?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

ГРЕКОМАНИЯ, часть 4

Джон Фаулз

Сложный и неоднозначный «роман» Фаулза с Грецией ярче всего отражен в его дневниках.

Итак, начало пятидесятых; молодой человек получает место преподавателя английского в школе для мальчиков на острове Спецес; ему повезло, он сам это признаёт: нагрузка невелика, свободного времени хоть отбавляй, заработок более чем достойный. Но молодой человек склонен к рефлексии, отчаянно самолюбив и пока что не слишком в себе уверен, а потому еще в Англии прогнозирует мрачные перспективы:

«Греция, поначалу такая романтическая, желанная страна, теперь, по мере приближения отъезда, представляется мне зловещим, полным ловушек местом. Письмо от директора школы уже сейчас дает все основания думать, что условия будут гораздо хуже, чем я предполагал. Хорошо, если я найду применение своим способностям, но если новая жизнь не устроит меня, я ожесточусь и забьюсь в норку…, и это не принесет мне никакой социальной пользы».

Еще раз: если новая жизнь «не устроит» (а она, разумеется, не устроит, как же иначе), обещает ожесточиться. С тем и приехал. 
***
Первое, что видит всякий путешественник, ступивший на греческую землю – бесподобная её красота. Но, отдав ей дань, поахав и повосхищавшись, всякий романтически настроенный квазиэллинофил тут же совершает фатальную ошибку: пытается найти на месте современной Греции – и вместо неё – древнюю Элладу.  В итоге – разочарование, раздражение, злоречие. Всё это происходит и с Фаулзом, шаг за шагом, как по писанному.

Шаг первый – пейзажи, это уж непременно. 

«Я действительно никогда в жизни не видел ничего прекраснее открывшейся предо мною картины – сочетание сияющего голубого неба, яркого солнца, скал, пихт и моря. И каждый из перечисленных элементов в отдельности был настолько безупречен, что захватывало дух. ... Какой-то высший уровень познания жизни, всеобъемлющая эйфория, которая не может долго продолжаться. В тот момент я не смог бы описать свои чувства - потрясение и духовный подъем заставили позабыть о себе. Я словно парил в прозрачном воздухе, утратив чувство времени и способность к движению, меня удерживал только величайший синтез всех элементов. И затем – благоухающий ветерок, знание, что я в Греции, и к тому же проблеск того, чем была Древняя Греция; и тут же неприятное воспоминание о серых улицах, серых городах, о серости Англии. Подобные пейзажи в такие дни бесконечно способствуют росту человеческой личности. Возможно, Древняя Греция – всего лишь результат воздействия пейзажа и света на чувствительных людей. Это объяснило бы свойственную им мудрость, красоту и ребячливость; мудрость покоится в высших сферах, а греческий ландшафт полон высоких мест, горы возвышаются над равнинами; красота в природе повсюду, простодушие пейзажей, чистота, которая усиливает подобную ей чистоту и простоту; что до ребячливости, то ведь такая красота не человеческая, не практическая, не губительная – и разум, взращенный в таком раю, сам становится его копией, и после первоначального подарка (Золотой век), люди не могли не начать творчески слабеть. Красоту создают, когда ее недостает, здесь же она в избытке. Ее не создают, ею наслаждаются».

Шаг второй – и вот она, та самая, обязательная и роковая, ошибка:

«Это страна Одиссея, страна странствий и подвигов древних греков».

Бедная современная Греция, ей не повезло: тягаться с героями Гомера! А ведь никому не придет в голову возопить о Британии: страна рыцарей Круглого стола, короля Артура и леди Годивы. Тому есть множество причин, и, в первую очередь, поступательное развитие культуры в Западной Европе – и прерывность культуры эллинистической: слишком мощная вспышка несравненного античного гения, а затем обрушение в темноту, на века.

Ну и, наконец, шаг третий – и новая стадия в познании Греции квазиэллинофилом: презрение к этим мелким людишкам, копошащимся на земле Гомера.

«Ужасный диссонанс между красотой пейзажа и современными греками. Они слепы, живут как кроты в подземных ходах».
«В греческом характере есть что-то грубое, нехристианское. Они своего не упустят».
«В дополнение к характеристикам современных греков – питьевая вода и канализационные трубы проходят у них рядом; их мозги то подвергаются мощной дезинфекции, то просто смердят, и все это невероятно инфантильно».

Конечно, греческие писатели и сами подчас сокрушались о вырождении национального духа; и горячий патриот Казандзакис клеймил соотечественников: «Ездишь по городам и селам, общаешься с тысячами людей и задыхаешься от стыда и гнева. Неужто эти лишенные оперенья двуногие и есть наша нация? Неужто наша кровь до такой степени испорчена? Мешочники, тупицы, хитрецы, завистники, воры». Однако далее он продолжает: «И вдруг перед тобой душа, сподобившаяся высочайшей эллинской миссии – сочетать мужество и знание, страсть и игру. И тогда вздыхаешь с облегчением, и вновь исполняешься веры в свою кровь и глубокого убеждения, что нация эта просто так не умрет».

Одно дело оскорбления из уст писателя-грека, оскорбления, продиктованные болью и смягченные надеждой, и совсем другое – насмешки иностранца. Помните, у Александра Сергеевича Нашего-Всё: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство»? Так вот, иностранец Фаулз как раз «разделяет»:

«Чувство абсурда и нелепостей обострилось до крайности. Мы с Шарроксом /тоже учитель, англичанин/ большую часть дня проводим вдвоем и хохочем до колик. Остальные педагоги так необразованны, ребячливы, мотивы их поведения настолько ясны и убоги, что остается только смеяться... Главное – смехотворно само существование огромной и нелепой английской школы на этом райском острове, жемчужине Эгейского моря. Как тут не смеяться! А то, что мы – англичане, дает нам исключительно объективную позицию, с нее очень удобно насмехаться над иностранцами».

Можно было бы заметить, что в молодом человеке говорит колониальный снобизм, однако и о своем отечестве он не лучшего мнения. Так что, скорей всего, это особенности натуры:
«…послушал новости из Англии. Как все серо, холодно, методично, неинтересно! Весь этот мир после того, как я видел из окна темно-синее море, освещенные солнцем, гнущиеся под порывами ветра оливковые деревья и неправдоподобно прекрасные горы, весь этот мир казался ничтожным, уродливым, надменно-кичливым, – такую жалкую жизнь видишь под камнем, когда его переворачиваешь. А снаружи – этот восхитительный пейзаж, и я, ящерка, греюсь на солнышке».

Да и соотечественники из-под его пера выходят довольно противными: суетливые, мелкие, безразличные к здешним красотам; рядом с ними он чувствует себя почти старожилом, и готов чуть ли не оскорбиться их равнодушием:

«... я наблюдал за их реакцией, проверял, чувствовал свое превосходство, был их гидом и переводчиком. Они вели себя как настоящие англичане, англичане за границей, – ели блюда местной кухни. Были еще наивнее, чем я мог предположить. Конечно же, мы пошли осматривать Парфенон. Они бродили вокруг довольно равнодушно. Рой сделал несколько чисто архитектурных замечаний и выглядел разочарованным, что не было оснований сделать их больше. Похоже, он не ощущал романтической, символической стороны этого места, руин, теней прошлого, прекрасного местоположения... Довольно равнодушно они отнеслись и к переезду на Спеце. Когда началось самое интересное, они погрузились в сон; в салоне сидели, повернувшись спиной к красивейшим островам. Приятное разнообразие после Англии – похоже, это все, о чем они думали... В очередной раз жалею людей, ничего не знающих о природе, людей, которых не может взволновать мир без человека».

Джон Фаулз (слева) на о-ве Спецес; рядом – та самая английская пара, Элизабет и Рой Кристи (между прочим, всего через несколько месяцев Джон уведёт у Роя жену).

Английские знакомые Фаулза предстают махровыми обывателями: выпивка, еда, магазины, выпивка, еда, магазины – вот замкнутый круг их интересов. Что ж, скорей всего, его наблюдения точны, ибо таких немало. Но вот снова о греках:

«Учителя мне не нравятся, как и школьная система, и публичный характер (Тартюф) современного грека, но это уравновешивается восхищением красотой местной природы, пустынностью острова – можно бродить часами и не встретить ни одной живой души, только растения и насекомые, даже птиц почти нет, – восхитительным климатом и привязанностью к некоторым ученикам». (Об этой привязанности несколько сомнительного свойства поговорим чуть позже).

Подытоживая: Греция прекрасна – вот только убрать бы отсюда людей, чтоб юный Джон Фаулз мог без помех духовно раствориться в пейзаже. Впрочем, даже безлюдный пейзаж не решает проблемы – напротив, он порождает в молодом человеке тревогу, чувство опасности и даже панику. Позже, в романе «Волхв», Фаулз напишет:

«В потоке средиземноморского света мир был невыносимо прекрасен, но и враждебен. Он не очищал, а разъедал. Так на допросе направляют в лицо прожектор, и уже виднеется пыточный стол в соседней комнате, и уже понимаешь: прежнее твое «я» сейчас сотрут в порошок. Была в этом жуть любви, ее духовная нагота; ибо я влюбился в Грецию мгновенно, прочно и навсегда. Но было и противоположное, почти паническое чувство бессилия, унижения, словно эта страна оказалась и прелестницей, чьим чарам невозможно противиться, и высокородной гордячкой, на которую только и остается что смотреть снизу вверх. В книгах об этом недобром, цирцеином свойстве, отличающем Грецию от других стран, не пишут. В Англии между человеком и тем, что осталось от природной среды с ее мягким северным светом, связь выморочная, деловая, рутинная; в Греции свет и ландшафт так прекрасны, навязчивы, сочны, своевольны, что, не желая того, относишься к ним пристрастно – с ненавистью ли, с любовью. Чтобы понять это, мне потребовались месяцы, чтобы принять – годы».

Действительно, никто ни до, ни после Фаулза не писал о столь тягостном воздействии греческой природы, и не потому, что другие умалчивали. Просто экзистенциальный ужас Фаулза в данном случае – это экзистенциальный ужас исключительно Фаулза. Но, возможно, все проще, и этот «ужас» есть следствие законного желания молодого в ту пору прозаика продемонстрировать оригинальность взгляда, особую тонкость чувств.
***
Текут его дни на острове Спецес – бесплодные дни, недели, месяцы.

«Очень трудно писать – как нигде: в этой сказочной стране постоянно хочется бездельничать... Местное совершенство природы опасно, оно ослепляет. Пробуждается неодолимое стремление погрузиться в нее, бегать, петь, бродить, заниматься ботаникой, наблюдать за птицами, утонуть в ней, уйти в нее с головой, дать похитить свою индивидуальность. Слишком много здесь воздуха, света и ветра».

Сил хватает только на дневник – там представлена вся островная жизнь экспата, прогулки, пейзажи, посиделки в тавернах, перечисление закусок и выпивки. Обжорство, снова обжорство. Попойки, больная голова по утрам.

Но молодой человек как-никак учитель, так что профессиональной деятельности и отношениям с учениками тоже уделяет некоторое внимание. «Мальчики рано развиваются, в них есть цинизм... даже в самых невинных есть что-то порочное. Здесь не встретишь розовощекого английского мальчугана с личиком херувима; тут не обошлось без дьявола – в облике юных греков есть нечто от фавна...»

Ученики часто рассказывают ему непристойные истории и даже пишут записки со скабрезными анекдотами; всё это кажется странным. Неужели маленькие негодяи так ведут себя со всеми учителями? И тут Фаулз совершает своеобразный каминг-аут:

«Сейчас, в конце семестра, я все больше осознаю дремлющее во мне гомосексуальное начало. Мне нравится проводить время с некоторыми учениками, смотреть на них, говорить с ними. Это меня не тревожит: некоторым мальчикам на исходе отрочества неопределенность половой принадлежности придает женственные черты, и они очень красивы. ... Иногда мне кажется, что я купаюсь в реке нежности, но вода поднимается и есть опасность наводнения. Я знаю, что никогда не потеряю головы и не позволю себе соблазнить кого-то из них. Так уж я устроен: могу признаться в потаенных мыслях и даже потешить себя фантазиями, не видя в этом зла, но дальше не пойду».

Он теперь, по собственным его словам, с нетерпением ждет обедов в школьной столовой:

«Юноша, сидящий слева от меня за столом, Гларос, интересует меня больше остальных. Он жил в Америке и служит мне переводчиком; иногда мы просто болтаем друг с другом. Высокий, стройный, очень смуглый, с явной примесью восточной крови: я вижу в его лице черты арабской красавицы. Выразительные темные глаза; нежные пухлые алые губы; смуглая, теплого оттенка кожа; невероятно длинные загнутые ресницы; от него веет обольстительной атмосферой "Тысячи и одной ночи"».

«В столовой всегда рядом Гларос, между нами установились особые отношения – вроде идеального (платонического) брака. Его ясные темно-карие глаза с ослепительными белками иногда встречаются с моими. Я заглядываю под его ресницы, мы читаем мысли друг друга. Думаю, он догадывается о моих чувствах, хотя я избегаю физического контакта с ним. Я получаю все большее удовольствие, когда вхожу в помещение, где живут младшие школьники...»

Здесь, пожалуй, благоразумнее будет прервать цитирование. Вкратце: Фаулз пишет о процветающем в школе гомосексуализме – как между старшими и младшими школьниками, так и между преподавателями и учениками. Так ли это было на самом деле, кто знает. Быть может, и правда, школа отличалась столь гнилой атмосферой. А быть может, латентному гею везде чудились педерасты. А быть может, он просто начитался Платона и в своем воображении наделил современников нравами античности. И, наконец, четвертый вариант – желание молодого человека быть оригинальным, «смелым», «особенным», о чём мы уже говорили.
***
Работа школьного учителя, да и самый образ жизни в Греции чем дальше, тем больше раздражает Фаулза: 

«Здесь я бездельничаю. Греки заразили меня своей эгоцентричностью, медленным сползанием от солнечного блеска к загниванию. Загнивание на солнце – вот что такое жизнь здесь... Ученики, учителя, школьная система – всё действует мне на нервы. Греки изменили меня, теперь я подавлен, полон презрения... ожесточенный и яростный, всегда готовый излить на другого свою злобу. Меня выводят из себя мелочи, ничтожные случаи. Единственное, что осталось во мне от пуританина, – чувство времени, оно заняло место нечистой совести. И то, что оно бездарно пролетает, мучает меня».

Однажды коллега, местный учитель, говорит, мол, в Греции надо быть циником. «Исключительно верное замечание, – тут же записывает Фаулз. – Истинный циник восхищался бы здешним лицемерием и коррупцией; лжециник (позер) мог бы переносить эти нравы, однако таил бы при этом злобу и имел нечистую совесть; хороший человек, лишенный цинизма, возненавидел бы Грецию».

Исходя из этой градации, сам автор дневника предстает, по всей вероятности, «позером». Или он относит себя к «хорошим людям» и склоняется к ненависти?
Вот сценка на летнем школьном празднике («никогда еще Мольер и Моцарт не метали бисер перед таким количеством свиней», – комментирует автор дневника):

«Когда поднимали греческий флаг, все встали. В середине подъема что-то треснуло, и, ко всеобщему ужасу и моему восторгу, флаг рухнул на землю. Члены комитета – мы сидели в королевской ложе – были в ярости, ученики оцепенели от страха, директор почти в слезах. Быстренько принесли еще один флаг и прикрепили к мачте. Я сожалел, что флаг не достиг вершины. Он был огромен, а мачта хлипкая и тонкая, как розга. Думаю, тогда зрелище было бы еще веселее».

Здесь рассказчик уже просто исходит ядом. Откуда эта злоба и в чем её причина? Неужто в муках творческого бесплодия под размаривающим жарким солнцем? Нет, все гораздо тривиальнее: назревает конфликт с администрацией школы – слишком часто Фаулз манкировал своими обязанностями, грядет расплата за беспечность.
 

Но эти события еще впереди, а пока что Фаулз ведет прежний образ жизни. Время от времени что-то почитывает – так он знакомится с пространным эссе Генри Миллера «Колосс Маруссийский». Книга ему, разумеется, не нравится, но отдельные достоинства он всё же отмечает:

«Энергичный, мощный стиль, хотя мне не по душе этот постоянный, бьющий ключом энтузиазм; к концу книги складывается впечатление, что говорит приходской священник, пытающийся оживить скучное чаепитие. Взгляд Миллера на современного грека кардинально отличается от моего, и непонятно, кто из нас прав. Мне кажется, прав я, хотя, возможно, эта уверенность слишком субъективна. В настоящий момент мне трудно найти в современном греке что-нибудь хорошее. Миллер по крайней мере заставляет об этом задуматься... Миллер рисует, выдавливая краску из тюбика и размазывая большим пальцем. Однако по сравнению с его ярким письмом мой стиль скучный и пресный».

Истинная правда: по сравнению с ярким импульсивным Генри Миллером, Фаулз – очень скучный писатель. Хорошо, что он находит в себе смелость это признать. Впрочем, не без оговорок и только «по сравнению» – а вообще-то молодой человек полон веры в свою звезду: «Новый стиль в моей поэзии: сознательно что-то взято от Кавафи, бессознательно – от Роберта Фроста, есть что-то и от Лоуренса. Лаконичный, ровный, разговорный стиль. Отличный способ выгодно преподнести жемчужину».

Так что, немного помучавшись сравнениями, Фаулз приходит (довольно своеобразным путем) к выводу, что книга Генри Миллера никуда не годится:

«... в этот вечер лицезрели писателя Кацимбалиса. Это его Генри Миллер назвал Колоссом в "Колоссе Маруссийском", плохой книге, как мне теперь кажется и в чем я убедился, увидев воочию Кацимбалиса. В нем есть что-то от обманщика и прирожденного болтуна, у которого одна забота – произвести впечатление на окружающих».

То есть, Фаулз в обществе мельком встретился с греческим литератором Кацимбалисом, от которого в восторге Генри Миллер. Фаулзу Кацимбалис не понравился, никакой он не «колосс», а пустой болтун. Следовательно, книга Миллера плохая. Железная логика.
Вообще, Фаулз редко и явно неохотно роняет добрые слова о ком-либо; да и то – такое происходит, когда раздражение по отношению к английским знакомым нарастает, и на их фоне уже и греки становятся ничего себе:

«Пападакис действительно образованнее и толковее остальных так называемых профессоров. Он бегло говорит по-французски, много читает. Хорошо знает Сефериса и Кацимбалиса. Что еще интереснее, он встречался с Кавафи в Александрии и однажды целый вечер развлекал меня, рассказывая истории из своей молодости, когда бывал в салоне Кавафи. Великолепный, всегда переполненный салон Кавафи, его спокойная, размеренная речь, огромная эрудиция и "поэтический" облик, вкусная еда, великий человек в египетских одеждах...»

А вообще, по прочтении дневника становится ясно: автор – чужой в Греции, для него она – экзотика; его отношения с коллегами-греками поверхностны, гораздо больше занимают его англичане, приехавшие на остров (особенно жена коллеги, тоже учителя английского, того самого противного и самоуверенного Роя). И это вполне естественно и вполне обыденно, но вот уверенность Фаулза в том, что он узнал и понял греков, забавляет.

И еще чувствуется недоброта: видно, что люди, почти все, вызывают в нем отвращение.

В конце концов, руководство школы увольняет Фаулза. По довольно постыдной причине – за низкий уровень преподавания:

«Моя гордость была ущемлена тем, что меня изгоняют из такого убогого и порочного коллектива. Это увольнение – почти свидетельство о высокой нравственности».

Даже тут, в своем дневнике, перед самим собой он изображает известного персонажа из анекдота: «все …, а я – д’Артаньян».
Такое впечатление, что перед нами не то что незрелый юноша – подросток, со всеми сложностями взросления. Впрочем, и поза, и рисовка, неестественность, самокопания и нытье – всё это вполне нормально для юношеского дневника. Странным кажется лишь желание известного пожилого писателя опубликовать его. Пожалуй, это свидетельство нешуточной любви к себе и, следовательно, ко всему, что было им когда-либо написано.
Но есть в дневнике всё же эпизод, который стоит прочесть – восхождение на Парнас и обратная дорога ночью в горах: туман, встреча с пастухами, скудная трапеза, дым костра... Это лучшие строки. И – будем беспристрастны – они действительно хороши.
***
Большинство поклонников Фаулза (или, правильнее сказать, поклонниц, ибо именно юные девы составляют основу его аудитории) вряд ли читало его дневники, а вот роман «Волхв» – всенепременно. Действие романа разворачивается на вымышленном острове Фраксос («псевдоним» Спецеса), а потому паломничество на Спецес, дабы проникнуться духом Греции «по Фаулзу», стало модным. И это очень забавно, ибо никакого «греческого духа» в «Волхве» нет и в помине. Есть описания природы: «враждебное» и «недоброе» свойство Греции, умопомрачительные красоты которой оказывают столь «разъедающее» действие на неокрепшие души иностранцев – это как раз из «Волхва».

Но остров Фраксос в романе – всего лишь яркая картонная декорация, а немногочисленные проходные персонажи из греков (учителя, прислуга) – всего лишь манекены, не отличимые один от другого. Автор поместил внутри каждой такой куклы простенький механизм – и вот они двигаются, открывают рот, произносят несколько записанных на магнитофонную пленку нехитрых реплик, вроде «калимера», «йа су» и тому подобное. Что же касается самого загадочного «волхва», кудесника, мага etc., то он зачем-то – и совершенно непонятно зачем – объявлен полугреком. Этот самый Конхис (или Кончис) говорит о себе: «Я жил там /в Англии/  до девятнадцати лет. Теперь я натурализовавшийся грек и ношу фамилию матери. Моя мать была гречанка». И добавляет: «Мою фамилию лучше произносить по-английски. Через «ч»».

Здесь прелестно всё. Фамилия Конхис – не греческая. Ну нет у греков такой фамилии.  А Кончис – вообще невозможно для грека, ибо в греческом языке нет ни буквы, ни даже звука «ч», он для грека непроизносим, в иностранных словах его заменяют мягким «ц» («Цернобыль», «Цикаго»).

Идея романа пришла Фаулзу в голову именно на Спецесе – оттого и действие его происходит на греческом острове, никаких других предпосылок к этому нет. Ровно ту же фантасмагорию можно было разыграть в любом другом немноголюдном месте земного шара, под любой широтой, Греция тут совершенно не при чем. Главному герою (альтер эго автора), правда, кажется, что он оказался в пространстве мифа, он чувствует себя Одиссеем – но это, скорей, набор уже избитых банальностей. Сюда же можно отнести и то, что Волхв-Кончис сам себя называет «Просперо»: то есть, опять Шекспир, опять «Буря», опять волшебник Просперо на острове. И опять те же вопросы: читал ли Фаулз «Келью Просперо» Лоуренса Даррелла (о другом греческом острове – Корфу)? Мог ли НЕ читать?

В уста «великого мудреца» Кончиса автор смело вкладывает собственные рассуждения. Например, такие:

«Снова проклял свою злополучную греческую кровь. Не только развратником делала она меня, еще и трусом... У меня был не столько сознательный, расчетливо трусливый, сколько наивный, слишком греческий характер, чтобы проявить себя истинным воином. Грекам искони присуще социальное легкомыслие».

Эти рассуждения англичанина, не знающего толком страну, язык, и вещающего от лица грека, до того глупы, что вызывают неловкость за автора.

Ни один грек не признает себя трусом. Хитрецом, ловчилой – возможно («где прошел грек, еврею делать нечего»), трусом – никогда. Да это и не соответствует исторической правде: бесконечные восстания против турок, восстания с огромными жертвами, разгром итальянцев и яростное сопротивление немцам во Второй Мировой – неужели Фаулз не знал обо всем этом?
И чтобы грек «проклял свою злополучную греческую кровь»?! Да он не променяет её ни на какую другую! «Господи, благодарю тебя за то, что создал меня греком», – писал Казандзакис. Но для того, чтобы узнать об огромной национальной гордости греческого народа, надо понимать его язык и говорить с его людьми. И тогда от мужчины-грека вы услышите: «мы дали миру культуру», а от женщина-гречанки: «только у нас умеют одеваться, а еще в Италии, ну и, пожалуй, во Франции, а немки, американки – ужасно безвкусны, пфф, ужасно». Последнее заявление – довольно смешное, но оно передано тут слово в слово.

Даже простенькая комедия «Моя большая греческая свадьба», поставленная этнической гречанкой Н.Вардалос, лучше выражает национальный дух, чем все пустопорожние словоизлияния Фаулза. Там, в этом непритязательном фильме, отец семейства уверяет, что все не греки мечтают стать греками и что он готов найти греческое происхождение любого слова из любого языка мира. Вот «кимоно», говорят ему, уж это слово никак не греческого происхождения. Минуточку, задумывается он. Химонас (зима), зимой холодно, хочется одеть теплый халат, кимоно – халат. Ну вот, «кимоно» произошло от «химонас», всё просто. Разумеется, это гротеск, но тенденция показана с большой наблюдательностью.
Короче говоря, не стоит искать греческий дух в писаниях квазиэллинофила Джона Фаулза – его там нет.
Возможно, Фаулз и влюбился в Грецию – она не ответила ему взаимностью.
Он обиделся.
***
Заканчивая эту, посвященную Фаулзу, главу нашего эссе, будем справедливы и проявим объективность. Спустя четыре десятка лет состарившийся писатель и сам сокрушался о прежней резкости оценок (статья «Греция», 1996):

«В последнее время я взялся перечитывать свои дневники начала 50-х: надеюсь, когда-нибудь они будут опубликованы именно в том виде, как я их тогда писал, – боюсь, мне вовсе не к чести, поскольку по большей части их, кажется, писал человек, попавший в рай земной, но сознательно и упрямо закрывавший на это глаза.
Почти абсолютная моя неспособность разглядеть сквозь густой смог спетсайской школы, какова реальная Греция, и что она значит – не только для меня, но для всех, кто имел счастье туда поехать, – теперь меня ужасает и вызывает чувство стыда. Я много раз пытался передать природную душу Греции в стихах, и столько же раз мне это не удавалось, особенно в сравнении с многими греческими поэтами, такими, как Кавафи, Сеферис, Рицос, Элитис и другими… к которым я вскоре почувствовал огромнейшее уважение.

… Многое в сегодняшней Греции по-прежнему меня раздражает или смешит (в зависимости от обстоятельств), но я давным-давно решил не повторять тех ошибок, которые совершал в 1951 году. Я всегда помню, сколько она выстрадала, как фатально расколота и насколько по-прежнему ее древняя душа остается праматерью для всех нас и тем не менее какой по-молодому прекрасной она все еще может нам являться. Греция – это словно двойное чудо, экзистенциальное и историческое; она не просто есть, она есть всегда: как сам свет, она есть в каждом сейчас».

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner