?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Снег на вершине горы уже начал таять, солнце обрело силу, замерзшая земля теплела. Первые зеленые ростки робко пробивались сквозь землю; из-под камней выглянуло несколько скромных цветков – им тоже не терпелось увидеть солнце. Великие бесшумные силы трудились под землей; зимняя могильная плита приподнялась – началось воскресение Природы. Подул теплый ветерок, неся то аромат диких цветов с покрытых мхом камней, то вонь разлагающихся трупов.
Апрель, вербное воскресенье, приближаются Страсти Господни; сегодня вечером верхом на ослике Христос въедет в бессердечный Иерусалим, убивающий своих пророков. «Се, Жених грядет в полуночи», - громко запоет отец Яннарос, приветствуя Спасителя, который с горькой улыбкой входит в смертоносные людские сети. И печально зазвонит колокол, сзывая христиан в церковь – дабы узрели, какие страдания претерпел и по-прежнему претерпевает Господь от рук людских.
«Невероятно, - размышлял отец Яннарос, - я слышал, даже дикие звери – волки, шакалы, кабаны – сами того не сознавая, становятся смирными в эти святые дни; дует теплый, полный сочувствия ветер, в воздухе раздается громкий голос, полный любви, полный боли; звери не знают, кто это кричит, но знают люди, что это Христос. Ибо Он не сидит на своем небесном троне – нет, он здесь на земле, сражается; Ему тоже больно, Он тоже сталкивается с несправедливостью, тоже голодает, и Его распинают вместе с нами. Всю Страстную Неделю люди слышат, как Христос кричит от боли, и, конечно же, их сердца должны чувствовать сострадание».
Так размышлял отец Яннарос, с утра пораньше стоя на пороге церкви и слушая, как просыпается деревня; он живо ощущал эти двери, дома, потухшие дымовые трубы, узкие деревенские улочки, крики и ругательства мужчин, плач голодных детей – всё это, всё это отец Яннарос ощущал на себе, внутри себя – как биение вен в своей шее и висках, как свои раздувающиеся ноздри, как треск своих костей. Он был частью этих камней и этих людей; словно мифические кентавры – наполовину люди, наполовину кони – отец Яннарос ниже пояса уже был деревней Кастелло. Если горел какой дом, горел и он; если умирал какой ребенок, умирал и он; и когда в церкви он опускался на колени перед чудотворной иконой Богородицы Большеглазой, заступницы Кастелло, на коленях стоял не один отец Яннарос; он слышал, как за спиной его опускалась на колени вся деревня – каждый дом, каждая душа. «Я больше не Яннарос, - часто шутил он про себя, - я больше не Яннарос, я – Кастелло!»

Но когда отец Яннарос прислушался к просыпавшейся деревне, то услыхал, как на близлежащей маленькой деревенской площади заливается глашатай Кириакос; похоже, тот возвещал о чем-то важном, ибо захлопали двери, люди начали кричать, и деревня вдруг пришла в волнение. Старец навострил свои волосатые уши, и в нем забурлила кровь. Он одним махом выскочил на середину дороги. На мгновение голос глашатая смолк – слышны были только звуки хлопающих окон и дверей, женский визг да лай собаки – а затем раздался вновь:
- Эй, христиане, послушайте! В нашу деревню сегодня прибывает Богородица. Один монах, да падет на нас его благословение, везет с Афона Пояс Богородицы в серебряном ларце. Он остановится на деревенской площади. Поспешите – мужчины, женщины, дети – поспешите поклониться!
Отец Яннарос в бешенстве схватил себя за бороду, словно хотел ее вырвать; к его устам подступили проклятья, но он сглотнул их.
- Богородица, - пробормотал он, - прости меня, но боюсь я этих монахов. Богородица, это правда твой пояс?
Много лет назад, в Ватопедском монастыре на Святой Горе, он уже преклонялся этому поясу, сотканному из коричневой шерсти, расшитому золотыми нитями, измочаленными от старости. Богородица была женщиной бедной, как и Христос во дни Его на земле; откуда тогда у нее мог взяться такой дорогой пояс? В другой раз, в другом монастыре, ему показали детский череп в золотой шкатулке: «Это череп Святого Кирика», - сказал ему алтарник, который держал ключи от ризницы; несколько дней спустя, уже в другом монастыре, ему показали другую шкатулку, гораздо больше первой: «Это череп Святого Кирика», - сказал ему ризничий. «Но мне на днях показали детский череп этого же святого!» - не смог удержаться отец Яннарос.
- Э! - ответил монах, - так то его череп, когда он был ребенком.
Отцу Яннаросу были хорошо известны проделки монахов, и поэтому когда он склонился перед Святым Поясом в Ватопедском монастыре, он повернулся к ризничему, почтенному пузатому старцу, и спросил: «Прошу простить меня, святой отец, но вы искренне верите, что это подлинный Пояс Богородицы?» И лукавый монах улыбнулся: «Не стоит слишком глубоко копать, отец Яннарос, - ответил он, - даже если он и не подлинный, то станет таковым после пары чудес».
- Прости меня, Богородица, - снова пробормотал отец Яннарос, - но боюсь я этих монахов, не хочу я их видеть.
Глашатай умолк, чтобы перевести дух; отец Яннарос уже было сделал еще один шаг вперед, как голос раздался вновь; занеся ногу в воздух, навострив уши и дрожа всем телом, отец Яннарос прислушался:
- Слушайте, слушайте, христиане! Все те, кто болен, у кого есть дома больные, подходите! Святой монах, да падет на нас его благословение, получил от Богородицы благодать излечивать любую болезнь, вызванную хоть дьяволом, хоть змеиным укусом, хоть людским сглазом! – А затем, посмотрев на дорогу, он возбужденно закричал. – Вот он, вот он! Прибыл!
И действительно, из-за поворота верхом на сером ослике показался веселый толстый монах, голова его была непокрыта, и волосы его были собраны в пучок на затылке. По бокам ослика слева и справа свисало по большой корзине, полной еды и бутылок. А позади бежала стайка детишек с распухшими животами и тощими ногами, некоторые на костылях; они все бежали следом, дерясь между собой за право схватить несколько бобов или фасолин или червивый инжир, который монах доставал из своих широких карманов и с веселым смехом швырял по сторонам.
Кириакос подбежал и изо всех сил обнял тучное тело монаха, помогая тому спешиться в центре площади, где уже собрались мужчины и женщины, сбежавшиеся поцеловать толстую руку святого человека с горы Афон.
- Благословляю вас, дети мои, - сказал он низким певучим голосом. – Вас благословляет и Богородица. Несите всё, что можете подарить Деве: деньги, хлеб, вино, яйца, сыр, шерсть, масло – всё, что у вас есть – и подходите поклониться.
И глядя на несчастных кастеллианцев, размышлявших, что же у них есть в дар Деве, хитрец раскрыл свою рясу и вытащил длинный серебряный ларец, который он держал подмышкой; трижды перекрестившись, он высоко поднял ларец, показывая всем присутствующим, дабы те восхитились.
- На колени! – приказал он. – Здесь лежит святой пояс Девы Марии! Бегите в свои дома, несите всё, что можете, и подходите поклониться! И кстати, как вы тут обходитесь с мятежниками?
- Мы больше не в состоянии держаться, святой отец, мы измучены.
- Убивайте их! Убивайте! Вот что мне наказала передать вам Богородица, убивайте мятежников, ибо они не люди, а псы!
Народ разбрелся в поисках того, что бы найти для подношений; монах сел на каменную скамью, что стояла у кофейни, закрытой уже много месяцев – откуда владельцу было взять кофе, сахар, лукум, табак для наргиле? Усевшись, монах достал из-за пазухи синий в белую крапинку платок и принялся утирать пот. Он откашлялся, сплюнул, встал, взял из одной своей корзины неиспорченный инжир и стал его жевать; вытащил он и бутылку, сделав несколько глотков раки.
- Из какого теста священник вашей деревни? – вдруг спросил он Кириакоса, стоявшего рядом со скрещенными руками и любовавшегося монахом.
Тому прежде не доводилось видеть отшельника со Святой Горы, и сейчас он не мог наглядеться на это праведное потное тело с собранными в пучок волосами и широкими ступнями. Ноздри Кириакоса жадно раздувались, вдыхая священный афонский пот. Погруженный в этот экстаз, он не ответил на вопрос. Монах разозлился:
- Я спрашиваю тебя, из какого теста ваш священник? Я хочу знать.
Кириакос сглотнул комок; он посмотрел по сторонам, дабы убедиться, что его никто не слышит, после чего понизил голос:
- Что вам сказать, святой отец? Страх и ужас, дикий человек, ни с кем не ладит. Вечно с кислым лицом – что ни скажи или ни сделай, ему всё не нравится кроме того, о чем он сам говорит. Он будто держит Бога за бороду. Святой человек, но невыносимый. Остерегайтесь его, святой отец.
Монах почесал голову:
- Тогда мне лучше всего, - сказал он после некоторых раздумий, - не связываться с ним, быстро сделать свое дело и уехать.
Он облокотился о стену кофейни и вздохнул.
- Я устал, брат мой... Как твое имя?
- Кириакос, я – местный глашатай и отпускаю волосы, чтобы стать священником.
- Я устал, брат мой Кириакос. Святая Дева поручила мне тяжелую задачу. Уже три месяца скитаюсь я по городам и весям с Ее Святым Поясом. Посмотри на меня: от меня осталась практически кожа до кости, – сказал он, демонстрируя свой живот и двойной подбородок. Затем он перекрестился и закрыл глаза. – Я чуток вздремну, пока христиане не пришли на поклон. Кириакос, дитя мое, посматривай, чтобы никто не подходил к моим корзинам.
Кириакос припал к ногам монаха, не имея в себе сил оставить этого святого посланника Божьего. Но только он начал ощущать наполняющее его через глаза, ноздри и уши – ибо монах захрапел – блаженство, как в страхе вскочил. Перед ним, нахмурив брови, стоял отец Яннарос.
- Плохо ты готовишься к тому, чтобы стать священником, Кириакос, - сказал он гневно. – Зачем ты привел его в нашу деревню?
- Кто, я? – ответил несчастный Кириакос, - Он приехал по собственной воле, отец.
- А никто как твоя милость – его глашатай.
Отец Яннарос своим посохом ткнул монаха в толстые ноги.
- Эй, святой отец, мне нужно кое-что сказать тебе, просыпайся!
Монах отрыл свои яйцевидной формы глаза, увидел священника и понял, кто перед ним стоит.
- Отец, - сказал он, - я рад тебя видеть.
- Что тебе нужно в моей деревне?
- Меня прислала Пресвятая Дева, - ответил монах и показал серебряный ларец. – Я иду туда, куда Она меня ведет.
- А меня Пресвятая Дева прислала сказать тебе: уходи! Забирай свой ларец, корзины, осла, панацеи и уходи!
- Пресвятая Дева...
- Молчи! Не пятнай Святое имя Богоматери! Если бы тебя действительно прислала Пресвятая Дева, Она бы нагрузила тебя пшеницей, маслом и одеждами со Святой Горы – всем тем, что в изобилии у монахов, дабы ты раздал это Ее народу, оборванному, босому и умирающему от голода, а не пытался бы вырвать у них изо рта те немногочисленные крохи, что у них остались... Молчи, я говорю! Я тоже служил на Святой Горе, я узнал ваши тайны, лицемеры, бездельники, святотатцы!
Он схватил его за руку.
- И что за слова ты смеешь произносить, а? Убивайте! Убивайте! Это наказала тебе Дева? Для этого Ее Сын сегодня вошел в Иерусалим на распятие? Доколе ты будешь предавать Христа, Иуда!
Наклонившись над монахом и дрожа от ярости, он всё повторял ему:
- Иуда! Иуда!
Пока он говорил, вокруг уже начали собираться люди, молчаливые, босые, глаза их со страхом были устремлены на серебряный ларец, стоявший на подоконнике. Каждый держал в своей руке или в своей шапке луковицу, или горсть пшеницы, или клочок овечьей шерсти – всё, что у него нашлось в дар Богородице. Одна женщина, у которой не было ничего, сняла с головы платок; один старик принес древнюю монету, которую он как-то раз нашел, ковыряясь на своем поле.
Отец Яннарос повернулся, посмотрел на толпу, и сердце его защемило от боли.
- Дети мои, - сказал он, - поклонитесь Святому Поясу, - но монаху не давайте ни зернышка. Вы бедны, вы голодаете, ваши дети голодают, а Богородица не испытывает нужды в подношениях. Ей ли отбирать у вас? Упаси Бог! Она вам поможет! Почему Ее называют Матерью Христианства? Неужели Она бы смотрела, как Ее дети голодают и не протянула бы им в Своем сострадании кусок хлеба? И вот этот святой человек, который пришел в нашу деревню для того, чтобы наполнить свои корзины и уйти, увидел нашу бедность. Он посмотрел на голодных детей, бежавших за ним, и сердце его охватила боль. Разве он не верный слуга Девы? Разве не пребывает в его сердце Матерь Божья? Какая нужда ему в еде и благополучии? Много лет назад он отринул мирские блага и ушел на гору Афон, чтобы очиститься от греха. И теперь он ужаснулся нашим страданиям и принял решение – благослови его Господь – раздать нам всё, что он собрал по деревням, через которые он прошел на пути сюда. Всё, что есть в его корзинах!
Услышав эти слова, толпа радостно загудела, а женщины прослезились – они бросились к монаху, хватали его руку, целовали ее и рыдали. Монах побагровел, внутри него всё кипело, он проклинал этого чертова священника, который так ловко его обобрал. Но что ему было делать? Он стыдился, нет, не стыдился, а боялся отказать. Вокруг его ослика уже собрались дети, прыгая от радости. Они засовывали носы в его корзины, вдыхали запах инжира, и у них текли слюнки.
- Пусть выйдут двое разгрузить ослика, - распорядился отец Яннарос. – Несите корзины сюда, и этот святой человек, посланный нам Богом, всё вам раздаст. Но сначала поклонитесь Святому Поясу!
Он еще не успел закончить, как с ослика уже сняли корзины; женщины уже протягивали свои передники, мужчины – свои шапки и платки, а дети рылись в корзинах.
- Тихо... Тихо..., - приказал отец Яннарос, и лицо его засветилось счастьем, - Сначала помолитесь и поблагодарите Богородицу, приславшую вам этого святого человека с его корзинами!
Монах стоял как вкопанный, тяжело дыша и обливаясь потом, готовый взорваться в любую минуту; периодически он бросал на чертова священника ядовитые взгляды – ах, если бы он только мог схватить его за бороду и вырвать ее, волосок за волоском! На мгновение он приблизился и прошептал ему на ухо: «Ты угробил меня, святотатец», - после чего сплюнул, и его горячее дыхание опалило отцу Яннаросу виски.
Отец Яннарос улыбнулся:
- Да, ты прав, святой отец, - громко ответил он, дабы его услышали остальные, - нет большей радости, чем раздавать хлеб голодным. На сегодняшней вечерне я вознесу молитвы в твое имя. Кстати, как тебя зовут, святой отец?
Но монах лишь застонал от ярости, схватил серебряный ларец и рывком открыл его, явив на свет потрепанный Пояс из коричневой шерсти и золотых нитей:
- Преклонитесь! – сухо произнес он, будто желая сказать: «Пошли вон!»
Быстро, один за другим люди кланялись перед святой реликвией; они торопились, чувствуя позади себя корзины и с нетерпением ожидая окончания этой церемонии, дабы приступить к дележу пищи. Измученный и полный отвращения, монах рухнул на скамью; между ног ему поставили сначала первую корзину, затем вторую, а над ним стоял священник, сохраняя порядок; люди подходили один за другим, протягивая свои шапки, передники, сложенные в пригоршни руки, а монах запускал свои ручищи в корзину и вытаскивал оттуда свое добро, бормоча себе под нос проклятья.
- Будь ты проклят, чертов священник... Будь ты проклят..., - шептал он, раздавая свои богатства.
- Не так громко, дети мои! – сказал отец Яннарос, - Святой человек молится...
Каждый брал свою долю, целовал руку монаху и уходил, торопясь в свое убогое жилище.
- Как, должно быть, радуется Дева, - приговаривал отец Яннарос, - видя, как Ее народ разбирает корзины! Что скажешь, святой отец?
Но святой отец не мог больше этого выносить, он схватил корзины, вывалил их на камни и отвернулся, дабы не смотреть на то, как исчезает его добро. Толпа накинулась на эти две кучи и вмиг всё растащила. Монах поднял с земли фигу, в бешенстве ее надкусил и выплюнул.
- Кириакос, - приказал священник, - возьми корзины, погрузи их на ослика и помоги святому человеку сесть в седло. Он исполнил тут свой долг – да благословит его Господь – пусть теперь идет своим путем.
«Ах, если б можно было убить взглядом, - подумал монах, - я бы разорвал тебя на мелкие кусочки, мерзавец!»
Кириакос подвел ослика к скамье, снова изо всех сил обнял толстое тело монаха и водрузил его промеж двух пустых корзин.
- Счастливого пути, святой отец! – напутствовал его отец Яннарос. – Пиши нам письма!
Но монах весь кипел изнутри, он злобно пнул ослика своими ножищами и, не оглядываясь, пустился в путь. Выбравшись из деревни и достигнув полей, где его никто не мог увидеть, он обернулся и дважды плюнул в сторону деревни.
- Будь ты проклят, чертов священник, - сказал он в голос,- ты вырвал у меня сердце!

Довольный отец Яннарос возвращался в церковь, тихо напевая; он ощущал, что Богородица рядом с ним тоже довольно улыбается, ведь Святой Пояс явил чудо, накормив голодных. И какая разница, был это Ее пояс или нет? Уже много веков тысячи губ целовали его, тысячи глаз смотрели на него и рыдали, тысячи страдающих сердец замирали при его виде. Они наполнили его надеждой и болью и освятили его, и он стал подлинным Поясом Богородицы. «Душа человека обладает великой силой, - размышлял отец Яннарос на своем пути. – Она может взять клочок ткани и превратить его в знамя!»
Но едва он переступил порог церкви, как увидел, что во дворе на каменной скамье сидит бледный солдат, ожидая его. Отец Яннарос уже давно знал его и очень любил – это был тихий чувствительный юноша, вечно с блокнотом в кармане, а его голубые глаза светились теплотой и юностью. На прошлое Рождество он приходил исповедаться перед причастием; чистая душа, полная нежности и духовных исканий! Он был тогда студентом и влюбился в одну девушку; он видел ее в своих снах и страстно желал – это и был его главных грех, в котором он приходил исповедаться.
- Добро пожаловать, Леонидас! – сказал священник, протягивая ему руку. – Что случилось, сын мой? о чем печалишься?
- Я пришел поцеловать вам руку, отец, - ответил юноша, - только и всего.
- Тебя что-то беспокоит?
- Да, но это наверно юношеское, порыв ветра – кажется, так вы это назвали год назад, когда я пришел на исповедь – теплого ветра юности, раскрывающего на древе почки?
Отец Яннарос погладил светловолосую голову юноши.
- Порыв ветра, сын мой. Некогда этот ветер дул и надо мной, сегодня он дует над тобой, а завтра будет дуть над твоим сыном. Многие называют его ветром юности – я же зову его ветром Бога.
На мгновение он умолк:
- Я всё называю Богом, - добавил он и улыбнулся.
Юноша сглотнул комок; слова рвались с его губ, но он стыдился дать им волю. Отец Яннарос взял его за руку и склонился над ним:
- Леонидас, дитя мое, - сказал он, - открой мне свое сердце. Я слушаю.
Рука юноши задрожала в сильной ладони старца; он с трудом сдерживал слезы; слова, что уже готовы были сорваться с губ, обернулись всхлипом.
- Ну? – спросил священник и сжал его руку, дабы придать ему смелости.
- Я говорю правду, отец, ничего серьезного... просто у меня тяжело на сердце, оно испугано, будто предвидит какую-то большую беду. Со мною-то ничего, но, может, заболела девушка, которую я люблю? А, может, смерть нависла надо мной, над ней, не могу разобраться... Простите меня, отец, я пришел, чтобы облегчить душу. Мне уже легче, - сказал он и улыбнулся, но рука его, зажатая в ладони отца Яннароса, всё еще дрожала.
В ту ночь кастеллианцы собрались в церкви, чтобы посмотреть, как Иисус входит в Иерусалим верхом на ослике, и беднота спешила расстелить на земле перед Ним свою одежду. Дети с лавровыми ветвями в руках бежали за Ним, напевая, приветствуя Его, ибо они понимали – гораздо лучше, чем понимали это богатые, образованные, ученые – что этот скромный собрат, этот босой печальный человек есть Спаситель мира. «Се Жених грядет в полунощи»... В церкви было тепло, пахло свечами и ладаном; тускло освещенные иконы походили на призраки. Церковь была маленькой и тесной, но она вмещала Христову боль, людское зло и спасение мира. Эта церквушка была Иерусалимом, и отец Яннарос, держа ослика за уздечку, шел впереди и вводил Христа в святой город, которому суждено было убить Его. Уже слышались удары топора, рубящего дерево, из которого будет выстроган крест. Отец Яннарос слышал эти удары, будто сам был этим деревом, и чувствовал боль. Конечно, кастеллианцы тоже услышат эти звуки; смягчатся ли их лица, размышлял он, заболят ли их сердца за Бога, который идет ради них на распятие? И когда они покинут церковь, станут ли они смотреть на всех людей как на братьев? Протянут ли они руку мятежникам со словами: «Стыдно нам ссориться, братья, пойдемте же все за Христом, которому грозит опасность»?
Отец Яннарос пристально смотрел на них; ему очень хотелось увидеть улыбку, пусть и мимолетную, увидеть свет в их глазах, отблеск Христова присутствия. Он смотрел на них, смотрел, уже заканчивалась первая воскресная всенощная, но лица кастеллианцев не размягчались. Напрасно муки Господа стучались в их сердца – сердца их не открывались, и Христос оставался снаружи, не находя крова. Стыд и негодование обуяли отца Яннароса, и когда всенощная закончилась и кастеллианцы собрались уходить, он протянул руку и остановил их.
- Постойте, христиане, - воззвал он. – Я должен вам кое-что сказать.
Сельчане нахмурились. Стаматис и Барба Тассос, два деревенских старосты, которые стояли на входе в церковь, продавая свечки, повернулись друг к другу.
- Почему он не отпускает нас по домам? – сказал Стаматис Тассосу. – Я хочу спать. А ты?
- Пусть он мне нос отрежет, если я еще когда-либо появлюсь на его всенощной, - ответил Барба Тассос и громко зевнул. – Я больше не променяю свою постель на то, чтобы придти сюда и столько часов стоять, нет уж! Я всё это видел-перевидел, хватит!
Отец Яннарос встал посередине церкви:
- Послушайте, дети мои, - сказал он, - небо имеет семь ступеней, как и земля, но все они недостаточно велики, чтобы вместить Бога; но сердце человека способно Его вместить. Держите это в уме и не пораньте ничьего сердца, ибо внутри него пребывает Господь. Но вы же, кастеллианцы, увы, ничем иным не заняты, кроме как работой на сатану, убивая своих братьев. Доколе, проклятые? Вам не стыдно? Вам не жаль Господа, который сегодня входит в Иерусалим, чтобы быть распятым ради вас? И если вам не жаль Его, если вы не боитесь Его, может, вы и ада не боитесь? Гореть вам в нем, братоубийцы, гореть в смоле на веки-вечные.
- Скажи это мятежникам, отец! – раздался раздраженный голос.
- Скажи это своему сыну-мятежнику! – послышался другой голос.
- Ах, если б только мой голос могли услышать мятежники в горах и господа на равнине и весь мир, - вздохнул отец Яннарос. – Но моя паства мала, это всего лишь Кастелло, горстка камней, – с нею я и говорю!
Лица кастеллианцев оставались мрачными; отец Яннарос грозил и умолял напрасно. Бог, ад, веки-вечные – всё это казалось им таким далеким; их час еще не настал; когда он придет – посмотрим; в последнее время из-за мятежников у них были другие заботы; к отцу Яннаросу подошел первый старейшина деревни, старик Мандрас, и его хитрые гноящиеся глаза были полны ненависти.
- Слова твои мудры и святы, отец мой, но они в одно ухо влетают, а из другого вылетают. Наши умы и мысли сейчас заняты другим – уничтожить мятежников! Когда мы их уничтожим, отец, тогда и говори нам о Боге. Ты понял, отец Яннарос?
- Я понял, старый барыга, - гневно ответил отец Яннарос, - я понял, что всеми вами погоняет дьявол.
- А тобой, значит, погоняет Бог, - рассмеялся староста, - так о чем ты кукарекаешь?
- Об этом мы поговорим в другой жизни, - сказал отец Яннарос, грозя ему пальцем.
- Не сули журавля в небе, отец Яннарос, - возразил тот. – Мы обсудим это здесь, в Кастелло. И поскольку твой сын – предводитель мятежников, тебе лучше помалкивать – ради собственного же блага. Ты сам напросился – вот и получай.
Довольные, кастеллианцы закивали головами. Их староста, благослови его Бог, высказал то, о чем они сами думали да не смели сказать, и теперь им полегчало. Одни засмеялись, другие закашляли, третьи быстро-быстро заскользили к выходу; отец Яннарос остался в церкви один, с Христом, святыми и чудотворной Девой в иконостасе.
- Господи, Господи, - прошептал он, - они вновь распинают Тебя!



перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner