?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Регулярно наталкиваясь в Сети на посты с названием, вынесенным в заголовок, и сам задался вопросом: а что бы взял на такой остров я? Ну, ладно, не на остров, а, например, в случае переезда в другую страну (всю-то домашнюю библиотеку ведь не перевезёшь). Побродив мимо книжных полок, довольно быстро составил требуемую по условиям игры десятку. С точки зрения многих продвинутых читателей список этот наверняка типичен и в чем-то примитивно-наивен. Но на условном необитаемом острове у меня явно не будет нужды производить на отсутствующих окружающих впечатление (вроде того, как у Гребенщикова, когда «один Жан-Поль Сартра лелеет в кармане и этим сознанием горд») – куда важней в такой ситуации окружить себя теми произведениями, что сформировали твои вкусы и предпочтения. За каждым из которых скрывается целый пласт твоей жизни, что позволит не потерять на необитаемом острове (или в другой стране) ощущения цельности и непрерывности своей личности. При прочтении которых неизбежно подтянутся сопутствующие ассоциации, протянутся ниточки к другим книгам, людям, местам и ситуациям.

Повторяю, это не рейтинг мировых литературных шедевров, но исключительно субъективная подборка, и на сегодняшний день список из десяти книг, что максимально повлияли на мои вкусы, мировоззрение, да и просто жизнь, выглядит вот так:

1.      Александр Дюма, «Двадцать лет спустя»

Дюма, наверное, первый автор, благодаря которому я приобщился к иностранной литературе. Да, до него я уже успел прочесть Кэрролла, Свифта и многих других, но то были ярко выраженные сказочники, а «Три мушкетёра» стали первой прочитанной книгой о взрослых людях реального (ну или почти реального) мира. И именно тогда я впервые столкнулся с культурным разнообразием человечества – ничего похожего на Дюма я ни тогда, ни по сию пору в русской литературе не встречал: не в наших это традициях. Тем интереснее было читать про что-то абсолютно непохожее, абсолютное иное и при этом невероятно притягательное. Именно с этой книги культура Западной Европы прочно вошла в мою жизнь. Причём, по моим личным наблюдениям, те, кто не проникся Дюма или Верном в том нежном возрасте, никогда впоследствии не отличались знанием, да и просто любопытством в отношении западноевропейской культуры. Это сейчас я уже не на словах, а именно нутром понимаю, что все люди разные, что вообще в любой стране весьма малый процент интересуется чужой культурой, но в юные годы, помню, меня здорово удивляло отсутствие энтузиазма одноклассников к этому произведению. Более того, даже сейчас, общаясь с людьми весьма широкого кругозора, иногда просто отказываюсь верить в то, что огромный «мушкетёрский» мир прошёл мимо них, соприкоснувшись с их жизнью только посредством советского мюзикла.

Но почему «Двадцать лет спустя», а не собственно «Три мушкетёра»? Наверное, из-за динамики – её в «Мушкетёрах» слишком уж много, что делает эту книгу величайшим экшном в истории литературы, но любому экшну, как правило, не хватает глубины, прорисовки. «Двадцать лет спустя» в этом смысле представляет собой гораздо более плотный текст. Приключений тут немало, но исторических и бытовых зарисовок куда больше, так что на выходе получился всесторонний и живой портрет эпохи, возможно и не существовавшей в точно таком уж виде, но после Дюма ставшей абсолютно реальной и осязаемой. Ну, и обилие бесподобного юмора, коего в первой части было гораздо меньше. Торговля д’Артаньяном соломой, протестный митинг в поддержку советника Бруселя, путешествие мушкетёров по Англии – эти сцены видятся мне ещё и шедеврами сатиры. И, конечно, подробнейшим образом описанный Париж, посетить который хочется любому читателю Дюма. Уже взрослым дядькой, прогуливаясь неподалёку от Люксембургского сада, я был просто заворожён, завидев вот такой перекрёсток:

На улице Феру в «Трёх мушкетёрах» проживал Атос, а с улицы Вожирар на дуэль с д’Артаньяном приходит Портос, а еще на этой улице состоялась дуэль д’Артаньяна с Бернажу, да и вообще много чего... Конечно, я знал о существовании даже самых настоящих книг, посвящённых Парижу мушкетёров, но одно дело листать специализированный труд, и совсем другое – просто гулять, пребывая в своих мыслях, и вдруг благодаря лишь парочке ничем не примечательных табличек оказаться заброшенным в совершенно иной мир образов и воспоминаний.

«Двадцать лет спустя» стали для меня первым «окном в Европу». Открыв эту книгу на необитаемом острове, я моментально погрузился бы как в ставшую столь важной для меня французскую культуру, так и просто в своё детство.   

2.      Жюль Верн, «Таинственный остров»

Жюль Верн также составил немалый пласт впечатлений и ассоциаций, оставшийся со мной на всю жизнь. Указанный выше двенадцатитомник (его по подписке получила моя бабушка), был мною в детстве зачитан до дыр. Из обширнейшего наследия автора на необитаемый остров я бы, естественно, взял «Таинственный остров». Во-первых, где ещё как не на необитаемом острове перечитывать эту книгу; а во-вторых, именно в ней Жюль Верн максимально красочно и страстно описывает самые лучшие проявления человеческой природы – силу духа, бескорыстную верную дружбу, взаимовыручку, любознательность, здоровый дух в здоровом теле, неиссякаемый оптимизм, жажду путешествий. Никогда больше мировая литература не будет такой притягательно-светлой, и при этом не натужно светлой, как у советских пропагандистов. У шестерых колонистов нет никаких подавленных комплексов, скрытых сексуальных вожделений, они не грызутся в замкнутом пространстве, словно пауки в банке. Контраст с островом «Повелителя мух» превосходно демонстрирует разницу в мироощущении европейца XIX века и европейца века ХХ, прошедшего две страшные войны, что содрали плёнку старой культуры и обнажили животное и часто просто отвратительное бессознательное. Перемены эти оказались столь значительны, что ныне Жюль Верн прочно занял место классика литературы для юношества, хотя изначально его читателями были-то самые что ни на есть взрослые. Возможность сохранить в себе как детские воспоминания, так и портрет Золотого века европейской культуры, столь милого моему сердцу, – вот для чего бы я прихватил эту книгу на необитаемый остров.       

3.      Джордж Оруэлл, «1984»

Но восторженный гимн человеку от Жюля Верна, мягко говоря, не вполне исчерпывающе описывает человеческую природу. Мрачнейший и безысходный роман Оруэлла производит ошеломляюще-отрезвляющий эффект: да, общество может быть и таким, совсем не похожим на коммуну французского прогрессиста. Впервые прочитав «1984» в девятом классе, я с тех пор не нашел, наверное, ни одной статьи сколь-нибудь видного критика или писателя, который бы однозначно похвалил эту книгу. Всю свою жизнь я читаю лениво-снисходительные поучения о том, как и в чём Оруэлл неправ, в чем его слабость как литератора, как много существует гораздо более талантливо написанных антиутопий и т.д. и т.п. Однако спустя почти 70 лет после написания эта книга является одним из лидеров продаж в США; не проходит и недели, чтобы я не встретил в московском метро человека именно с этим романом в руках, т.е. "1984" остаётся глобальным феноменом, несмотря на все старания его критиков. Жажда личной свободы, не преувеличенное, но и не преуменьшенное значение плотской любви, само чувство любви, которые при желании легко может быть опоганено и разрушено извне, разрушена извне может быть и сама личность, какими бы качествами она ни обладала – вот главные акценты этой книги, что оказались столь близки чувствам и страхам самых обыкновенных людей, включая меня. Напоминание о том, что каждый отдельно взятый человек и общество в целом при определённых пертурбациях могут быть предельно отвратительны, не помешает ни на необитаемом острове, ни в любом ином месте.
4.      Артур Кларк, «Конец детства»

«Нет судьбы кроме той, что мы творим сами». Так говаривал Кайл Риз и вслед за ним Сара Коннор. Будущее может быть не только оруэлловским, но и звёздно-космическим – каковое чрезвычайно красочно живописали представители Золотого века фантастики, которыми я зачитывался в старших классах школы и на начальных курсах института. Большинство этих книг следовало жюльверновской традиции прогрессизма и безудержного оптимизма, и «Конец детства» весьма выделяется на их фоне. «Звезды не для человека»; чтобы вырваться из плена родного дома человеческому виду придётся, мягко говоря, значительно эволюционировать, и продукт такой эволюции может оказаться, по меркам современного человека, невероятно отталкивающим, а судьба человека нынешнего – трагичной: породив это новое, могущественное, загадочное, чудовищное, странное существо, сам он уйдет в небытие. Роман Кларка (к слову, самого настоящего учёного, а не просто бойкого литератора-гуманитария) и вообще фонтанирует смелыми идеями, прогнозами, предвидениями, выглядящими просто поразительно для середины ХХ века. На необитаемом острове «Конец детства» заменил бы мне Хокинга и Докинза, Вайнберга и Гулда – не в том смысле, что это энциклопедия науки, но в том, что эта книга подталкивает читателя к самостоятельному размышлению о самых главных научных и этических вопросах, от себя обеспечивая не массив научных данных, а дерзкие гипотезы, спорить с которыми можно бесконечно долго.

5.      Джеймс Джойс, «Улисс»

Но не только же судьбами мира и цивилизации зачитываться на необитаемом острове. Львиную долю жизни каждого из нас составляет самая обыкновенная рутина и бытовуха, и не было, наверное, во всей мировой литературе лучшего её певца, чем Джеймс Джойс. Этого автора я открыл для себя относительно недавно, хотя к «Улиссу» подступался не раз, всякий же раз раздражённо отбрасывая где-то на сотой странице, когда уже становилось понятно, что никакого динамичного развития событий ждать не приходится. «Люди делятся на две категории: на тех, кто любит Джойса, и тех, кто его читал» – некогда я был готов подписаться под этим афоризмом. Всё изменилось с началом моего увлечения Ирландией, когда это супер-многоплановое произведение заиграло для меня новыми красками. Увы, «Улисс» требует основательной подготовки. Раньше мне казалось, что это провальный ход, что подлинный шедевр должен читаться легко и приятно, без километровых комментариев переводчиков и многомудрых экспертов, но сейчас допускаю, что и у этого правила – как у любого правила – могут быть свои исключения.

(один из символов Дублина, главного героя "Улисса" - мост Хаф-пенни)

Конечно, было бы преувеличением сказать, что теперь это моя настольная книга. И я не очень люблю формулировки в духе «это обязан прочитать каждый» (кому обязан? почему обязан? с точки зрения кого обязан?). Но в случае с лингвистом это и в самом деле так – любой лингвист и литератор пожалуй что обязан. Хотя бы перед самим собой и своими будущими читателями на тот случай, если ему вдруг придёт в голову сделать краеугольным камнем своего произведения форму и стилистическую игру – так вот: не надо, всё уже сделано до вас Джойсом, лучше ищите свой путь, эта тропа сто лет как проторена. 


Но «Улисс» это не только триумф формы и всяческих литературных «фишек» (сам Джойс говорил, что этим произведением он намерен загадать загадок потенциальным толкователям на многие годы вперёд), это ещё и первый по-настоящему масштабный и мощный гимн среднему человеку, исполненный подлинного гуманизма. Джойсу претит институт религии, институт государства, взгляд на историю человечества как череду «великолепных» правителей и развязываемых ими бесконечных войн, да и вообще история как что-то цельное, последовательное и закономерное. Никогда прежде (да и, наверное, вообще) у 800-страничного романа не было такого героя – ничем не примечательного обывателя с ни чем не примечательной жизнью, которая при этом бы возносилась до подлинно эпических высот. Однако обывателя без вульгарности, по-своему обаятельного, дружелюбного, порою даже смешного, с множеством странностей: от гастрономических пристрастий до сексуальных аппетитов (как у каждого из нас). Но он обладает и по-своему неотразимой душевной глубиной.

На необитаемом острове «Улисс», эта энциклопедия английской и ирландской литературы, её стилей и техник письма, заменила бы мне Шекспира и Диккенса, Байрона и Уайльда. Опять-таки, не потому что вмещает в себя все произведения вышеозначенных авторов, но потому что в процессе его прочтения воспоминания о них, об их идеях, концепциях, кредо и т.д. подтянутся обязательно. С «Улиссом» я захвачу с собой на остров целую библиотеку.

6.      Умберто Эко, «Имя розы»

Со следующими двумя книгами я познакомился благодаря экранизациям, хотя многие считают их не самыми удачными: о фильме Жан-Жака Анно негативно упоминал даже сам Эко, назвав его «катастрофой». Недовольство итальянца можно понять: режиссёр сохранил в фильме лишь событийную составляющую, имеющую непосредственное отношение к детективной интриге, отбросив многочисленные отступления и лишив экранизацию глубины первоисточника. С другой стороны, а как он должен был поступить? Дать на полчаса сцену диспута о бедности Христа? Сделать значительное отступление, посвящённое дольчинитам? Такой ход был бы оправдан только в случае многосерийного фильма, да и то вряд ли, а когда в твоём распоряжении всего два с небольшим часа, тут приходится безжалостно отсекать всё, что нарушит динамику основного повествования. Так что лично мне фильм как понравился при первом просмотре (в середине 90-х), так нравится и сейчас. Свои основные задачи – погрузить зрителя в мир Средневековья и вызвать желание ознакомиться с первоисточником – он выполнил блестяще, что позволяет считать экранизацию удавшейся. Ну, а о лучшем Вильгельме, чем бывший агент 007, Эко, будучи ещё и большим поклонником «бондианы», наверное, не мог бы и мечтать.

Умберто Эко долгое время виделся мне учёным, а не писателем – такое отношение к себе поддерживал и он сам. Мне понадобилось изучить его основные научные труды, чтобы прийти к выводу: образ учёного, пожалуй, был приятен самому Эко, но какого-то глобального значения его научные изыскания, на мой скромный взгляд, не имеют. Интересно о литературоведении, интересно про переводы, про семиотику, но часто и скучно, с обилием переусложнённых конструкций, затуманивающих мысль автора. И совсем другое – его литературные опыты. Последние лет пятнадцать слава Эко в России справедливо множилась, и потому литературоведческих работ, посвящённых итальянцу, я за это время прочел немало. Почти каждая из них пестрит «постмодернизмами», «дискурсом» и «нарративом» (такие формулировки обожал и Эко), и у человека, пока ещё не знакомого с творчеством итальянца, может сложиться впечатление, что речь идёт о какой-то мутной псевдо-интеллектуальной зауми. Так вот, это совсем не так, по сути Эко – продолжатель классической европейской традиции. Несмотря на то, что он написал основательную (и, действительно, несколько заумную) книгу «Поэтики Джойса», никакого модернизма (и уж тем более постмодернизма) в его произведениях, по большому-то счету, нет. Да, его Вильгельм часто цитирует Ньютона, Руссо и, как мне кажется, даже Поппера, да и сам автор не прочь иногда вставить стилистические и лексические игры и шарады, но, во-первых, это лишь мелкие штришки, а, во-вторых, тогда практически любое литературное произведения можно назвать постмодернистским. Эко – классицист, просветитель, «человек эпохи Возрождения», и без такого человека мне на необитаемом острове было бы весьма неуютно.

Почему «Имя розы», а не более поздние романы Эко? Скорее всего, потому что именно это произведение получилось максимально литературным, максимально проработанным в плане создания атмосферы, максимально многопластовым, что при этом не идёт во вред повествованию. После «Имени розы» Эко прогремит ещё не раз, но в каждом случае его следующая книга будет в чём-то однобокой: «Маятник» - чересчур энциклопедичной, «Остров» - бедной на динамику, «Баудолино» - забавной, но уже вторичной. Идеи в этих книгах  превалирует над сюжетом, все персонажи говорят практически одинаково, являясь просто различными масками автора. «Роза» же в определенном смысле совершенство, роман без слабых мест, где все вышеуказанные «однобокости» пребывают друг с другом в гармонии. Даже если Эко после неё не написал бы вообще ничего, он всё равно мог бы навечно и заслуженно именоваться писателем. 

«Имя розы» для меня – это возможность прослушать-прочитать лекцию, великолепно оформленную художественно, от ведущего специалиста в своем деле, глыбы-эрудита. Лекцию не только о Средневековье, но и обо всей Западной культуре и эстетике – и это при том, что магистральной линией романа стал лихо закрученный детектив.

То, что без Эко на необитаемом острове мне не обойтись, я понял ещё год назад, в день его смерти, когда испытал ощущение самой настоящей личной утраты. Вообще это поразительно, как порой совершенно посторонние люди, никоим образом не входящие в твой личный круг общения, могут стать тебе поистине родными. Это ни в коем случае не было безоговорочным поклонением - напротив, заочно я постоянно с ним спорил, во многом не соглашался, некоторые сентенции считал избыточными и переусложненными, но при всём том масштаб его ума и кругозора никогда мной не оспаривался, да что там мной – читая всяческие некрологи о нём, отметил этот редчайший случай: либо хорошо, либо ничего – это ли не показатель величия и достойно прожитой жизни?

Удивительно, но я даже мог с ним встретиться – не прилагая для этого каких-то усилий, вроде записи на лекцию в Болонский университет. Дело было в конце 90-х, и одна знакомая нашей семьи, в своё время закончившая Литинститут и близкая к богемным кругам, пригласила меня как специализировавшегося на иностранной литературе студента-гуманитария на какую-то неформальную встречу. Пригласила довольно вяло, из серии «мне самой скучно туда идти, но вдруг тебе будет интересно». Дескать, у ее знакомой (от которой, в свою очередь, моя знакомая об этом прознала) однокашница, закончив МГУ, уехала в Италию, где познакомилась с каким-то итальянским писателем, стала его переводчицей и теперь вот привозит его по издательским делам в Москву. Из скучающего тона этой интеллектуалки создалось впечатление, что намечается блеклая тусовка с каким-то блеклым писателем – явно никчёмным, раз на закрытую встречу с ним может пробраться, по сути, кто угодно. Я, естественно, тоже не пошел, ибо самому по долгу учёбы регулярно доводилось встречаться с «крупными деятелями культуры» современной Греции (т.е. для мебели, по разнарядке от института, присутствовать на унылых мероприятиях, куда приходили никому не известные и никому не нужные люди). Через некоторое время, в разговоре со своей знакомой – она хоть и знаток литературы, но совершенно не интересовалась литературой современной – я, узнав фамилию переводчицы, понял, что «какой-то» итальянский писатель это, собственно, Умберто Эко (ну, а переводчица – Е.Костюкович), приехавший с неформальным визитом в Москву. Это сейчас я понимаю, что ничего интереснее своих текстов автор не скажет и что нет ничего страшного в том, что не довелось с ним пообщаться, ведь всё, что я хотел бы о нём или его мнении узнать, я прекрасно могу узнать из его трудов. Но в тот момент хотелось натурально придушить эту самую знакомую-интеллектуалку, которая в своем снобизме даже не удосужилась поинтересоваться, на встречу с кем ей было дозволено (исключительно по «протекции») попасть.

Из воспоминаний Елены Костюкович: «Мы приехали в Россию в 1997-м году. FIAT обещал машину, но в "Шереметьево" приехали разбитые "Жигули". Нас выручили простоватые разбогатевшие молодые люди. Прибыл джип с татуированным бритоголовым водителем. Эко очень живо на все реагировал, это было очень бурно. В Санкт-Петербурге он упал в обморок, там была толпа с конной милицией, и ему не хватило воздуха». Ни дать, ни взять – невероятные приключения итальянца в России.

Что бы я сказал ему тогда? Скорее всего, как я восхищён. Наверняка закидал бы его своими впечатлениями и мнениями, дабы показать, какой я умный. Ну и восторгами – наверняка для всемирно известного писателя это было бы в новинку. Но сейчас мне было бы просто достаточно пожать ему руку. И сказать – но только лишь взглядом и про себя: «Я понимаю тебя. Твоё кредо очень мне близко. Часть твоей жизни стала неотъемлемой и очень приятной частью жизни моей. Спасибо тебе. За то, что ты есть».

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

October 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner