненно является поэт Кавафис.
В полумраке его особняка я пытался разглядеть его наружность. Между нами – маленький столик, заставленный бокалами с хиосской мастикой и виски, и мы пьем.
Мы обсуждаем массу личностей и идей, смеемся, умолкаем, и он снова, с некоторым усилием, возобновляет разговор. Я же за смехом стараюсь скрыть свое волнение и радость. Вот передо мною цельная личность, которая гордо и молчаливо вершит подвиг искусства, вождь-отшельник, подчинивший любопытство, честолюбие и сладострастие строгому порядку эпикурейской аскезы.
Ему следовало родиться в пятнадцатом веке во Флоренции, кардиналом, тайным советником папы, чрезвычайным послом во Дворце Дожей в Венеции, и в течение долгих лет, проведенных за выпивкой, любовью, бездельем на каналах, литературным трудом и молчанием претворять в жизнь самые дьявольские, запутанные и скандальные дела католической церкви.
Я различаю во мраке над диваном его лицо – иногда оно становится мефистофелевским и насмешливым, и его красивые черные глаза, едва на них падает отблеск свечей, вдруг мечут молнии, а порой оно вновь угасает, становясь утонченным, увядшим, усталым.
Голос его полон жеманства и красок – и я получаю удовольствие от того, как в этом голосе раскрывается его хитрая душа, подобная кокетливой, наряженной и напомаженной старой грешнице.
И сегодня вечером, впервые его видя и слушая, я чувствую, как мудро эта сложная, тяжело обремененная душа, исполненная святого увядания, смогла найти свою форму – совершенную и столь подобающую ей форму – в искусстве, и тем спастись.
Кажущийся импровизацией, но полный мудрых размышлений стих Кавафиса, его намеренно изменчивый язык, его простая рифма есть единственное тело, которое смогло верно обрисовать и раскрыть эту душу.
Душа и тело едины в его стихотворениях. В истории нашей филологии подобное единство редко проявлялось настолько органически-совершенно.
Кавафис является одним из последних цветов культуры. Со сдвоенными поблекшими листьями, с длинным слабым стеблем, без семян.
Кавафис обладает всеми типичными чертами выдающегося человека декаданса – он мудрый, ироничный, гедонист, обольститель, полон воспоминаний. Он живет как равнодушный, как отважный. Он смотрит из своего окна, расположившись в мягком кресле, и ждет появления варваров. Он держит пергамент с тонкими каллиграфически написанными восхвалениями, он празднично одет, тщательно напомажен и ждет. Но варвары не приходят, и весь вечер он тихо вздыхает и иронически улыбается простосердечным надеждам своей души.
И сейчас я смотрю и любуюсь этой мужественной душой, что прощается долго, страстно, бессильно, но без малодушия, с Александрией, которую теряет.
- Но вы совсем не пьете! Это хиосская, я вам приказываю! Почему вы умолкли?
Он наклоняется, наполняет мой бокал, и взгляд его на мгновение блеснул сарказмом и благородством.
Но я молчал, потому что задумался о его великолепном стихотворении «Покидает Бог Антония»...[2]

Далее Казандзакис полностью приводит стихотворение (мы уже помещали его ранее, в главе о Лоуренсе Даррелле).

Анализ самой сути, самой основы творчества александрийского поэта проведен Казандзакисом блестяще и делает честь его наблюдательности и тонкости восприятия, однако с одной черточкой мы позволим себе смелость не согласиться:

«Голос его полон жеманства... в этом голосе раскрывается его хитрая душа, подобная кокетливой, наряженной и напомаженной старой грешнице...»

Вот это неправда. К счастью, сохранились аудиозаписи. Просто Казандзакису, как и всем в его кругу, было известно о некоторых сторонах личной жизни поэта – отсюда и выдуманное «жеманство».

И снова – Лоуренс Даррелл, снова его Дарли бродит по Александрии и вдруг: «... из трубы допотопного граммофона (с чувством столь сильным, едва ли не с ужасом) я услышал любительскую запись голоса старого поэта...»
Теперь и мы имеем возможность услышать этот голос: хрипловатый, усталый, немолодой, в нём печаль и мудрость, истинное знание мира – и никаких иллюзий. Это не похоже на обычное авторское чтение (когда поэты выпевают свои стихи, завывают, аж заходятся), скорее – на исполнение большим артистом, что избегает преувеличенных эмоций и стремится к строгой точности интонации.



Кавафиана Бродского
Иосиф Бродский, по-видимому, ощущал с Кавафисом духовную и творческую близость. Он неоднократно предпринимал попытки перевести Кавафиса – причем с английского перевода, поскольку греческого языка не знал; и, наконец, взялся редактировать переводы своего друга эмигранта Г.Шмакова, которые почему-то считал безупречными (смелое мнение – при невозможности прочесть исходник). Плодом совместной работы стали 19 стихотворений Кавафиса, публикации которых Шмаков уже не застал; после его смерти в 1988 году Бродский пишет переводчице С.Ильинской:

«Моя привязанность к Кавафису основана на трех изданиях его стихотворений по-английски, которые я знаю более или менее досконально. Первое из них попалось мне еще в Союзе, где-то в конце шестидесятых/ начале семидесятых. Я тогда же попытался перевести некоторые – прямо с английского. Слава Богу, что дело далеко не пошло». (Действительно, перевод с перевода – нечто совершенно невообразимое, и куда оно могло завести, даже страшно себе представить).

«Общая беда всех этих изданий в том, – продолжает Бродский, имея в виду английские переводы, – что, при всей их относительной семантической точности, они страдают полным пренебрежением к формальной стороне оригинала. Там, где у автора размер и рифмы, у переводчиков – свободный стих. Свободный, я бы сказал, от обязательств к автору». Таким образом, долгое время Бродский был уверен, что Кавафис тяготеет к верлибру.

Далее Бродский признаётся: «Те 19 стихотворений, которые я к письму этому прилагаю, переведены мною, хотя при публикации под ними будет стоять имя Шмакова: с него все это началось – им должно и кончиться… Но ответственность за качество лежит тем не менее на мне…»

Так что эти переложения теперь всегда выходят как «переводы Г.Шмакова (под редакцией И.Бродского)». Однако «редакция» до такой степени выдержана в характерном стиле Бродского, что переводом Кавафиса эти стихи назвать сложно. Большие поэты, как правило, плохие переводчики – плохие в том смысле, что полностью заглушают собственным голосом звучание оригинала.

Для примера возьмём  стихотворение «Город»

Перевод Е.Смагиной Перевод Шмакова – Бродского
Сказал ты: "Еду в край чужой, найду другое море
и город новый отыщу, прекраснее, чем мой,
где в замыслах конец сквозит, как приговор немой,
а сердце остывает, как в могиле.
Доколе разум мой дремать останется в бессилье?
Куда ни брошу взгляд – руины без числа:
то жизнь моя лежит, разрушена дотла,
ее сгубил, потратил я с судьбой в напрасном споре".

Нет, не ищи других земель, неведомого моря:
твой Город за тобой пойдет. И будешь ты смотреть
на те же самые дома, и медленно стареть
на тех же самых улицах, что прежде,
и тот же Город находить. В другой – оставь надежду –
нет ни дорог тебе, ни корабля.
Не уголок один потерян – вся земля,
коль жизнь свою потратил ты, с судьбой напрасно споря.

Ты твердишь: "Я уеду в другую страну, за другие моря.
После этой дыры что угодно покажется раем.
Как ни бьюсь, здесь я вечно судьбой обираем.
Похоронено сердце мое в этом месте пустом.
Сколько можно глушить свой рассудок, откладывать жизнь на потом!
Здесь куда ни посмотришь – видишь мертвые вещи,
чувств развалины, тлеющих дней головешки.
Сколько сил тут потрачено, пущено по ветру зря".
Не видать тебе новых земель – это бредни и ложь.
За тобой этот город повсюду последует в шлепанцах старых.
И состаришься ты в этих тусклых кварталах,

в этих стенах пожухших виски побелеют твои.

Город вечно пребудет с тобой, как судьбу ни крои.

Нет отсюда железной дороги, не плывут пароходы отсюда.
Протрубив свою жизнь в этом мертвом углу,

не надейся на чудо:
уходя из него, на земле никуда не уйдешь.


Перевод Е.Смагиной мы уже приводили в первой части нашего очерка (касающейся творчества Лоуренса Даррелла), он максимально приближен к первоисточнику, и здесь мы снова даём его для наглядности, ибо в сравнении с ним отлично видно, как Бродский искажает и ритм, и образы: исходный двусложный размер заменяется на трехсложный. Мало того, появляются какие-то немыслимые «старые шлепанцы», какие-то «железные дороги». Ничего этого у Кавафиса, разумеется, нет. А равно никаких «головешек» и «дыр», никакого «откладывать жизнь на потом».
(«Прекратите отсебятину! Во времена Шекспира не было сигарет «Друг»!)

Перед нами, по сути, пример недопустимого перевода. Бродскому следовало бы назвать своё стихо как-то иначе – ведь это не «Город» Кавафиса, а вариации на тему.

Ещё один пример – знаменитое, глубоко философское стихотворение «Итака»

Перевод С.Ильинской Перевод Шмакова – Бродского
Когда задумаешь отправиться к Итаке,
молись, чтоб долгим оказался путь,
путь приключений, путь чудес и знаний.
Гневливый Посейдон, циклопы, лестригоны
страшить тебя нисколько не должны,
они не встанут на твоей дороге,
когда душой и телом будешь верен
высоким помыслам и благородным чувствам.
Свирепый Посейдон, циклопы, лестригоны
тебе не встретятся, когда ты сам
в душе с собою их не понесешь
и на пути собственноручно не поставишь.

Молись, чтоб долгим оказался путь.
Пусть много-много раз тебе случится
с восторгом нетерпенья летним утром
в неведомые гавани входить;
у финикийцев добрых погости
и накупи у них товаров ценных –
черное дерево, кораллы, перламутр, янтарь
и всевозможных благовоний сладострастных,
как можно больше благовоний сладострастных;
потом объезди города Египта,
ученой мудрости внимая жадно.

Пусть в помыслах твоих Итака будет
конечной целью длинного пути.
И не старайся сократить его, напротив,
на много лет дорогу растяни,
чтоб к острову причалить старцем –
обогащенным тем, что приобрел в пути,
богатств не ожидая от Итаки.
Какое плаванье она тебе дала!
Не будь Итаки, ты не двинулся бы в путь.
Других даров она уже не даст.
И если ты найдешь ее убогой,
обманутым себя не почитай.
Теперь ты мудр, ты много повидал
и верно понял, что Итаки означают.

Отправляясь на Итаку, молись, чтобы путь был длинным,
полным открытий, радости, приключений.
Не страшись ни циклопов, ни лестригонов,
не бойся разгневанного Посейдона.
Помни: ты не столкнешься с ними,
покуда душой ты бодр и возвышен мыслью,
покуда возвышенное волненье
владеет тобой и питает сердце.
Ни циклопы, ни лестригоны,
ни разгневанный Посейдон не в силах
остановить тебя – если только
у тебя самого в душе они не гнездятся,
если твоя душа не вынудит их возникнуть.
Молись, чтоб путь оказался длинным,
с множеством летних дней, когда,
трепеща от счастья и предвкушенья,
на рассвете ты будешь вплывать впервые
в незнакомые гавани. Медли на Финикийских
базарах, толкайся в лавчонках, щупай
ткани, янтарь, перламутр, кораллы,
вещицы, сделанные из эбена,
скупай благовонья и притиранья,
притиранья и благовония всех сортов;
странствуй по городам Египта,
учись, все время учись у тех, кто обладает знаньем.
Постоянно помни про Итаку – ибо это
цель твоего путешествия. Не старайся
сократить его. Лучше наоборот
дать растянуться ему на годы,
чтоб достигнуть острова в старости обогащенным
опытом странствий, не ожидая
от Итаки никаких чудес.
Итака тебя привела в движенье.
Не будь ее, ты б не пустился в путь.
Больше она дать ничего не может.
Даже крайне убогой ты Итакой не обманут.
Умудренный опытом, всякое повидавший,
ты легко догадаешься, что Итака эта значит.


Здесь у Шмакова-Бродского хоть и очень близкое переложение исходника, зато почти исчез ритм. А он есть в оригинале (и сохранен у С.Ильинской).

И, поскольку при любом упоминании знаменитого нобелевского лауреата положено закатывать глаза, рискуем показаться кощунниками, подводя такой вот итог: большинство переводов Кавафиса Бродским не слишком удачны и сильно уступают работам не столь прославленных людей, которые однако являются мастерами в своём деле.

"Итаку" на английском под музыку Вангелиса читает Шон Коннери:


Воспитанная дама, переводчица Ильинская, аккуратно отмечая, что в случае Бродского имеет место «известный процесс «освоения-присвоения» одного поэта другим» и что «текст Кавафиса Бродский насыщает своей энергетикой», заканчивает предисловие к изданию этих его переводов коротеньким панегириком:

«То, что он успел сделать для признания Кавафиса в России и во всём мире, невозможно переоценить. Когда российская критика констатирует, что Кавафис стал достоянием русской культуры, с благодарностью вспоминаешь решающий вклад Бродского».

Спорное утверждение. Но не могла же она написать: «решающий вклад вообще-то мой». А это так, на самом деле.

Бонус: Итаки плодятся и множатся
Бродский создал и свою собственную «Итаку». До такой степени проникся Кавафисом, эллинизмом, Одиссеей? Пожалуй, всё несколько сложней. Перед нами не только весьма безрадостная и, по всем реалиям, вполне советская «Итака» – но это ещё и «Итака» шиворот-навыворот, где все образы и понятия – с противоположным знаком.

«Воротиться сюда через двадцать лет,
отыскать в песке босиком свой след.
И поднимет барбос лай на весь причал
не признаться, что рад, а что одичал.

Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;
но прислуга мертва опознать твой шрам.
А одну, что тебя, говорят, ждала,
не найти нигде, ибо всем дала.

Твой пацан подрос; он и сам матрос,
и глядит на тебя, точно ты – отброс.
И язык, на котором вокруг орут,
разбирать, похоже, напрасный труд.

То ли остров не тот, то ли впрямь, залив
синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:
от куска земли горизонт волна
не забудет, видать, набегая на».

В такое место вряд ли стоило возвращаться, не правда ли. У Кавафиса Итака, конечно, скудна, убога – но не отвратительна же! А тут вместо верной Пенелопы – какая-то «давалка», вместо любящего сына Телемаха – враждебный «чоткий пацан», все вокруг орут на хамском наречии, и даже пёс и тот не признаёт, облаивает. Снижение образов, снижение речи. Да и сам Одиссей (мыслящий в таких вот образах и словесных оборотах) явно хамского происхождения. Одиссей из подворотни. Его самого тоже ждать не стоило. В общем, сплошное свинство и безнадега.
Этакое мрачное диссидентское стихо. А, по сути, очень советское. То есть советский интеллигент, поэт, долгое время всё погружался и погружался в глубоко культурную философскую лирику Кавафиса – а потом вынырнул. Отряхнулся. И остался при своём, исконном. Да напоследок плюнул в Гомера: ты обманул меня, старик.

Ну и «набегая на»... «Фишка» Бродского. Считается, что крутая.


(не будучи знатоком поэзии, признаю, что большая часть этого фрагмента написана Еленой Колмовской)



[1] Перевод этой цитаты – С.Ильинской
[2] Перевод с новогреческого этого отрывка из книги «Путешествуя по Италии, Египту, Синаю и Пелопоннесу» – kapetan-zorbas.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

October 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner