?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

7. Никос Казандзакис, «Последнее Искушение»

Как и в случае с «Именем розы», моё знакомство с творчеством Никоса Казандзакиса началось с просмотра экранизации «Последнего Искушения», вызвавшей жгучее желание прочитать лежащий в её основе роман. Фильм Мартина Скорсезе выдался скандальным, с погромами кинотеатров религиозными фанатиками, потому от книги я тоже ждал чего-то из ряда вон выходящего – и нашел, но не в плане оскорбления религиозных святынь, но в плане литературы. В конце 90-х, заполучив эту книгу от преподавателя новогреческой литературы, я принялся за неё вечером и не успокоился, пока не дочитал до конца, хотя назавтра предстоял насыщенный учебный день; и уже на рассвете, перелистывая последние страницы, я знал, какую тему выберу для своей дипломной работы. В тот момент для меня не имело значения, что я читаю перевод перевода – Казандзакис оказался тем автором, испортить которого практически невозможно, ибо его романы это, в первую очередь, торжество идей и образов – настолько самобытных и оригинальных, что в любом мало-мальски пристойном переводе сохраняют свою магию.

Кажется, в фильме Парфёнова про Гоголя проскользнул такой момент, что на/в Украине в музее писателя продают даже «глобус Гоголя» - т.е. творчество писателя представлено неким самодостаточным миром, на котором обозначены границы его произведений. Превосходная идея, применимая к очень немногим литераторам, и Никос Казандзакис, несмотря на свою нераскрученность в России, в их число входит, ибо почерк его невозможно спутать ни с чьим иным, и за свою карьеру свой собственный особый мир он, безусловно, создал. Мир этот остался близок мне и поныне, а переводы на русский различных работ этого писателя давно уже стали моим хобби, потому с «Последним Искушением» я возьму с собой на необитаемый остров очень большую часть своей жизни.

Людям, знакомым с «Последнем Искушением» лишь по экранизации (или вообще лишь по отзывам к оной), может показаться, что роман Казандзакиса это очередное литературное переосмысление образа Христа, коих в мировой литературе было, прямо скажем, немало. Но такая точка зрения весьма и весьма поверхностна. Помню, как во время написания диплома мне пришлось познакомиться с различными литературно-художественными истолкованиями Евангелия – от знаменитой «Жизни Иисуса» Ренана до мало уже кому памятного «Человека из Назарета» Бёрджесса. Все они были очень скучны, и во время их чтения меня не покидал вопрос Уинстона Смита: «Я понимаю как, но не понимаю зачем». Зачем заново переписывать Евангелие, когда есть само Евангелие? Если ты человек религиозный, то важнее первоисточника в этой теме для тебя ничего не будет. Если же ты атеист, то зачем тебе вообще тратить время на очередную трактовку самого известного мифа в человеческой истории?

«Последнее Искушение» в этом плане стоит особняком. Да, в основе сюжета книги лежит жизнь Иисуса согласно Евангелиям, хотя и изрядно приправленная абсолютно еретическими измышлениями Казандзакиса, что и вызвало в своё время печальный резонанс в церковных кругах, так что до сих пор этот роман Казандзакиса считается неким вызовом, брошенным церкви. Основательно изучив творчество великого грека, могу сказать, что это совсем не так. Казандзакис никогда не был бунтарём и провокатором, никогда демонстративно не бросал никому вызов и не эпатировал читателей. С точки зрения философии и литературных образов «Последнее Искушение» совершенно не выбивается из ряда других его работ и продолжает единую и непрерывную линию его творчества. Казандзакиса более всего в жизни интересовали «двигатели истории» - люди, что своими идеями воспламеняли человечество, толкая его к новым свершениям и на новый уровень эволюционного развития. Христос, Будда, Гомер, Колумб и даже Ленин – для Казандзакиса это фигуры практически одного порядка. Всем вышеуказанным (и многим другим) «двигателям истории» он в своё время посвящал «духовные биографии», и никого это особо не оскорбляло. Но вот с «Последним Искушением» вышел скандал – слишком уж сильны в середине ХХ века оставались защитные и цензурные механизмы церкви. Это сейчас можно написать бестселлер, в котором у Христа и Магдалины были общие дети, и никто особо не возмутится – привыкли. Но еще 60 лет назад эту фигуру неканонично «трогать» было нельзя. Показательный момент: через два года после «Последнего Искушения» Казандзакис пишет схожий роман о святом Франциске – и тишина, никто не возмутился; видимо, фигура этого святого оказалась уже не того масштаба, чтобы всячески и разнообразно оскорбляться (да и просто читать его выдуманную биографию). Проводя параллели, можно вспомнить «Сатанинские стихи» С. Рушди – кто обсуждает художественные достоинства этой книги? Практически никто, все говорят только о нарушении канона. В определённом смысле скандал, связанный с «Последним Искушением», одновременно добавил известности Казандзакису, но и серьёзно извратил представления о его творчестве у широкой публики и привёл к тому, что роман, вроде бы, известен, но мало читаем. И если вдруг в наше время кому-то придёт в голову написать радикальное переосмысление образа Магомета, то такому смельчаку мировая известность и даже Нобелевка буду обеспечены просто автоматом, в силу поднятия острой темы – вообще вне зависимости от степени таланта автора или художественных достоинств его произведения. Книгу эту обязательно все будут обсуждать, экранизировать. Правда, скорее всего, посмертно.

Так что же такого особенного в «Последнем Искушении», если очередная трактовка образа Христа не является главным достоинством книги? Если совсем кратко, это сложнейшее по своей проблематике многопластовое произведение, это роман-сфинкс, полный загадок. Глубине его содержания отвечает невероятное совершенство формы, красота языка, его образность и уникальность. Мир, созданный на страницах романа, буквально «дышит» – он живой, выпуклый, он полон движения, запахов и звуков. Иногда он похож на мир Ветхого Завета, однако чаще мир Казандзакиса отличается от библейского: он красочнее, полнее, предметней. В нем являются ангелы и пророки, бродят призраки и духи, сатана и даже порой сам Бог. Подчас кажется, что действие книги разворачивается не в Иерусалиме первого века, а в античной Элладе времен Гомера, времен создания мифов. Духи в «Последнем Искушении» живут в лесах, в воде, подобно античным наядам и дриадам. В великолепной сцене сбора винограда, например, лукавый виноградный дух с хохотом бегает с места на место и щекочет женщин – выражение, разумеется, образное, однако образ этот восходит к античной мифологии, а уж никак не к Библии. Использование как библейских, так и античных образов и символов создает неповторимую атмосферу и стилистику. И ещё со страниц романа явственно выступает родина Казандзакиса Крит - маслины, виноградные лозы, колосящиеся поля. Казандзакис – художник. Но ещё и чрезвычайно эрудированный человек, пытающийся в каждом своём крупном романе при помощи сложных, но и неповторимых поэтических образов и символов дать свою «теорию всего» - примирить в единой непротиворечивой концепции вечные духовные поиски человека с современными научными представлениями (вроде теории эволюции). Поэт-художник-мыслитель с абсолютно самобытным стилем…

С ним мне встретиться в силу возраста, естественно, не довелось, однако, изучая его биографию, отметил поразительный лично для себя факт: мой покойный дед в своё время как-то обмолвливался, что первых греков (до встречи с моей бабушкой-гречанкой) он встречал ещё года в четыре, когда его семья снимала дачу в Быково, – то ли в очереди в сельпо, то ли у колодца. Поразительным для меня было то, что в 1928-м году, когда моему деду было четыре года, на даче в Быково останавливался Казандзакис и его тогдашний друг, знаменитый в то время писатель Панаит Истрати. Поскольку Быково что тогда, что сейчас не является культовым для греков местом, предполагаю, что встреченные дедом греки были именно Казандзакис и Истрати. Такая вот взаимосвязь в духе «Облачного атласа»: ребенок случайно встречает писателя из совершенно другого мира, и писатель этот потом необъяснимым образом начнёт занимать мысли внука этого ребёнка.

(слева на фотографии дом в Быково, где в 1928-м году некоторое время жили Казандзакис и Истрати; справа фотография того же периода: на заднем плане - Казандзакис с будущей женой, крайний справа в первом ряду – Панаит Истрати; обе фотографии взяты из архива писателя)
8. Елена Колмовская, «Путешественник и Сирены»

В «Последнем Искушении» греческого немало, но и недостаточно – недостаточно для меня, коротающего время на необитаемом острове. Речь здесь не о каком-то национализме, доставшимся мне по наследству, хотя глупо отрицать, что, не имея греческих корней, вряд ли я в своей жизни так сильно бы «подсел» не только на древне- (этот пласт изучали и изучают люди вне зависимости от этнического происхождения), но и на новогреческую культуру. Тем не менее, каким-то чрезмерным проявлением национализма это не считаю, поскольку доводилось не просто отстранённо читать, но и общаться с людьми, для которых Россия-Греция-Ирландия-США-Англия-Израиль (нужное подчеркнуть) была центром мира, и всякий раз, выслушивая эти самовосхваления, я испытывал неимоверную скуку.

Моя личная Греция началась в 1995-м году, когда меня, тогда ещё ученика российской школы, по обмену через московское общество греков отправили в международный детский лагерь в этой чудесной стране. Потом был институт с упором на язык, «знакомство» с Казандзакисом, защита диплома и… почти десятилетний перерыв, связанный с профессиональным перепрофилированием, поскольку сложновато оказалось хоть как-то заработать на жизнь в Москве, имея в багаже один лишь новогреческий. Тем не менее, даже во время этого простоя все свои отпуска я по возможности проводил в различных уголках Греции, потому этот культурный пласт в моей жизни настолько велик, что требует взять на необитаемый остров ещё одну, отдельную книгу.


Но какую?  Стихов и прозаических произведений по мотивам древнегреческой мифологии и драмы – великое множество. Но поразительно, как мало художественной прозы написано о Греции Нового времени, ничтожно мало во всем мире, по пальцам можно перечесть авторов. Русских – вообще ни одного. В моей же жизни Греция никогда не разделялась на различные периоды – она всегда была единой, цельной и при этом многогранной. К сожалению, мне пока что не довелось встретить произведения, раскрывающую Грецию именно под таким углом – без упора строго на классику или на современность, но образующую некий синтез этих пластов. Со временем накопленные мной впечатления и размышления оформились в некую схематичную конструкцию, которой я с радостью поделился с автором «Путешественника» и которая в итоге составила костяк этой книги.

Я прекрасно понимаю, как это выглядит – в лучшем случае, саморекламой. Потому не буду далее расписывать прелести «Путешественника». Пусть они очевидны (или кажутся таковыми) только мне, но это, как минимум, дневник, личный фотоальбом – кто из потенциальных робинзонов необитаемого острова не прихватил бы с собой что-то подобное?

9. Елена Колмовская, «Симфония гибели»

Или даже два фотоальбома. На необитаемом острове мне не перед кем будет извиняться за субъективность. Положа руку на сердце, я и в самом деле взял бы с собой две книги этого автора. Повторюсь, не потому что они безоговорочные шедевры мировой литературы, а потому что они чрезвычайно важны именно для меня.

Как можно заметить, русская литература в этом списке пока ещё не встречалась, но, разумеется, она также всегда играла большую роль в моей жизни, потому что-то сугубо национальное мне с собой взять придётся. Я долго думал, что бы это могло быть. По моему вкусу, что-то с весьма широким, желательно цивилизационным охватом, потому блестящие сатирики вроде Булгакова или Ильфа с Петровым отпадают. Тем, кто вырос в лоне русской литературы, включая меня, сложновато бывает принять, что многие её произведения на мировом уровне являются заимствованными и вторичными. Кого же из русских писателей весь остальной мир не считает провинциальными? Пожалуй, именно мнение стороннего наблюдателя является наиболее ценным в таких вопросах. И ответ тут очевиден: Толстой, Достоевский, Чехов. И каждый из них, конечно же, достойный спутник на необитаемом острове, но и каждого из них по отдельности мне как-то маловато для сохранения образа своей русской культуры. И в первую очередь, в связи с отсутствием в работах каждого из этой троицы музыки.

Не помню уже у кого, мне довелось прочитать про идею «компрессии» - что ежегодно увеличивающийся общий объём литературных произведений давно уже не позволяет отдельному человеку ознакомиться со всеми заметными произведениями мировой литературы, и «компрессия» здесь означает даже не синопсис произведения, а его сжатый до пары цитат смысл. В самом деле, я в своей жизни не встречал ещё человека (даже из числа институтских преподавателей литературы), полностью бы прочитавшего «Дон Кихота». При этом каждому образованному человеку прекрасно понятен образ ветряных мельниц, верного Санчо и т.д. Современный человек знаком с большинством славных произведений прошлого именно через такую компрессию – «слезинка ребёнка», «тварь ли я дрожащая», «быть или не быть». Конечно, это редукционизм, но без него в нашу перегруженную информацией эпоху, к сожалению, никуда. Автор этой заметки о компрессии отстаивал, что в определённом смысле неважно, читал ли современный человек, например, Достоевского, поскольку творчество Достоевского - пусть и в чрезвычайно сжатом, переработанном, но зато максимально информативном виде - всё равно так или иначе будет присутствовать в работах современных писателей.

Возвращаясь к «Симфонии». В ней посредством такой компрессии представлена чрезвычайно широкая панорама русской культуры – под углом, интересным именно мне. Ну, и музыкальная составляющая -  музыка как высшая ценность даже в эпохи страшнейшего напряжения; музыка, прочувствованная словом… С «Симфонией» я прихвачу с собой всех дорогих мне русских писателей и композиторов.
10. Бертран Рассел, «История западной философии»

Единственная нон-фикш книга в этом списке. Но воспринимается она как самый настоящий роман. Я всегда с удовольствием зачитывался и самостоятельными произведениями Рассела, но цикл его лекций, позднее переработанный в отдельную книгу, это что-то невероятно монолитное, при этом с изрядной порцией юмора, который не ожидаешь встретить в учебнике и который, несомненно, оживляет рассматриваемый автором предмет, отнюдь не делая его унылым кладбищем фактов и гипотез. Очень жаль, что у современной философии не нашлось такого литературно одарённого систематизатора, при этом совершенно чуждого интеллектуальных уловок - настолько востребованных в этом предмете сегодня, что вызвали на свет знаменитую «мистификацию Сокала».

Эту работу Рассела я выбрал в качестве основы для подготовки к экзамену по истории философии, отбросив институтские пособия. Экзамен принимал седовласый и весьма колоритный дедуля – картошка его носа была синей из-за выступающих вен, а перекуры по ходу экзамена он устраивал прямо в аудитории, просто открывая форточку и сворачивая себе кулёк бумаги, куда стряхивал пепел своей «Явы». Непосредственно передо мной сдавать историю философии отправилась девушка Таня, с параллельного потока. Тане достался вопрос про Гегеля, но незадолго до экзамена она умудрилась засветиться в фотосессии для русского «Плэйбоя» и впереди маячила съёмка уже для «Максима», потому Гегель входил в сферу Таниных интересов примерно так же, как подшивка журнала «Космополитен» в сферу интересов сурового среднестатистического работяги. Преподаватель не раз пытался навести Таню на нужный ход рассуждений (шёл конец года, и всем уже хотелось поскорее отстреляться, а не составлять график пересдачи), но безуспешно. Потрясённый философской незамутненностью девушки, дедуля решил максимально, как ему наверно казалось, облегчить ей задачу:

- Ну вот скажите, кто мы, люди, с точки зрения философии Гегеля?
- М-м-млекопитающие..? – неуверенно предположила Таня, призвав на помощь всю свою память.
Мне показалось, что синий нос преподавателя становится фиолетовым, а дым «Явы» застрял у него в горле.
- Вам «тройка», вы свободны, - после некоторой паузы обречённо бросил он.

И тут выхожу я в белом. Ловко жонглирую главами Рассела, что подходили под мои экзаменационные вопросы. В общем, всё идёт прекрасно. Дедуля уже берёт в руки зачётку, но вдруг решает зачем-то задать дополнительный вопрос – видимо, после Тани ему всё-таки захотелось проявить побольше пристрастия. Вопрос он выбрал про Маркса. Мне бы понять, что это не случайно, что курящий «Яву» преподаватель философии просто обязан быть истовым марксистом, но нет – я бодро отрапортовал ему соответствующую главу из Рассела. По цвету его носа, снова сделавшемуся угрожающим, я понял, что что-то пошло не так. Пытаясь исправиться, я призвал на помощь Карла Поппера, чьё «Открытое общество и его враги» я читал параллельно с Расселом. На мою беду, обширный разбор Поппером Маркса назывался «Гегель, Маркс и другие лжепророки», что несколько намекает на критическое отношение австрийского философа. Результатом всего этого стала «четвёрка», выданная, как было сказано, с большим авансом и надеждой, что в следующем семестре я всё-таки возьмусь за ум.

Бертран Рассел тогда мне не слишком помог, хоть я и понял, что с точки зрения преподавателя философии разница между млекопитающими Гегеля и лжепророком Марксом составляет всего лишь один балл. Но на необитаемом острове его книга поможет не забыть о наиболее ярких мыслителях человечества, Тане и многом другом. 
***
Вот список и готов. Пробежавшись по нему ещё раз, вдруг понял, что при всём глобальном размахе указанных в нём произведений, каждое из них с каждым годом имеет всё меньше и меньше связи с современностью. Что это, старость? В 35-то лет. Или литература, а вместе с ней и все остальные виды искусства, постепенно перестают быть главными раздражителями чувств и эмоций людей ХХI века? Сказав уже, пожалуй, всё, что можно было сказать. Но этому вопросу не место в данной заметке, поскольку адекватный ответ на него занял бы увесистый том – который в наше время, естественно, никто бы читать не стал.  

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner