?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Я сказал миндальному дереву: «Поговори со мной о Боге».
И миндальное дерево распустилось цветами.


Бог говорит:
Тот, кто ищет меня, тот найдет меня.
Тот, кто найдет меня, тот узнает меня.
Тот, кто узнает меня, тот полюбит меня.
Тот, кто любит меня, того люблю я.
Того же, кого я люблю, я убиваю.

- мусульманин Сидна Али
(9-й век)



Глава 1

В Кастелло взошло солнце, оно затопило крыши и теперь разливалось по петляющим узким улочкам, безжалостно обнажая грубое убожество деревни: суровой, пепельно-черной, дома – сплошь наваленные друг на друга камни, двери низкие, нужно согнуться, чтобы войти, а внутри тьма. Дворы источали запах конского навоза, козьего помета и тяжелое людское зловоние. Ни в одном дворе не росло дерева, не висело клетки с певчей птицей, ни на одном окне не стояло горшка с цветами, с базиликовым корнем или красной гвоздикой; повсюду только камень на камне. И души тех, кто жил внутри этих каменных груд, были суровы и неприветливы. Горы, люди, дома – все были из одного гранита.

Даже в хорошие годы редко в этой деревне можно было услышать смех; он считался недостойным, противоестественным действием; старики поворачивались, хмурили брови, и смех обрывался. А когда наступали дни великих праздников – Рождество, Троица, Пасха – и несчастные люди ели чуть больше обычного, пили чуть больше обычного, и вытягивали свои неуклюжие шеи, чтобы запеть, какое же это было завывание, душераздирающее, трагическое, вызывающее трепет и скорбь, идущее от уст к устам, бесконечное! Какие только древние ужасы – рабства, резни, вечного голода – оно не воскрешало! Выразительнее любых слёз, песня передавала их неискоренимые злоключения, тысячи лет, что прошли над ними – лет полных голода, кнута, смерти. Но они, подобно сорнякам на утесах, вросли в жестокие серые камни, и пока стоит мир, этих упрямых людей Эпира ничто бы оттуда не выдернуло.
Тела их и души приобрели цвет и твердость камня, стали с ним единым целым, вместе омывались они дождем, опалялись солнцем, покрывались снегом – люди, неотличимые от камней, и камни, неотличимые от людей. А когда мужчина и женщина прощались со своим одиноким существованием, и священник приходил обвенчать их, они не говорили друг другу ни единого нежного слова – они не знали как. Молча совокуплялись они под грубыми шерстяными одеялами, держа в уме лишь одно: произвести детей, дабы передать им эти камни, горы и голод.
Так много женщин и так мало мужчин! Когда они женятся, и во чреве женщины зарождается сын, большая часть мужчин уходит. Как еще можно выжить на этих бесплодных скалах? Они уходят далеко и не торопятся возвращаться. «Отчаянные странники, не спешащие вернуться домой» – поется про них в одной жалобной песне, ибо они оставляют своих жен совсем одних. И женщины увядают, их груди обвисают, на верхней губе у них растут волосы, а вечером, ложась спать, они страдают от холода.
Их жизнь есть непрекращающаяся битва с Богом, с ветрами, со снегом, со смертью, и поэтому кастеллианцы не удивились, когда разразилась братоубийственная война, не содрогнулись и не изменили своих привычек. Но то, что медленно накипало внутри них, немое и затаенное, теперь взрывалось, вызывающее и ничем не сдерживаемое, из их груди лилась первобытная страсть человека к убийству. У каждого был сосед, или друг, или брат, которого он годами ненавидел, беспричинно, часто того не осознавая, и ненависть медленно копилась, не находя себе выхода, а теперь вдруг им вручали ружья и гранаты, над их головами реяли благородные флаги; духовенство, армия, пресса заклинали их убить своего соседа, своего друга, своего брата – только так, кричали они, можно спасти веру и страну. Убийство, эта древнейшая человеческая потребность, приобрело высокий таинственный смысл, и брат начал охотится на брата. Некоторые надели красные береты и ушли в горы, другие же забаррикадировались в деревне и не сводили взор с вершины горы Аэторахи, где скрывались мятежники; с громким гиканьем краснобереточники неслись вниз по горе, или же снизу в атаку шли чернобереточники; они набрасывались друг на друга, и начиналось желанное братоубийство. Женщины с взъерошенными волосами сбегались со дворов на террасы, криками подстрекая мужчин; деревенские собаки выли и, высунув языки, с пыхтением бежали за своими хозяевами, присоединяясь к охоте, пока не наступала ночь, поглощавшая людей.

Лишь один человек стоял между ними, безоружный и лишенный иллюзий, протягивая к ним руки: отец Яннарос, деревенский священник. Он стоял в одиночестве, посматривая налево и направо, не зная, какой путь выбрать, и постоянно задаваясь одним и тем же мучительным вопросом: «Если бы Христос сегодня спустился на землю, чью бы сторону Он занял – черных или красных, или Он бы тоже стоял посредине, протягивая руки и крича: «Обнимитесь, братья! Обнимитесь, братья!» Так же стоял и представитель Бога в Кастелло, отец Яннарос, взывая к людям. Он кричал, но все они – черные и красные – проходили мимо, насмехаясь и выкрикивая:
- Болгарин! Предатель! Большевик!
- Мошенник! Фашист! Мерзавец!
И ошеломленный отец Яннарос качал своей головой и шел дальше. «Благодарю Тебя, Господи, - бормотал он, - благодарю Тебя за то, что ты выбрал меня для этой опасной задачи. Я способен это выдержать, пусть меня тут и не любят. Только совсем уж не затягивай веревку, Господи, я человек, а не бык или ангел, я всего лишь человек; сколько еще способен я выдержать? Однажды я могу и сломаться. Прости мне эти слова, Господи, но иногда Ты, кажется, забываешь об этом и от человека требуешь больше, чем от Твоих ангелов.
Каждое утро, когда отец Яннарос просыпался и открывал маленькое окошко в своей келье, он глядел на упрямую гору Аэторахи, на которой не было ни воды, ни деревьев, ни птиц – лишь камни; и он вздыхал. Мысленно он уносился вдаль, к песчаному берегу Черного моря, к славной деревне Святого Константина, где семьдесят лет назад он родился. Какое спокойствие, какое счастье, как хорошо Господь заботился об этом месте! Конечно, большая икона в церковном иконостасе, по левую сторону от Христа, не была безумной фантазией художника; она изображала правду: святой Константин, их покровитель, держал деревню на своей ладони, словно гнездо с яйцами, готовясь поставить ее к ногам Господа.
И когда наступал май, а вместе с ним праздник Святого, какое странное возбуждение охватывало город, это было священное опьянение, опьянение без вина! Все забывали о своих повседневных заботах, забывали о том, что они всего лишь черви, и распускали разноцветные крылья, достигавшие небес.
«Значит, может человек преодолеть человеческое? - спрашивал себя отец Яннарос и отвечал, - может! Да, может, но только на час, или на два, возможно даже на целый день, но не дольше. В этом смысл вечности; в этом смысл Божественного Огня, который простые люди называют Раем».
Отец Яннарос не раз попадал в такой Рай. Каждое утро здесь, в этой дикой каменной деревне, он вспоминал те дни и мысленно возвращался к Черному морю. В деревне там существовало одно святое братство из семи участников, взявшее себе религиозное название «Анастенариды», и отец Яннарос был его главой, старшим Анастенарисом. Они исполняли один ритуал, который, возможно, был старше, чем христианство, восходя корнями к древнему идолопоклонству. Он помнил, как они разжигали посреди деревни огромный костер; вокруг собирались люди, распевая псалмы; приходили музыканты с лирой и гайдой; дверь церкви открывалась, и оттуда появлялись Анастенариды, босые, сжимая в руках своих «прародителей»: старые иконы святого Константина и его матери, святой Елены. Но эти святые были изображены не в традиционно строгой религиозной традиции; напротив, они подпрыгивали, плясали, подобрав свои золотые мантии.
До момента выхода Анастенаридов лира и гайда неистовствовали; вопли доходили до истерии; люди кричали, женщины дрожали и падали наземь. Анастенариды шли торопливо, один за другим, а во главе процессии, вытянув шею, шел отец Яннарос, распевая исступленные чувственные песни во славу Смерти-Привратницы, которая открывает для нас двери в вечность. Когда пламя поглощало освященные поленья, и угли потрескивали, отец Яннарос прыгал в костер, а за ним и остальное братство, и огнеходцы пинали горящие угли, начиная танец. Во время своего пения отец Яннарос сгребал пригоршни горящих угольев и бросал в людей, словно окропляя верующих святой водой. Что есть Бог и вечная жизнь в Раю? Рай есть этот костер, а Бог – есть этот танец, и длится он не одно мгновение, но веки-вечные.
И когда они выходили из этого святого костра, на их ступнях не было ни единого, ожога, ни один волосок на их ногах не был опален; тела их блестели, словно они вышли из прохладного моря жарким летним днем.
И целый год сердца жителей деревни были озарены отблеском этого святого огня. Над людьми, зверьми и урожаем в полях царствовали мир, любовь и счастье. Земля была плодородной, пшеница и кукуруза росли высокими, оливковые ветви сгибались под тяжестью благословенных плодов, в полях грудами лежали арбузы и дыни. Щедрыми были дары Бога! Однако такая благополучная жизнь не портила людей; как только их души заплывали жиром или готовы были превратиться в плоть, снова наступал праздник Святого, снова разжигались огромные костры, и снова у людей распускались крылья.

Но вдруг – почему? Кого винить? В этой деревне не совершалось великих грехов; ее жители как обычно держали великий пост, не ели мяса и рыбы по средам и пятницам, не пили по этим дня вина, каждое воскресенье ходили в церковь, брали священный хлеб, готовили кутью, исповедовались и причащались. Ни одна жена не устремляла свой взор на другого мужчину, и ни один муж не устремлял свой взор на другую женщину, все следовали пути Божьему. Всё шло хорошо, как вдруг Господь, милосердно склонявшийся над счастливой деревней, словно отвратил Свой лик; деревня немедленно погрузилась во тьму, и однажды утром с площади раздался истошный крик: «Переселяйтесь! Приказ сильных мира сего! Уходите! Греки в Грецию, турки в Турцию! Забирайте своих детей, жен, иконы и убирайтесь! У вас есть десять дней!»
Горестные стенания поднялись по всей деревне; в смятении люди бегали взад-вперед, прощаясь со стенами, ткацкими станками, деревенским родником, колодцами. Они спускались к морю и падали на песок, катались по морским ракушкам, прощались с морем и пели панихиды. Душе трудно, очень трудно, когда ее вырывают из знакомой почвы и знакомых вод. И однажды утром отец Дамианос, священник постарше, встал на рассвете и один, без глашатая или отца Яннароса, священника помладше, пробежал по деревне. Он бегал от двери к двери с криками: «Во имя Господа, дети мои, час настал!»
С первыми лучами рассвета горестно зазвонили колокола; всю ночь женщины пекли хлеб, а мужчины поспешно собирали всё, что могли унести из своих домов; время от времени какая-нибудь старуха затягивала панихиду, но мужчины, с распухшими глазами, оборачивались и кричали ей прекратить. Что толку в слезах? Господь сказал, что так будет – значит, так тому и быть, и покончим с этим! И быстрее, быстрее, пока сердца наши не разорвались, пока мы не до конца осознали всю глубину трагедии. Живее, друзья, подсобите! Испечем же хлеб, ссыплем крупу в мешки; наш путь будет долгим, так возьмем же только самое необходимое: горшки, сковородки, матрасы, иконы. Не бойтесь, братья! Наши корни не только в земле, они тянутся до неба и пышно растут и там, вот почему наше племя бессмертно. Так что вперед, дети мои, мужайтесь!
Дул зимний ветер, море сделалось бурным, облака заволокли небо, не было видно ни одной звезды. Два деревенских священника, старый Дамианос и чернобородый отец Яннарос, сновали взад-вперед по церкви, собирая иконы, святой потир, библию в серебряном переплете, расшитые золотом мантии. Они прервались, чтобы попрощаться со Вседержителем, что притаился, изображенный в куполе; отец Дамианос смотрел на Него, широко раскрыв глаза и впервые замечая, каким исступленным Он выглядит, как гневно и презрительно сжаты Его губы, как держит Он библию – словно валун, который вот-вот обрушит на головы людям.
Отец Дамианос покачал головой; он был бледен, слаб, со впалыми щеками; от его лица остались лишь большие глаза; посты, молитвы и любовь к людям съели его тело. Он со страхом взирал на Вседержителя; как так вышло, что за все эти годы он так толком и не рассмотрел Его? Он повернулся к отцу Яннаросу, желая было спросить: «Он всегда выглядел таким исступленным?», но устыдился.
- Отец Яннарос, - сказал он наконец, - я очень устал. Собери те иконы, что мы возьмем с собой, сын мой, а остальные мы сожжем – Господь простит нас; мы сожжем их, чтобы неверные не смогли осквернить их. Собери потом оставшийся пепел и раздай его местным как талисманы, а я пойду стучать в двери и кричать: «Час настал!»
Занялся рассвет; из-за черных облаков появилось солнце, лысое и больное; деревню лизнул скорбный свет; двери распахнулись, обнажая темноту внутри; несколько петухов в последний раз закукарекали на лежащем во дворе навозе. Распахнулись и стойла, из них выходили быки, мулы, ослики, а следом за ними шли собаки и люди. Деревня пахла свежеиспеченным хлебом.
Отец Дамианос ходил от дома к дому. «Благослови вас Господь, дети мои, не плачьте, не сквернословьте, – молил он. – Это Божья воля, и кто знает, возможно, это для нашего же блага. Конечно, это для нашего же блага! Он наш Отец. Стал бы Отец желать зла своим детям? Нет, никогда! Вот увидите, дети мои, Господь уготовил для наших корней более плодородные поля. Подобно евреям, мы исходим из безбожной земли в Землю Обетованную, где течет молоко и мед, и виноградные лозы достигают роста человека».
В канун исхода люди устроили шествие – мужчины, женщины и дети, все вместе – направившись к маленькому, ухоженному кладбищу на окраине деревни, чтобы проститься со своими предками. Погода была грустной; ночью шел дождь, и капли все еще висели на листьях олив, а земля под ними была мягкой и благоуханной. Отец Дамианос шел впереди, в своих лучших ризах и расшитой золотом епитрахили, неся в руках библию в серебряном переплете; за ним шла толпа, а замыкал шествие отец Яннарос, державший маленькую серебряную купель со святой водой и кропило, сделанное из разросшегося розмарина. Люди не пели псалмы, не плакали, не разговаривали, а просто шли, сгорбленные и молчаливые, и лишь изредка какая-нибудь женщина вздыхала, или со старческих губ срывалось протяжное «Кирие Элейсон», или молодые матери обнажали грудь, чтобы покормить своих детей.
Они дошли до кипарисов; отец Дамианос толкнул кладбищенскую калитку и вошел внутрь, толпа последовала за ним. Черные деревянные кресты промокли от ночного дождя, на могилах горело несколько лампад, полуистлевшие фотографии за стеклом напоминали о некогда живых девушках и красивых молодых мужчинах с подкрученными усами. Люди разбрелись в поисках могил своих близких, женщины падали на колени и целовали землю, мужчины же стояли, крестились и вытирали глаза краем рукава.
Отец Дамианос встал посреди кладбища и поднял руки:
- Прощайте, отцы! – воскликнул он. - Мы уходим, прощайте! Сильные мира сего не дозволяют нам боле жить подле вас, умирать и лечь подле вас, чтобы вместе с вами снова стать прахом. Будь они прокляты! Будь они прокляты! Будь они прокляты!
Толпа воздела руки к небу, поднялся громкий рев:
- Будь они прокляты!
Все катались по земле, целовали мягкую от дождя почву, натирали ею свои макушки, щеки, шеи. Снова и снова они наклонялись и целовали ее – целовали своих отцов и дедов – и кричали: «Прощайте!»
Отец Яннарос ходил меж могил, окропляя их святой водой. Позади него голосили родственники усопших:
- Прощайте! Прощайте, братья! Прощайте, отцы! Простите нас за то, что оставляем вас в руках неверных! Да будут прокляты те, кто этому виной!
Отец Дамианос опустился на колени, открыл библию и начала читать отрывок из Евангелия Воскресения; его голос неожиданно окреп и больше не дрожал. Вынося из церкви вещи, он взял с алтаря библию, открыл ее и заложил красной лентой Евангелие Распятия, решив прочесть отрывок из него, но теперь, в окружении усопших близких, он чувствовал, что не может покинуть их со словами: «Отче, Отче, почему ты оставил меня?», – его сердце не выдержало бы. Сейчас он решил прочесть радостные слова: «Христос воскресе!» Он прочел Евангелие Воскресения, после чего воскликнул:
- Терпение, отцы, до встречи на Втором Пришествии! Христос воскрес! Смерть побеждена! Смерти больше нет! Человек воскреснет, так что терпение, отцы, до скорой встречи!
Люди поднялись на ноги; земля с могил всё еще была у них на лицах и волосах. Теперь и они набрались мужества и взялись за руки, будто желая утешить друг друга, и почти механически они начали танцевать вокруг могил, медленно, смиренно, их глаза и горло были полны слез. Они танцевали молча, не отрывая взгляда от деревянных крестов и беззвучно шепча по слогам выгравированные священные имена. Они тревожно озирались по сторонам, будто желая поднять и унести с собой все эти разбухшие от дождя кресты, фотографии, жестяные венки, кипарисы, землю и кости, схороненные в этой земле. Забрать их с собой и уйти, вырвать свои корни и уйти. Они танцевали молча, бесстрастно, как вдруг, подняв глаза вверх, увидели, что по всему небу, касаясь ногами земли, раскинулась радуга – зеленая, красная, золотистая.
- Добрый знак, братья! – воскликнул отец Яннарос. – Это Пояс Богородицы, и он раскинулся над нами, чтобы утешить и защитить нас. Мы подняли руки к небу, воззвали к Господу, и Он ответил нам: «Ступайте, дети мои, благословляю вас». Он говорит: «Ступайте с миром, с вами идет Богородица – узрите ее Святой Пояс!»
Отец Дамианос снова повел вперед; люди обернулись, чтобы бросить последний взгляд на своих усопших, но ничего не увидели: взоры у всех затуманились, весь мир превратился в облако, полное слез. Живые издали крик ужаса.
- Мужайтесь, дети мои, мужайтесь, - воскликнул отец Дамианос – Не теряйте веры в Господа, не плачьте. – И зарыдал.
Люди стойко сдерживали слезы до своего возвращения в деревню; но как только вернулись, они заперлись по домам, и начался плач.
На следующий день с утра пораньше они нагрузили своих осликов и мулов; послышались раскаты грома, заморосил мелкий дождь. Они согнали стадо деревенских овец, коз, быков. Матери семейств еще немного задержались на крылечках своих домов, не имея сил их покинуть. Во дворе церкви отец Яннарос сложил грудой все те иконы, что они не могли взять с собой, перекрестился и поджег их. Христы, Богородицы, Апостолы, Святые – все превратились в пепел; отец Яннарос сгреб его деревянной лопатой и развеял по ветру.
Итак, готовы. Они перекрестились, припали к земле и поцеловали ее. Тысячи лет они жили здесь, поколение за поколением; вся эта земля была из их пепла, пота и крови. Они целовали ее, зарывались в нее ногтями, брали ее пригоршнями и прятали в своих одеждах. Набравшись терпения, они шептали: «Господь велик, Господь любит людей; всё, что Господь ни делает, всё к лучшему». Они изо всех сил крепили свои сердца, чтобы не зарыдать, но наконец не выдержали, и первым был отец Дамианос.
- Прощай, родная земля! – крикнул он. – Прощайте, отцы!
Слезы его падали на землю, а борода, брови и губы были покрыты грязью.
Дождь теперь превратился в ливень, смешав грязь и людей...
С тех пор прошло много лет, но тот черный рассвет, грязь и плач всё длятся. Люди пошли по пути изгнания; они шли дни, ночи, недели; им было холодно, голодно; жена отца Яннароса, тонко образованная женщина, не смогла выдержать невзгоды этого пути; она заболела и умерла на руках своего мужа. Но отец Яннарос не заплакал, он поднял руки к небу, рот его был полон жалоб, – жалоб и гнева, – но он сдержал себя, не издав не звука, снова опустил свои руки – к земле и телу покойной возлюбленной. На обочине дороги он сам вырыл яму, похоронил ее и медленно побрел за своими товарищами. Дни, ночи, недели – и однажды вечером они достигли пустой деревни, недавно оставленной турками; двое священников освятили ее, окропили святой водой каждый дом, изгоняя Магомета, нарекли деревню именем Святого Константина; люди перекрестились и разошлись по своим новым домам. Но деревня была маленькой, в ней не было места для двух священников, так что отец Яннарос вновь пустился в путь, со своей епитрахилью подмышкой и небольшим узелком за плечом. Всё, что у него было, - две коровы, несколько овец, одежда и немного пшеницы, - всё подарил он деревне и ушел. Куда ему было идти? Что его ожидало? Он встал посреди дороги и задумался: он остался совсем один, жена его умерла, его сын, единственный сын, много лет назад поджёг отцовский дом и ушел, скитался из порта в порт, бороздил моря – то контрабандистом, то капитаном. Один, совсем один, куда теперь было идти отцу Яннаросу? Он так и стоял в раздумьях посреди дороги, пока не настала ночь; поблизости не было ни огонька, ни двери, куда можно было постучать и найти человеческое тепло. Он решил было вернуться назад, но устыдился: «Что ж, отец Яннарос, посмотрим теперь, остался ли в тебе дух или только грязь, - сказал он себе. – Встань и иди. Иди туда, куда тебя выведет дорога. Пусть Господь тебя направляет – всё в Его руках». Так он прошагал три дня.
Он шел и шел, не спрашивая больше, куда идти; он знал, что его направляет Невидимый, и отец Яннарос беспрекословно следовал за Ним. «Какое счастье! – размышлял он, – не вопрошать, ничего не страшиться, не полагаться на разум, не доверять видимому, а уповать лишь на Невидимое и продолжать путь!»
Он дошел до прозрачного ручья и увидел, как над бегущей водой с величайшим вниманием склонился какой-то старик. Отец Яннарос подошел к нему, решив посмотреть, что так занимает старика, но не увидел ничего кроме воды.
- На что ты смотришь, дедушка? – спросил он, озадаченный.
Старик поднял голову и печально улыбнулся:
- На то, как бежит и утекает моя жизнь, дитя мое, – ответил он, – бежит и утекает...
- Не горюй, дедушка, она знает, куда течет – к морю, туда течет жизнь каждого человека.
Старик вздохнул:
- Да, дитя мое, вот почему море и соленое – от множества слёз.
Он снова повернулся к ручью и замолчал.
«Он не верит в Бога – вот почему он боится смерти», – подумал отец Яннарос и продолжил свой путь. Он проходил через деревни, стучался в двери, но везде имелись свои священники, так что он шел дальше, держа в руках свою епитрахиль и Евангелие. «Веди меня, Христос, - повторял он снова, - веди меня, я следую за Тобой».
Вдалеке высокая, покрытая снежной шапкой гора с каждым днем становилась всё ближе и ближе; отец Яннарос с благоговейным страхом смотрел, как она увеличивалась – никогда прежде он не видел гору такой божественной неземной безмятежности; она напоминала ему Бога-Отца, в белоснежных облаках, с белоснежной бородой и руками, со строгой добротою раскинутыми над зеленой землей. Отец Яннарос вошел в какую-то лощину и остановился как вкопанный – какая зелень, благоухание, уединение! Повсюду вечнозеленые дубы, трава, мирт, ягодные кустарники и огромные каштаны. Это святое место пахло, как церковь в Великую Субботу. Отец Яннарос почувствовал, что именно здесь приказал ему остановиться Господь, в этом непорочном уединении, по прошествии четырех дней и четырех ночей, что вёл его.
Небо прояснилось, не было видно ни облачка, на землю упали первые лучи солнца, и она проснулась. Отец Яннарос двинулся дальше, теперь он услышал петушиные крики, и вдруг промеж каштанов показалось искрящееся море. Издалека влажный ветер доносил милый звон с колокольни. Отец Яннарос обнажил голову и перекрестился: «Должно быть, в каком-то монастыре неподалеку служат заутреню», - подумал он.
Быстрым шагом он взобрался на небольшой холм и увидел, что среди утесов над морем втиснулась белая многоэтажная постройка с массой дверей и окон, с башнями и кипарисами, а по тропинке внизу идет монах с мотыгой на плече. Отец Яннарос поспешно спустился с холма и окликнул монаха:
- Святой отец, где я нахожусь? Я это вижу наяву, или мне это снится?
Монах остановился; он был еще молод, с черной курчавой бородой, в остроконечной коричневой шерстяной скуфье и кожаном поясе; его глазенки хитро блестели; под подобранным одеянием виднелись босые ноги. Он не торопился с ответом, оглядывая отца Яннароса с головы до ног.
- Ты священник? – сказал он наконец. – Откуда ты пришел? Что тебе здесь нужно?
- Сначала ответь на мой вопрос, - сердито отозвался отец Яннарос, - а потом можешь допрашивать.
- Не сердись, отец!
- Я не сержусь. Я лишь спрашиваю тебя, где я.
- Гора Афон, - ответил монах, и глаза его сверкнули дьявольским огнем. – Ты пришел сюда, чтобы стать отшельником? Бог в помощь!
Он снял мотыгу с плеча и рассмеялся:
- Если у тебя есть жена, не бери ее сюда; если у тебя есть коза, или курица, или овца, или сучка, не бери их сюда. Здесь сад Девы, куда нет входа никому женского пола, так что подумай!
Отец Яннарос склонился до земли, вознеся молитву:
- О, непорочная гора возлюбленной Богом Девы, - зашептал он, - как же я рад, что нашел тебя!
Монах наблюдал за ним, и его глаза, его брови, даже его борода смеялись.
- Кто привел тебя сюда? – сказал он наконец и закрыл свой рот рукой, чтобы скрыть смех.
- Бог, - ответил отец Яннарос.
- Что ж, тогда счастливо тебе выпутаться, – он хихикнул, водрузил обратно на плечо мотыгу и ушел. Но, сделав несколько шагов, остановился, словно побуждаемый внутренним демоном.
- Не паникуй, отец, - крикнул он, - у нас тут нет женщин, зато есть нереиды, и мы прекрасно с ними ладим!
Он прыснул со смеху и исчез в миртовых кустах.
- Какое отвратительное знакомство с Твоим садом, Мария, - пробормотал отец Яннарос, и сердце его сжалось. – Что за садовники у Тебя работают?
Он снова перекрестился и с правой ноги вошел в сад Богородицы.
Сколько он пробыл на горе Афон, никто не знал. Он никогда не рассказывал, в каких монастырях жил или почему однажды встал и ушел. Лишь изредка он вспоминал о ските братьев-иосифлян, где он пробыл два года, учась иконописи.
Десять монахов, остекленная веранда под мастерскую, каждую неделю один готовил пищу, мыл и подметал, в то время как остальные, свободные от повседневных дел, рисовали. Христа они изображали чересчур краснощеким, святых – чересчур разодетыми и откормленными, ибо и сами иконописцы не знали невзгод; их погреба были завалены пищей, кисти их привыкли к красным краскам, а сердца – к покою. Аскеза в этом святом месте давно превратилась в отдых, красную краску и благополучие.
Жизнь в этом скиту показалась отцу Яннаросу слишком удобной; на этой горе не было святости. Он вдруг осознал, что счастье есть дьявольская ловушка – и испугался; он жаждал страдать, голодать, подниматься вверх, ползти по камням на коленях, найти Господа – вот что должна подразумевать Святая Гора.
- И я ушел, - так он обычно заканчивал разговор, - я покинул этот удобный скит иосифлян и обошел все двадцать монастырей, дабы остаться в самом аскетичном.
- Ну и? – спрашивали его.
Но он не отвечал; он кусал губы и надолго замолкал, а после сердитым голосом затягивал псалом: «и Ты познал еси стези моя...»

Но однажды он не сдержался; два монаха из близлежащего монастыря зашли его проведать, и отец Яннарос принял их в своей келье. От них пахло ладаном, чесноком и прогорклым маслом, и священнику пришлось открыть окно, чтобы немного освежить воздух. Он молчал, но монахам хотелось побеседовать. Один из них был старый выжига с румяными щеками, толстым брюхом и волнистой бородой; другой был молод, с прыщами на лице, с жидкой бороденкой, коварными глазками и шепелявил. Старый монах скрестил руки на своем брюхе и заговорил строгим голосом, будто отчитывая священника:
- Отец Яннарос, я слышал, ты был на Афоне. Могу я тебя спросить, почему ты оставил праведное одиночество и вернулся в мир?
Глаза отца Яннароса сверкнули:
- Праведное одиночество? – сказал он, сжав кулак – И для чего это праведное одиночество, ваше преподобие? Монастыри сегодня превратились в ульи, полные трутней; они больше не делают мёда. И вы называете это аскезой, христианством? Этого хотел Христос? Нет, нет! Молитва сегодня подразумевает дела. Сегодня быть отшельником означает жить среди людей, бороться, каждый день, – каждый день, а не только в Страстную Пятницу, – подниматься вместе с Христом на Голгофу, на распятие.
Он попытался остановиться, но было слишком поздно – вместе со ртом его открылось и сердце. Он уставился на двух монахов, качая головой:
- Мне было стыдно жить в одиночестве, в уединении, вдали от людей. Нет, мне этого не хотелось. Постарайтесь понять меня, святые отцы, мне было стыдно. Я не хочу быть бесполезным камнем на обочине дороги; я хочу быть встроенным в большое здание вместе с остальными камнями.
- Какое здание? Я не понимаю, - зашепелявил прыщавый монах.
- Какое здание? Греция, христианство – как мне это объяснить? Большое здание, Бог!
- Это называется гордыня, - сказал старый монах, отрывая сложенные руки от своего живота.
- Это, - гневно возразил отец Яннарос, - это, святой отец, называется следовать стопами Христа. Как вам известно, Христос пробыл в пустыне лишь сорок дней, а затем спустился с вершины одиночества, Он голодал, страдал, сражался бок о бок с людьми и был распят. Каков тогда долг подлинного христианина? Я сказал и повторяю: следовать по этой земле стопами Христа.
- А что же мы? – снова зашепелявил монах помладше.
Но отец Яннарос его не услышал, им уже овладела ярость.
- Я видел массу бесчестия, лицемерия и лжи как в мирянах, так и в духовенстве. Я больше не могу молчать! Иногда – прости меня Господи – моя душа становится пылающим факелом и хочет сжечь мир, начав с монастырей.
- Что сделал тебе этот мир, отец Яннарос, что ты хочешь его сжечь? – спросил старый монах и допил оставшееся в его стакане вино. - Этот мир хорош, он – дело рук Господа.
- Он дело рук дьявола! Некогда он был делом рук Господа, но не теперь. Что вы так на меня таращитесь, святые отцы? Христос скитается от двери к двери, голодный и замерзший, и ни одна дверь, ни одно сердце не открывается, чтобы сказать ему: «Добро пожаловать, Господи, заходи!» Но как вам Его услышать, как вам Его узреть, если ваши глаза, уши, сердца заплыли жиром?
- Пошли отсюда, - сказал старый монах, толкнув своим коленом колено молодого монаха, - в этом мире много искушений, не надо их слушать, не надо на них смотреть, уходим. Видишь, отец Яннарос только открыл свой рот, как, сам того не сознавая, начал богохульствовать. А почему? Потому что он теперь живет в миру, в царстве искуса!
- Уходим, - вторил ему молодой монах визгливым шепелявым голосом. – Стены монастыря высоки, искусу туда не пробраться.
- Ну-ну, всех благ вам, святые отцы, - рассмеялся отец Яннарос, и маленькая келья затряслась. – Я расскажу вам одну притчу, которая и не притча вовсе. Был один монастырь, в котором жило три сотни монахов, и у каждого монаха было по три телеги и три лошади: одна белая, другая рыжая, а третья черная. Каждый день они делали обход вокруг монастыря, дабы не дать проникнуть туда Искушению; утром на белых лошадях, днем на рыжих, а вечером на черных. Но Искушение проникло внутрь, приняв образ Христа.
- Христа? – воскликнули монахи, хлопнув себя по бедрам. - Отец Яннарос, ты снова за свои богохульства!
- Да, образ Христа! – прорычал отец Яннарос, ударив кулаком по столу. – Того Христа, каким вы Его, монахи, сделали – лицемером, лентяем, обжорой! Вы думаете, что это и есть Христос, и следуете его стопами, и для вас – лицемеров, лентяев и обжор – это очень удобно! Но это не Христос, несчастные, а дьявол, принявший образ Христа. Я сказал и повторяю: подлинный Христос ходит с людьми, сражается бок о бок с ними, восходит на крест вместе с ними и воскресает вместе с ними.
- Уходим отсюда! – проревел старый монах, призвав на помощь все свои силы, чтобы поднять свое брюхо и встать.
Молодой рванулся к нему, чтобы помочь.
- Мне кажется, ты оскорбил нас, - сказал он со злобой в голосе отцу Яннаросу. – Епископ был прав, когда сказал, что в лоне церкви ты – мятежник, вздымающий свое собственное знамя.
- Да, мое собственное знамя, - ответил отец Яннарос, и глаза его сверкнули. – И ты знаешь, кто изображен на этом знамени, святой отец?
- Кто, мятежник?
- Христос, сжимающий кнут. Передай это епископу, передай это игумену своего монастыря, передай это всем епископам и всем игуменам на свете. Доброго пути, святые отцы! – сказал он, открыв дверь; он больше не смеялся.
Отец Яннарос с радостью вспоминал то утро, когда он тайно, никем не замеченный, покинул гору Афон. Солнце светило ярко, как в первый день, когда вышло из рук Божьих. Белая, покрытая снегом святая вершина улыбалась подобно розе в свете зари, и казалось, что Бог смотрит сверху на землю и улыбается, глядя на то, как муравей этот стряхнул со своих ног прах этой горы и быстро-быстро исчез среди миртовых кустарников.
Отец Яннарос уже не в первый раз ощущал на своем пылающем лбу прохладный ветер свободы и исполнялся великой радости, но с радостью того утра не могло сравниться ничто; наверно так чувствуют себя обнаженные ветки, когда наступает весна. «Я родился сегодня, я родился сегодня...», - напевал он, перепрыгивая через кустарники, и ни разу не обернулся, чтобы бросить последний взгляд на монастырь, исчезавший за поворотом дороги.
Минуя деревню за деревней, гору за горой, он наконец поселился среди этих камней, получив приход в Кастелло. Поначалу ему тут было тесно; деревня была маленькая и скудная. Ему так хотелось увидеть хоть клочок плодородной земли, цветущее миндальное дерево, улыбающееся лицо, быстрый ручей. Но потихоньку, со временем он научился любить эти камни, научился жалеть этих людей; они тоже были его братьями, на их лицах он видел боль и страх человеческий. Его душа вцепилась в эту дикую каменистую местность и пустила корни. Как и кастеллианцы, отец Яннарос свыкся с невзгодами этой суровой жизни; он не раз голодал, мерз, ему не с кем было поговорить, облегчить свою душу, но он никогда не жаловался. «Здесь мой пост, - говорил он, - здесь я буду сражаться».
До тех пор, пока Бог не излил семь чаш Своего гнева над Грецией и не началось братоубийство. Началось братоубийство, и отец Яннарос встал посредине – к кому примкнуть? Все они были его дети, его братья, на их лицах он видел печать Божью. Он кричал: «Любовь! Любовь! Братство!», но слова его падали в бездну, а из этой бездны поднимались – слева и справа – ругательства и проклятья:
- Болгарин! Предатель! Большевик!
- Мошенник! Фашист! Мерзавец!


перевод: kapetan_zorbas


Comments

( 2 comments — Leave a comment )
ext_1621391
Jan. 29th, 2013 07:36 am (UTC)
Отличный перевод. Большое Вам спасибо за то, что знакомите русскоязычных читателей с творчеством великого писателя.
kapetan_zorbas
Jan. 29th, 2013 10:48 am (UTC)
Пожалуйста. Продолжение следует.
( 2 comments — Leave a comment )

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Page Summary

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner