?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Некогда этот журнал начался с перевода интервью Мартина Скорсезе касательно его экранизации романа Казандзакиса «Последнее Искушение». И потому сейчас мне не кажется слишком уж большим отступлением от центральной темы моего журнала рассмотреть последнюю работу великого режиссёра, художественный фильм «Молчание», поставленный по роману классика японской литературы Сюсаку Эндо и вышедший в российский прокат неделю назад.

Большинство режиссеров обычно придерживаются некоей магистральной линии, на которой в своё время добились успеха, но это не про Скорсезе. Признанный мастер остросюжетного гангстерского фильма, Мартин Скорсезе регулярно заходил и заходит на территории, совершенно, вроде бы, не пересекающиеся с принесшим ему славу жанром: фильмы-концерты, байопики, документалки о блюзе или об истории американского кинематографа – всего и не перечислишь. Чрезвычайно разносторонняя личность и… чрезвычайно озабоченный религиозными вопросами человек, воспитанный в католической среде, сумевший сохранить интерес к книгам, прочитанным им в 60-е – 70-е («Последнее Искушение» и «Молчание»), несмотря на богемное голливудское окружение и бурную личную жизнь. И вот, на восьмом десятке лет Скорсезе – пожалуй, последний из великих ныне живущих американских режиссеров, не уронивших профессиональную планку – сразу вслед за прикольно-раздолбайским и, на первый взгляд, безудержно аморальным «Волком с Уолл-стрит» экранизирует роман, посвящённый строго религиозной проблематике. А 30 лет назад, незадолго до ставших уже классикой гангстерского жанра «Славных парней», он экранизирует «Последнее Искушение». Словом, я не мог не сходить в кинотеатр на свежую работу мастера, и если и вышел отчасти разочарованным, то самую малость, ибо в итоге пищу для размышлений «Молчание» оставляет не меньше, чем экранизация «Последнего Искушения».

«Молчание» экранизировано Скорсезе с необычайным пиететом к автору: потенциальный зритель, если ему по каким-то причинам лениво идти в кинотеатр, может просто на те же три часа засесть дома с книжкой и (к сожалению) не много потеряет – экранизация получилась фактически буквальной, эдакой видео-книгой, и это, пожалуй, главное разочарование от фильма – сам Скорсезе тут не ощущается. Не очень креативный подход, учитывая, что те экранизации произведений мировой литературы, которые получили статус шедевров, всегда несут что-то своё, какое-то небольшое, но переосмысление первоисточника, потому шансы «Молчания» стать киноклассикой невелики.

Тем не менее, фильм смотрится; в первую очередь, благодаря прекрасной операторской работе. Итак, сюжет. Середина XVII века, орден иезуитов обеспокоен слухами, что приносят из далёкой Японии голландские (т.е. недружественной нации) купцы: якобы знаменитый миссионер падре Феррейра отрёкся там от Христа и зажил жизнью буддийского монаха. Двое учеников Феррейры, падре Родригес и падре Гаррпе, не могут в это поверить и вызываются ехать на его поиски в Японию, где некогда равнодушно-благосклонное отношение к христианству сменилось жестокими гонениями. С помощью подозрительного проводника-японца им удаётся проникнуть во враждебную страну и даже установить контакт с многочисленными христианскими общинами. Но очень скоро они попадают в руки властей (не без участия проводника-Иуды), падре Гаррпе погибает, пытаясь спасти свою паству, а падре Родригес, совершенно недвусмысленно повторяя путь Христа (предан проводником, въезжает на осле в город под насмешки обывателей, допрос у местного прокуратора), не в силах понять молчание Бога, никак не откликающегося на неисчислимые муки новообращённых. Ему устраивают очную ставку с бывшим учителем, падре Феррейрой, - тот и в самом деле отрёкся и теперь убеждает своего ученика сделать то же самое, дабы не навлекать репрессии на местных жителей, которые всё равно и христианство понимают весьма специфически, да и для самой Японии это учение вроде как чуждое и просто ненужное. Родригес в итоге соглашается с этими доводами, публично отрекается от Христа и остаток жизни, как и Феррейра, проводит на положении военнопленного. Ему выделили дом и даже жену и привлекают к работе в тех случаях, когда нужно выяснить, не пытается ли кто из иностранцев ввезти в Японию религиозную атрибутику – тут опыт бывшего иезуита бесценен. В общем, полный крах.

Безусловно, Сюсаку Эндо не из пальца высосал сюжет, и что-то подобное в истории его страны вполне могло произойти. Тем не менее, концовка фильма (и книги), полностью отменяющая весь предыдущий пафос, выглядит странной и не слишком логичной. Почему Феррейра и вслед за ним Родригес так быстро сломались? Действительно ли «Япония - трясина, в ней не могут укорениться саженцы христианства»? Да, в книге/фильме ответов на эти вопросы вроде бы в избытке, но они не слишком убедительны. Лично меня на выходе из кинотеатра не покидало чувство какой-то фальши – нет-нет, не в связи с оскорблёнными религиозными чувствами… Ну, как если бы падре Родригес вдруг достал автомат и покрошил своих дознавателей. Анахронизм. Не будучи японистом, рискну высказать мнение, которое попробую обосновать ниже:

«Молчание» – это взгляд на средневековую Японию, да и вообще на мир той эпохи, глазами человека, мыслящего этическими категориями второй половины ХХ века. Без каких-либо попыток сделать поправку на дух времени.
В связи с этим необходимо сказать пару слов про самого Сюсаку Эндо. Родился в Токио в 1923 году в семье служащего банка и скрипачки, родители рано развелись, в 12 лет по настоянию матери принял католицизм, из-за чего в школе подвергался насмешкам. Далее трехгодичная учёба во Франции с изучением католической литературы и при этом интерес к персоне… маркиза де Сада. Словом, сложная, чувственная и мятущаяся личность, интеллектуал европейского толка. Неудивительно, что его произведения похожи на диалог с самим собой: помимо «Молчания» с его религиозными сомнениями в активе Эндо ещё и роман «Вулкан», один из героев которого - католический священник, потерявший веру. То есть, имеются все основания считать, что средневековый бэкграунд для Эндо всего лишь способ поделиться своими и только своими сомнениями, совсем необязательно аутентичными для того времени, отсюда и анахронизмы.

Основной посыл «Молчания» Эндо, а вслед за ним и Скорсезе (повторюсь, экранизация абсолютна идентична книге, поэтому впредь я рассматриваю два этих произведения как одно целое) заключается в следующем:

1.      Христианство в Японии уничтожили не гонения и казни. Оно умерло, потому что просто не могло там выжить («саженцы христианства» не приживаются на японской почве-«трясине», по выражению иезуита Феррейры).
2.      Христианство потерпело неудачу именно потому, что отрицало не только предшествующие религиозные системы, но и ценности культурно-исторического опыта японцев. Миссионеры не учли в должной мере местные условия, в частности, что идея некоей верховной силы, карающей за грехи, в душе японца отклика найти не может. А из этого вполне очевидно следует, что неудачи миссионеров были предопределены - не столько «аллергией» японцев, сколько тактическими просчетами европейцев.
3.      Японцы просто сумели приспособить чуждое вероучение к своим нуждам, они верили не в христианского Бога, а в собственную интерпретацию: расправившись с Богом, как «паук с попавшейся бабочкой, они высосали из него плоть и кровь, оставив безжизненный остов».

Каждый из этих тезисов не только неубедителен сам по себе, но и часто опровергается в «Молчании» самим же Эндо. Третий тезис так вообще оспорить легче всего.

Здесь тоже, как в деревне Томоги, крестьяне беспрерывно просили у меня крестики, иконки, ладанки... И когда я говорил им, что у меня нет с собой священных предметов, они выглядели ужасно разочарованными. Пришлось разорвать мои четки и раздать всем по бусине. То, что японские христиане относятся с благоговением к подобным предметам, не так уж плохо, но меня это почему-то немного тревожит. Уж не заблуждаются ли они в чем-то?

Возможно Эндо из далёкой Японии и казалось, что где-то на Западе существует монолитное и единственно правильное христианство, не испорченное подгонкой под нужды адептов, а в Японии ничего подобного не выходит. Возможно, побывав в Европе, он со временем понял, что это не совсем так, однако первое впечатление оказалось искоренить не так-то легко. А ведь достаточно вспомнить бесконечные религиозные войны в Европе, обилие т.н. ересей, диапазон трактовки образа Христа от непротивленца (эпохи первых христиан) до сурового воителя (эпохи Крестовых походов) в зависимости от господствующего в той или иной христианской стране режима, да и просто одержимость священными артефактами, включая культ мощей, чтобы засомневаться в фатальности туземной трактовки для христианства в Японии. Да и вообще, сознание любого из верующих, убеждённых, что он исповедует ту же религию, что и его единоверцы, в действительности заключает в себе её неповторимый образ. Религиозные представления любого адепта априори не могут не отличаться от представлений любых других индивидов, поскольку религия изначально подразумевает интерпретацию.

Столь же неубедителен и второй тезис, очевидно очень близкий самому Эндо, который называл называет свою веру «плохо пригнанным костюмом западного покроя», в который его обрядила в детстве мать. Ощущая христианство как нечто заимствованное, несвойственное японскому религиозному сознанию, Эндо, по его собственному признанию, не раз делал попытки отринуть веру, но всякий раз терпел неудачу: католичество, ощущаемое им как нечто чуждое, тем не менее, стало неотъемлемой частью его самого. Звучит вроде бы убедительно и очень знакомо: национальные ценности (скрепы) против мультикультурализма. Однако не будем забывать: подобными категориями человечество стало мыслить относительно недавно. Вот что, например, отмечает другой японец-христианин, попавший в путевые заметки Казандзакиса в ходе посещения последним Японии:

Нас, японцев, христианство привлекает не своей идеологией, этикой или церемониями. Оно нас привлекает потому, что в его основе лежит жертвенность. Жертвенность составляет суть христианства. (И японец снова сделал похожий на харакири жест, причём с такой страстью и выразительностью, что я отдёрнул назад голову, дабы меня не забрызгало его внутренностями.) Жертвенность, вот что пленяет нас, японцев, и делает нас христианами, ибо она есть самое сокровенное желание нашей нации. Принести себя в жертву земле предков. Принести себя в жертву Микадо, потомку великой богини Солнца. Принести себя в жертву своей чести, сделав харакири. А сейчас христианство делает шаг ещё дальше: принести себя в жертву чему-то, что превыше твоей индивидуальности, превыше царей и твоей нации; принести себя в жертву человечеству. Это – вершина жертвенности!

Так что мнение о чужеродности христианства японскому духу это лишь частное мнение Сюсаку Эндо, сформировавшееся на основе жизненного опыта исключительно Эндо, и потому одного этого мнения явно недостаточно, чтобы выносить столь масштабные выводы.  

Однако основным посылом «Молчания» является первый тезис, ему в книге-фильму уделяется максимальное внимание. О нём далее и пойдёт речь.
***
Поначалу никакого анахронизма в «Молчании» не отмечается. Молодой христосоподобный священник стремится опровергнуть слухи о немыслимом отречении своего учителя и попутно обратить в истинную веру язычников.

«Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет», - так говорил воскресший Иисус возлежавшим на вечере ученикам своим. Ныне я следую указанным им путем и мысленно представляю себе облик Господа. Какое у Него было лицо? …Но сегодня ночью перед моим мысленным взором встал Иисус, которого я видел на фресках монастыря Борго-Сан-Сепульхеро. Тогда я только-только поступил в семинарию, и это изображение навсегда запечатлелось в моей памяти. Одной ногой Христос попирает гробы, а в правой руке держит крест. Взор Его устремлен прямо на нас, лик исполнен божественной силы - как в ту минуту, у моря Тивериадского, когда, обращаясь к ученику своему Симону Петру, он трижды призывал: «Паси агнцев моих. Паси овец моих. Паси овец моих». Я люблю этот лик. Он притягивает меня к себе, как лицо возлюбленной притягивает взор юноши.

Падре Родригес одержим ликом Христа – в фильме этот лик представлен одним из портретов Эль Греко.

Поначалу миссионерская работа продвигается неплохо, что сразу заставляет усомниться в неприживаемости христианства на японской почве:

Расскажу подробнее о христианах деревни Томоги. Это бедные крестьяне, которые едва сводят концы с концами, выращивая на крохотных полях батат и пшеницу. Рисовых заливных полей здесь нет. При виде обработанных амфитеатром участков, нависающих над пропастями, испытываешь не столько восторг перед трудолюбием этих несчастных тружеников, сколько мучительную жалость и сострадание к их горестной, полуголодной жизни. И при такой нищете губернатор Нагасаки взимает с них невыносимо жестокую подать. На протяжении веков эти крестьяне трудились поистине словно рабочий скот - и как скот умирали. И если вера наша распространилась в этом краю столь же быстро, сколь влага впитывается в пересохшую почву, то лишь потому, что она даровала истерзанному народу теплоту сострадания и участия. Доброта наших миссионеров растопила лед их сердец.

Ужасающая нищета местных жителей, естественно, оказывается прекрасной средой для усвояемости христианства. Тут ещё не стоит забывать, что христианство – одна из первых религий, обращённых к самым широким массам. Миссионеры (кстати, исключительно христианское изобретение) вербовали всех подряд, в своё время признав наличие души даже у индейцев, которых европейцы при колонизации Нового Света и за людей-то не считали – и всё это лишь бы обратить еще больше народу. С точки зрения меметики массовость носителей какой-либо идеи является решающим её преимуществом с последующим вытеснением конкурентных идей.

Но вскоре японские власти сознают угрозу от набирающего размах христианства. В самом деле, интернациональный характер этой религии явно подрывает национальную власть. Встаёт, как бы сейчас сказали, вопрос национальной безопасности: не позволить стране оказаться под духовным, а затем и политическим владычеством христианской церкви, т.е. Рима, т.е. Европы. И в ход тогда идут самые проверенные на протяжении человеческой истории методы – массовые репрессии.

В провинции Хидззн, в деревне Курасаки, по приказу местного князя казнили на «водяных крестах» свыше двадцати христиан. Вот что такое «водяной крест»: у побережья в морское дно вбивают деревянный столб с перекладиной и привязывают к нему обреченного. Когда наступает время прилива, вода доходит до пояса. Жертва постепенно слабеет и примерно через неделю испускает дух в страшных муках.

Пожалуй, наиболее удачной находкой в книге является образ моря, мрачной враждебной стихии, буквально пожирающей несчастных.

Иногда стоны смолкали. У Мокити уже не было сил петь, как вчера. Но спустя некоторое время ветер снова доносил его голос до берега, и всякий раз, когда слух улавливал его стон, напоминавший мычанье, крестьяне плакали, содрогаясь всем телом. В полдень снова наступило время прилива, одна за другой набегали мрачные, темные волны, постепенно поглощая столбы. Иногда валы, окаймленные белыми гребнями пены, перекатывались поверх столбов и разбивались о берег. Над водой пролетела птица и скрылась в морской дали. На этом все было кончено.

То была мученическая кончина. Но какая! Долгое время я совсем иначе рисовал себе мученичество. В Житиях святых рассказывалось о кончине славной, прекрасной - как в минуту, когда душа мученика взмывала к небу, трубили ангелы и небеса озарялись неземным сиянием. Но кончина японцев, которую я описал Вам, вовсе не была прекрасной - они умерли мучительной, жалкой смертью. А дождь все льет и льет, и море, сгубившее их, по-прежнему упорно и зловеще молчит...

Мрачно молчит море, молчит книга-фильм (Скорсезе в своей экранизации отказался от использования музыки – видимо, чтобы не нарушать молчания)… молчит и сам Бог. И тогда падре Родригес начинает терзаться сомнениями.
«Почему Господь посылает нам такие страдания? Падре, ведь мы не сделали ничего дурного...»

Почему, казалось бы, недостойная жалоба малодушного человека острой иглой вонзилась мне в сердце? Почему Господь посылает этим японцам, этим нищим крестьянам такие жестокие испытания?

Нет, Китидзиро имел в виду нечто другое - куда более страшное. Он говорил о молчании Господа. Уже двадцать лет здесь преследуют христиан. По всей стране слышны стоны тысяч верующих, земля напиталась алой кровью священнослужителей, рушатся христианские храмы - но Бог молча взирает на это.

Сплошное безмолвие и рокот-шум моря. Море как глухая равнодушная стихия – это, конечно, яркий и удачный образ, но лично мне слабо верится, что иезуит-миссионер XVII века мыслит категориями усталого агностика ХХ века.

Я вспомнил вдруг шум прибоя, к которому мы с Гаррпе прислушивались ночами, этот мрачный шум волн, похожий на барабанный бой, доносившийся в темноте. Всю ночь бездумно, бессмысленно накатывали и отступали назад эти волны. Они равнодушно омывали мертвые тела Итидзо и Мокити и, поглотив их, по-прежнему шумели так же бесстрастно. Господь тоже молчал, как это море. Он безмолвствует до сих пор.

Нет, я не прав... Чтобы прогнать эти мысли, я тряхнул головой. Если Бога не существует, разве смог бы человек вынести это жуткое равнодушие, это жестокое бесчувствие моря?

И все же - что, если?.. «О, конечно, всего лишь «если»... - прошептал вкрадчивый голос. - Если бы вдруг оказалось, что Бога нет...»

Попробуем воссоздать психотип активного носителя христианства того времени: мировоззрение его было полностью проникнуто религиозным духом, опасение изменить вере было серьёзным мотивом, чтобы отринуть государство, а то и саму церковь (вспомним массовые самосожжения старообрядцев). С точки зрения современного человека Царство небесное это малопонятная абстракция, но средневековый человек не просто верил, что оно истинно – он знал о его существовании, как мы знаем о существовании, например, чёрных дыр, хотя никому из нас увидеть реально такие объекты не доведётся. Так что та скорость, с которой Родригес - человек эпохи, в которой насильственная смерть была куда обыденней естественной - приходит почти что к атеизму, выглядит не слишком убедительной.    

Самим христианам вплоть до ХХ века и в голову не приходило считать веру чем-то, что служит гармонизации психического состояния или отношений между людьми: вера в христианстве – это возможность спасения души. Таким образом, цель христианства того времени уж точно не от мира сего, она направлена не на земные потребности человека и даже не на его душевное спокойствие, поскольку награда ждёт человека в мире ином. Не бог для человека, но человек для Бога – вот представление христианства того времени, и ощущение сверхценности этого учения – главное отличие этой религии.

Он снова увидел море, накрытое серым туманом, где умирают Мокити и Итидзо, распятые на кресте... Море, где носит, словно обломок доски, изнемогшего Гаррпе... Море, где тонут один за другим соломенные человечки... Волны, волны - угрюмые волны без конца и без края; и над ними Господь, упорно хранящий молчание.

Существует ли Бог? Если нет, то на что он потратил полжизни, зачем пересек океан - неся семечко веры для этого голого островка? К чему тогда смерть одноглазого - в яркий солнечный полдень, под звонкую песню цикады? Кому нужна гибель Гаррпе? Священник затрясся от хохота.
В отличие от довольно прагматичных религий античности, когда жертвоприношения и молитвы совершались в обмен на благодеяния богов, для христианина, иудея, мусульманина и, отчасти, буддиста (т.е представителей тех религий, что в итоге завоевали весь мир) Бог, которому он поклоняется, в любом случае остаётся самым могущественным, даже обрекая своего раба на несчастья, болезни или преследования. Представление о мире как об обители скорби: в отличие от языческих религий вышеперечисленные великие религии заставляют человека ненавидеть или, в лучшем случае, испытывать равнодушие к окружающему миру. А жизненные неудачи часто выступают доказательством божьей любви, испытывающей адепта на верность. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». Готовы, готовы были миссионеры и их паства к мученичеству, часто даже желая его. Собственно, и сам Эндо признаёт в «Молчании» массовые казни неотрёкшихся миссионеров и их паствы, но основное внимание приковано к отступникам – т.е. к меньшинству. Так почему именно жребий последних должен быть показательным?

В роще все так же звенели цикады. Воздух был неподвижен. И все так же, сонно кружа, вилась над священником муха. Мир жил своей жизнью. Человека не стало, но ничто в мире не изменилось.

«Так вот как это бывает...» Родригеса била нервная дрожь. Он не мог отпустить прутья. «Вот как оно бывает...».

Его сразила даже не внезапность происшедшего; разум отказывался постичь другое - почему все так же звенит тишина? Почему стрекочет цикада? Почему жужжит муха? Человека не стало, а мир будто и не заметил. Какая нелепость! Какая жестокая мука... Почему Ты молчишь, Господи! Ты ведь не можешь не знать, что только что здесь погиб тот одноглазый крестьянин - он умер во славу Твою. Отчего же такое безмолвие? Эта полуденная тишина? Почему жужжит муха? Чудовищная нелепость... А Ты - Ты бесчувственно отвернулся! Это... невыносимо. Kyrie eleison! Господи, милосердный! Дрожащими губами он попытался прочесть молитву, но слова застревали в горле. «Господи, не оставь! Не покидай меня столь внезапно, необъяснимо! О том ли я должен молиться? Я всегда полагал, что молиться - значит, славить Тебя, а сам... сам изрыгаю хулу. Неужели, когда умру я, так же будут звенеть цикады и жужжать полусонные мухи? Жажду ли я геройства? И что мне дороже - скромное мученичество или доблестная кончина? А может быть, я просто-напросто вожделею посмертной славы святого?..»

Это прекрасный, полный экзистенциализма отрывок, но откуда бы взяться экзистенциальным сомнениям в XVII веке, когда активные носители христианства ничуть не сомневались, что обладают единственной Истиной? Психологическая ломка Родригеса прописана в романе совсем неубедительно – уж точно не как ломка Уинстона Смита в «1984». Его инквизиторы всего лишь обещают убивать новообращённых христиан до тех пор, пока Родригес не отречётся, самого его даже не пытают. Это террористическое условие способно вогнать в тяжёлые размышления в наше время, полное переговоров с террористами ради спасения каждой, уникальной и бесценной жизни. Но, как я уже отмечал выше, фанатика XVII века оно необязательно должно было пронять. Сомневаетесь? Тогда попробуйте заставить отречься от ислама – т.е. той религии, что по всеобщему мнению сегодня отличается той же бескомпромиссностью, что и средневековое христианство – даже не запрещенного на территории РФ игиловца, но самого обычного умеренного мусульманина. Нет, размышления и борьба падре Родригеса, иезуита XVII века, это лишь размышления и борьба Сюсаку Эндо, человека ХХ века.

Последней каплей, окончательно убедившей Родригеса отречься, становится беседа с его бывшим учителем, падре Феррейрой, который, как оказалось, и сам проделал схожий путь.

Я тоже слушал этот хрип. Я слушал стенания мучеников, подвешенных в «яме». …После той ночи я уже не мог возносить хвалу Господу. Я отрекся не потому, что не выдержал пыток. Три дня... Три дня висел я вниз головой в яме, наполненной нечистотами, но не отрекся. Я отрекся... Ну как, вы готовы? Так знайте: я отрекся, слушая стоны этих несчастных, которым Господь не помог ничем. Я молился до исступления, но Господь отвернулся от них. …Я молился без устали. Но это не помогло. Кровь вытекала из них по капле: из крошечных надрезов за ушами, а также из носа и изо рта. Я знаю, потому что сам прошел через это. Молитва не облегчает страданий. …В ту страшную ночь я упорствовал, как и вы. Но разве это любовь? Пастырь духовный должен жить так, как жил Иисус. Окажись здесь Сын Божий, Он бы отрекся. Ради этих страдальцев.

И Родригес отрекается. Как я уже отмечал выше, по не самым убедительным причинам. Впрочем, финал книги-фильма также весьма противоречив:

Разгоралась заря. Первые лучи осветили тощую шею священника, костлявые плечи. Он поднял Распятие и приблизил его к глазам. Ему неудержимо хотелось прижать к себе, поцеловать этот лик, истоптанный сотнями грязных ног. Он с неизъяснимой грустью отметил, что фигура Христа истерлась, повыщербилась. Слезы застлали ему глаза.
- Мне больно! - дрожащим голосом вымолвил он. - Больно!
- Это только формальность, - нетерпеливо сказал переводчик. - Наступите - и делу конец.
Родригес занес ногу - и вдруг его пронзила тупая, ноющая боль. Нет, это была не формальность. Он надругается над самым святым, самым чистым, самым прекрасным. Боже, какая боль! Какая невыразимая мука!..
«Наступи! - прошептал ему медный Христос. - Наступи! Я знаю, как тебе больно. Наступи. Я пришел в этот мир, чтобы вы попирали меня, я несу этот крест, чтобы облегчить ваши страдания».
Священник коснулся ногою распятия - и взошло солнце. Вдалеке прокричал петух.

Так Бог молчит или всё-таки нет? Несмотря на эту «говорящую» сцену, книга, в целом, даёт утвердительный ответ на этот вопрос. Скорсезе же в финальной сцене допускает единственное отклонение от сюжета: умершего Родригеса, остаток жизни прожившего с туземной женой, кладут в деревянную бочку для сожжения. Последний кадр фильма: в руке у него зажат грубо вырезанный крест, некогда подаренный ему прихожанами-японцами. Он сохранил веру и, возможно, обратил в неё и своих близких, раз этот крест оказался у него в руке после смерти.
***
Итак, что можно сказать о главной из заявленных в «Молчании» тем, что христианство в Японии уничтожили не гонения и казни, а оно умерло, потому что просто не могло там выжить? Этот довод не выдерживает критики даже на основании текста самого «Молчания», где работа миссионеров процветает до момента репрессий. А учитывая, что сразу же после отмены запрета на христианство в 1865 г. началось его активное распространение в Японии, напрашивается самый простой вывод: в закрытых странах, где правители обладают абсолютной властью и совершенно не озабочены благосостоянием подведомственного и страшным образом задавленного люда, насилие чрезвычайно эффективно. Сюсаку Эндо, интеллектуал европейского толка, скорее всего отбросил это соображение как примитивное, ведь практически в любом произведении западной литературы, посвящённом подобным вопросам, повторяется рефрен «насилием ничего не добиться». Особняком тут стоит лишь Оруэлл, убийственно описавший эту эффективность. Большинству западных стран, начиная с эпохи Нового времени, просто повезло не иметь возможности на собственной шкуре испытать все прелести подобного способа убеждения – т.е. даже не убеждения, а массовой физической ликвидации идейных противников. Однако никакая специфика экономических или исторических условий не позволила христианству сохранить свои позиции в Египте после завоевания его арабами; традиции монархизма и того же христианства, нынче столь востребованные в России, оказались маргинальными в СССР вовсе не по причине того, что Россия была «трясиной», в которой эти идеи зачахли; по той же причине в Северной Корее «не приживается» рыночная экономика. Увы, часто достаточно всего лишь немыслимой жестокости правителей.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner