?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Наступил рассвет понедельника Страстной седьмицы; загремели ружья – люди с утра пораньше принялись за дело. Мятежники спускались, солдаты и кастеллианцы поднимались им навстречу, с ревом столкнулись они на горном склоне и начали яростно убивать и умирать. Отец Яннарос оставил Христа в церкви – какой прок был Ему от людей? – и побежал на гору, чтобы причастить умирающих и отнести раненых обратно в деревню.
Это был день Божьей радости: прохладное весеннее солнце, на горе расцвели первые колючки; этим утром пчелы также с утра пораньше принялись за работу, они жужжали вокруг цветущих колючек и свежего тимьяна, готовясь делать мед. Прилетели и стервятники – кружили в небе над людьми, усаживались на скалы и хрипло и нетерпеливо кричали людям поскорее превратиться в трупы, дабы стервятники могли налететь на них и тоже взяться за свое дело. Все Божьи создания уже проснулись и торопились.
И люди, словно прислушиваясь к стервятникам, яростно набросились друг на друга. В ход сначала шли ружья, затем штыки, а под конец уже ножи, кулаки и зубы. Тела с грохотом падали на камни; отец Яннарос метался от одного умирающего к другому, причащая их, закрывая им глаза, читая заупокойную. «Прости их, Господи, - бормотал он, - прости и убийц, и убитых, или же метни огонь и сожги нас всех, чтобы мы боле Тебя не позорили». К полудню отец Яннарос сжимал в своих руках тяжелораненого Леонидаса. Юноша умирал; он открыл глаза, посмотрел на священника, узнал его и попытался разомкнуть губы, желая что-то сказать, но кровь хлынула у него изо рта, и глаза его померкли. Подбежал другой солдат, опустился перед ним на колени и обыскал труп; вытащив из кармана умершего тетрадь, он сунул ее за пазуху.
- Он просил меня передать это школьному учителю, - сказал солдат отцу Яннаросу, взиравшему на все это с изумлением. – Он предчувствовал свою смерть.
Солдат склонился над трупом, поцеловал его, а затем схватил своё ружьё и с криком устремился вверх по склону.Солдат Васос взял в плен мятежника; он ударил его в спину ножом и сбил с ног; вместе они покатились по земле, отчаянно борясь, а затем Васос снял у себя с пояса ремень и связал пленному руки. Мятежники взобрались обратно на гору, солдаты спустились в казарму, бой окончился – на сегодня дело было сделано.
Обезумевший от увиденной крови и пережитого страха, Васос осыпал связанного мятежника проклятиями, плевал в него и яростно колотил его ружейным прикладом, пока они спускались с горы. Благодатная тень пала на землю; день выдался знойным, и теперь земля, почуяв прохладу, вздохнула с облегчением. Из раны мятежника струилась кровь, он потерял ботинок, начала кровоточить и его раненая нога. Устав колотить прикладом, Васос схватил пленного за руку и толкнул его на землю. Солдаты ушли вперед, и, по всей видимости, уже подходили к казарме.
- Я немного отдохну, - сказал он. – Сиди тут и не шевелись. Не шевелись, несчастный, а то я тебя убью.
Он опустился на колени за валуном, вытащил из своего ранца кусок черствого хлеба и начал медленно жевать – ему хотелось есть. Затем он поднес к губам флягу с водой – ему хотелось пить. Мятежник с мольбой уставился на флягу - до этого он не издавал ни звука, но больше не в силах был молчать.
- Если ты человек, - сказал он, - дай глотнуть и мне. Я весь горю.
Васос посмотрел на него, словно впервые увидел: безусый юнец, неказистый, с вытянутой как у шакала мордой и маленькими глазками, полными ужаса. Васос поглядел на его связанные руки, что были все в мозолях, на пустые патронташи, скрещенные на его груди – пленный, видимо, израсходовал все свои пули; ружье его еще прежде отнял Васос и повесил себе на плечо рядом со своим собственным.
- Если ты человек, - повторил юноша, - дай глотнуть и мне, всего один глоток. Я горю.
Васос рассмеялся: - Предатель, ты продал Грецию, а теперь просишь у меня воды? Заткнись!
Он закупорил флягу и со смехом потряс ею перед лицом умирающего от жажды человека.
- У тебя что, нет матери? – всхлипнул тот, - нет братьев-сестер? Ты что, не человек?
- Молчать! Я-то человек, но ты – пес! - он схватил камень и швырнул его пленному. – Вот тебе кость, лижи ее!
Раненый скрипнул зубами, ничего не ответив.
Васос прислонился к валуну и снял ботинки, чтобы охладить свои пылающие ноги; он глянул вниз на деревню: из домов неслись крики и плач – там оплакивали убитых. Солнце село уже несколько часов назад, гора стала лиловой, промеж двух скал ярко сияла первая вечерняя звезда.
Васос повернулся к пленному и пнул его своей босой ногой; глаза его смеялись – он придумал себе забаву.
- А ну, полай, большевик, - сказал он. – Ты же пес? Вот и полай, и я дам тебе глоток воды.
Юноша вздрогнул, вытаращив глаза и уставившись на смеющегося солдата.
- Эй, давай, гавкай, гавкай! – закричал Васос.
У юноши перехватило дыхание; он снова почувствовал нож в спине, и его захлестнула боль, а Васос со смехом продолжал:
- Гав-гав! Вот фляга, гав-гав! Гавкай, недоумок!
- Мне стыдно… - пробормотал парень.
- Тогда подыхай! У тебя есть мать?
Юноша содрогнулся, глаза его потускнели; он вытянул шею, глядя вдаль – бог знает куда, наверно в сторону своей деревни. И тогда он начал лаять – это был лай побиваемой собаки, дикий, полный боли. Он всё лаял и лаял, не останавливаясь, – звуки эхом отражались от скал, – и ему ответили собаки из деревни внизу; поднялся вой.
Сердце Васоса сжалось, смех его затих; никогда прежде он не слышал такого лая, такой боли. Он бросился вперед и зажал ладонью рот пленного.
- Прекрати, недоумок, - зашипел он. - Замолчи!
Он схватил свою флягу и сунул ее пленному промеж пересохших губ.
- Пей!
Раненый жадно закусил горлышко; он пил, и пил и возвращался к жизни, но слезы его всё бежали.
- Хватит! – солдат вырвал флягу из его зубов; он смотрел на своего пленника и на мгновение был тронут его видом.
- Я опозорил тебя, да? – спросил он участливо.
- У моей матери нет другого ребенка, - ответил юноша.
Они оба смолкли; Васос ощутил странную тяжесть на сердце
. - Кто ты? – спросил он. – Твои руки все в мозолях. Кем ты работаешь?
- Я рабочий.
- И зачем ты взялся за оружие? Чем Греция провинилась перед тобой? – говорил Васос, снова наливаясь гневом. – Что ты имеешь против своей страны, против религии? Почему? Почему? – кричал он в лицо пленному.
- Я работал, - ответил юноша. – Я работал и голодал; голодала и моя мать, старая женщина. Такая несправедливость душила меня, и однажды на заводе я возвысил голос. «Справедливости! Справедливости! – кричал я. – Доколе еще мы будем работать впроголодь?» И все – начальство, даже остальные рабочие – набросились на меня и вышвырнули на улицу. Тогда и я сжал кулаки и ушел в горы, ибо здесь, как я слышал, сражаются за справедливость.
- Ну и нашел ты в горах справедливость, идиот?
- Нет, товарищ, пока нет. Но я нашел надежду.
- Какую-такую надежду?
- Что справедливость однажды наступит. Но самой ей не прийти, у нее нет ног; мы поднимем ее и на своих плечах принесем сюда.
Васос опустил голову, погрузившись в раздумья; он вспомнил дом и четырех своих незамужних сестер. Долгие годы он работал плотником, чтобы скопить немного денег и выдать их замуж. Он всё работал и работал, а чего он добился? Скудного заработка хватало лишь на еду, не более. А сестер было четверо, они смотрели ему в глаза с горечью и осуждением. Старшая, Аристея, уже увяла; груди ее обвисли, напрасно ожидая все эти годы, что их кто-то приласкает; над верхней губой ее разрослись волосы, она мучалась головными болями и бессонницей и стала раздражительной и нервной. Часто она начинала беспричинно плакать, с криками падала наземь. Их отец рано умер, не успев выдать ее замуж, а Васос был тогда еще мальчишкой, работал в столярной мастерской, торопясь поскорее выбраться из подмастерьев, чтобы получать больше и накопить ей на приданое, но у него ничего не вышло, и Аристея теперь проклинала его; она называла его бесчувственным неумехой, бросалась на него и царапала своими ногтями, а затем разражалась рыданиями. Вторая сестра, Каллироя, целыми днями сидела за ткацким станком, готовя себе приданое; она тоже увяла, щеки ее запали, у нее тоже отрастали усы. На закате она выходила на порог, нарядная и напудренная, но никто и головы не поворачивал в ее сторону, поэтому она забивалась обратно в дом, молча садилась за свой станок и ткала свое приданое. Третья, Тасула, была умной и кокетливой; груди ее стояли, глаза никогда ничего не упускали, и она без смущения глядела на мужчин. Она часто выходила гулять со своими подругами и положила глаз на Аристидиса, простодушного лавочника, и потому прохаживалась перед его магазинчиком, покачивая бедрами. «За нее я не беспокоюсь, - думал Васос, - она не будет сидеть и ждать своего счастья. Нет, она с мечом в руках завоюет себе мужчину. А четвертая, Дросула, еще мала, всё еще ходит в школу; говорит, что хочет стать учительницей. За нее я тоже не беспокоюсь, я думаю о старших. Я должен накопить денег, чтобы выдать их замуж и снять со своей шеи эту тяжесть. Я должен, должен! Чтобы я тоже мог жениться на той, которую люблю, пока не потерял ее. Но как я могу жениться, Господи, как я могу жениться, если сначала не выдам замуж этих четверых?»
Он вздохнул, поглядел на связанного мятежника; тот сидел, опустив голову и погрузившись в раздумья.
Васос хотел его пнуть, оскорбить, плюнуть в него, дабы успокоиться, но передумал; его сердце как будто смягчилось.
- Эх, бедолага, - сказал он, - ты погряз в бедности, как и я; ты тоже сражаешься, несчастный, и не знаешь, кого винить, но, думаешь, я знаю? Бог дал бедным глаза только лишь для красоты.
- Но я начинаю видеть, товарищ, - ответил юноша, - я пока не всё могу четко различить, но я начинаю видеть. Скоро и ты увидишь. Как тебя зовут?
- Васос, плотник из Самоса.
- Яннис. Я из Волоса.
- У тебя есть сёстры?
- Нет, слава Богу. Я единственный сын и единственный ребенок, мой отец умер от пьянства, а мать работала прачкой, чтоб меня прокормить. Она стирала в богатых домах, а теперь тело ее окостенело – она не в состоянии пошевельнуться. Каждый день она просит родственников написать мне, и моё сердце разрывается, когда я читаю ее письма. «Терпение, матушка, терпение, - всё повторяю я ей, - я думаю о тебе каждый миг и скоро вернусь», – он вздохнул.
- Но когда? – продолжал он, - когда? Возможно, я больше не увижу ее. Вот, например, сегодня я был на волосок от смерти, ты чуть не убил меня, Васос.
Солдат покраснел; он хотел ответить, но что он мог сказать? Какие найти слова? Разум его пришел в смущение; он видел мать юноши, старую и парализованную; он видел четырех своих незамужних сестер; он видел две пары мозолистых рук, съеденных трудом, не приносящим денег; он застонал, им овладела дикая ярость, и едва сознавая, что делает, он вскочил, натянул свои ботинки, склонился над пленником и развязал ему руки.
- Ступай к дьяволу, - закричал он. – Пошел!
- Я свободен?
- Ступай, говорю тебе!
Лицо молодого человека засияло; он протянул солдату руку:
- Васос, брат мой…
Но тот не дал ему закончить:
- Пошел, тебе говорю! – прорычал он, будто торопясь его прогнать, пока не передумал.
- Ты отдашь мне ружье? – спросил юноша.
Васос колебался; юноша ждал, в нетерпении протянув руку.
- Ну? – повторил он.
- Забирай!
Юноша схватил ружье, повесил на плечо, повернулся и зашагал в сторону горы.
Васос смотрел, как тот, согнувшись, тяжело дыша, поднимается на гору, - было видно, что ему больно, что спина его в крови.
- Постой! – крикнул Васос, вытащил из своего ранца бинт и направился к раненому; снял с него китель, затем рубашку и перевязал рану.
- Теперь ступай, - сказал он, - но поспеши, пока мной вновь не овладел дьявол.

Наступила ночь, снова разделив людей; вдалеке слышался лай шакалов.
Измученный отец Яннарос рухнул на каменную скамью у церкви; его сердце, губы и разум были полны яда.
«Господи, - пробормотал он, - я больше не могу; истинно говорю Тебе, я не могу! Многие месяцы я взываю к Тебе – почему Ты мне не отвечаешь? Тебе достаточно лишь протянуть над ними Твою длань, и они усмирятся, так почему Ты бездействуешь? Всё, что происходит в этом мире, происходит потому, что Ты этого желаешь; так почему ты желаешь нашего истребления?»
Но никто не отвечал на вопросы отца Яннароса. Тишина, спокойствие, изредка лишь вздохи и плач доносились из домов погибших; да еще слышался лай шакалов, что пожирали убитых. Отец Яннарос поднял глаза к небу; тихо и пристально он всматривался в звезды. Небесный Иордан – Млечный путь – словно бы катил свои воды от одного края неба до другого. «Вот настоящий Пояс Богородицы, - подумал он, - ласковый и безмолвный. Ах, если б только этот пояс спустился на землю и охватил ее!»
Всю ночь отец Яннарос не мог сомкнуть глаз, продолжая задавать Богу вопросы и ожидая ответа, пока не наступил рассвет, и в его дверь не постучала старуха. «Вставай, отец, - запричитала она, - Вставай! Сын Барбы Тасоса при смерти, поспеши его причастить».
Тот вчера был ранен на горе, и отец Яннарос попросил двух сельчан отнести его в деревню. Он любил этого юношу, потому что тот был красивым немногословным парнем, чье сердце глубоко сострадало бедным; не раз он втихомолку выкрадывал из отцовского дома хлеб и раздавал его голодным. Его звали Сократис, и он часто приходил в келью отца Яннароса учиться рисовать; ему хотелось сбежать от отцовских окриков, из деревни, в которой он задыхался. Постепенно он научился обращаться с кистью, и вскоре уже писал святых, или красивых девушек, которых видел в своих снах – ибо единственные девушки, каких он видел наяву, были иссушены работой и нищетой.
Мать сидела подле сына, чье тяжелое дыхание теперь стало хриплым – он умирал. Она не плакала; она привыкла к смерти, ей уже доводилось видеть смерть других своих детей, племянников и братьев. Смерть была частой гостьей в ее доме, другом семьи; смерть приходила, выбирала, забирала того, кого хотела, и уходила, а через некоторое время возвращалась вновь. И старая женщина смотрела, как они один за другим уходят, и как ее дом постепенно пустеет; скрестив руки, она ждала своей очереди. «Забери меня, - обратилась она как-то раз к смерти, - но не отнимай у меня Сократиса». Она не знала, что смерть глуха и не слышит ее.
Теперь она сидела и смотрела, как уходит ее сын, держа в руках платок и отгоняя мух. Она наклонилась над ним и разговаривала с ним; она говорила ему, что на горе уже полегло великое множество, что ему не нужно беспокоиться, что отец Яннарос скоро придет его причастить. Она даже наставляла его, что передать почившим односельчанам, ибо он спустится в Аид, и его там обступят с расспросами. И старуха принялась напоминать ему, кто из деревенских женился, сколько детей у них уродилось, как овцы и козы в этом годы отправились к дьяволу, шерстинки не осталось – их сожрали краснобереточники, чтоб им пусто было. И что старый Мандрас продал дом Пелагеи, потому что бедняжка задолжала ему денег, и теперь несчастная жила на улице. «Но не говори им, что она приходила к нам и упала твоему отцу в ноги, умоляя его пустить ее спать в конюшню, а твой отец пнул ее ногой и выгнал прочь. Не говори им этого, мой мальчик».
Умирающий теперь задыхался; глаза его были открыты, но начали стекленеть; он уже ничего не видел. Ничего не видел, не слышал, но мать продолжала говорить, склонившись над ним, дабы он знал, что сказать усопшим односельчанам, которые вечером обступят его со множеством вопросов.
В эту минуту появился отец Яннарос, и старуха умолкла; она забилась в угол и, скрестив руки, смотрела, время от времени вытирая краем рукава свой длинный хлюпающий нос. Отец Яннарос начал было причащать несчастного парня, но у того шея заходила ходуном, и тело и кровь Христовы, смешавшись с кровью самого Сократиса, хлынули изо рта раненого. Священник встал над ним и принялся читать похоронный псалом: «О свышнем мире, и о спасении душ наших, Господу помолимся. Упокой, Господи, душу раба Твоего…»
Отец Яннарос тоже привык к смерти; глаза его оставались сухими и голос не дрожал, но он не мог простить Смерти, что она выбирает молодых. Когда мать увидела, что всё закончилось, она перекрестилась, поцеловала священнику руку и снова уселась рядом со своим сыном. Ее ноздри вдруг учуяли запах еды с кухни. «Они, видимо, нашли грибы, - подумала она, - и сейчас их жарят; пойду-ка посмотрю». Она встала и пошла на кухню; Стелла, ее старшая дочь, действительно жарила грибы; старуха взяла пригоршню, отрезала себе кусок хлеба и поспешила обратно к своему сыну. Она проголодалась и теперь, усевшись рядом с телом, начала медленно жевать.
Когда хриплое дыхание, наконец, оборвалось, отец Яннарос наклонился и положил свою руку юноше на сердце; оно больше не билось. Он выпрямился и сказал:
- Скончался.
Поплевав себе на два пальца, мать преклонила колени, коснулась земли, затем встала и закрыла мертвому юноше глаза. Вошла его старшая сестра; она взяла камешек, выцарапала на нем три греческие буквы I.X.N., означающие «Иисус Христос побеждает», и засунула его брату в кулак.
- Прощай, - сказала она, - прощай, мой Сократис, передавай привет мертвым.
- До скорой встречи, мой мальчик! – громко закричала теперь старуха и вытерла свои глаза.
Был уже вечер, когда усталый отец Яннарос возвращался с кладбища; еще один юноша похоронен, снова превращаясь в землю и воду. Его отец, Барба Тасос, богатый староста, пожалел выставить перед родственниками и друзьями своего сына, присутствовавшими на похоронах, бутылку вина и хлеб с маслинами, как того требует обычай. «Мало того, что я лишился сына, – сказал он в ответ на упреки жены, - нужно еще переводить вино, хлеб и маслины? С меня хватит и одного горя».
Сегодня опять всё нутро отца Яннароса наполнилось смертью. Ночи этой Страстной недели он проводил, ступая рядом с Христом и всякий раз подводя Его на шаг ближе к могиле, а днем он провожал туда же людей. «О, если б я только мог прилечь и тоже закрыть глаза, - думал он по дороге домой. – Если б я только мог снять со своей души людские заботы, как мы снимаем запачканную рубаху! Беспокоиться лишь о своем теле, этом старом ослике по имени отец Яннарос, – откормить его, дабы у бедолаги хватило сил таскать мою душу. Но благословенная душа тяжела, очень тяжела, и ослику не под силу нести эту ношу, он ее наверняка сбросит. Будь осторожен, отец Яннарос, - помедленнее!»
Так он шел, разговаривая сам с собой. Все двери в деревне были заперты, повсюду царила глубокая гнетущая тишина; люди устали плакать и затихли. Из казармы раздался звук горна; солнце садилось, гора окрасилась в синий цвет, но звезды еще не появились. С вершины горы подул прохладный ветерок, и отец Яннарос на миг обрадовался, почувствовав его на своем потном лбу.
Но, уже подходя к своему дому, он резко остановился: посреди дороги ничком лежал маленький мальчик, иссохший от голода, с распухшим бледно-зеленым животом; он рылся в земле, поедая ее. Священник застыл в ужасе, глаза его наполнились слезами; он наклонился над мальчиком и взял его за руку.
- Дитя моё, встань, - сказал он. – Ты голоден?
- Нет, я поел.
- И что ты ел?
Мальчик вытянул и показал свою ладошку:
- Землю.
Кровь бросилась в лицо отцу Яннаросу, он сдавленно застонал, будто нож вошел в его тело.
«Этот мир мерзок, - подумал он, - мерзок и несправедлив. Господи, как Ты можешь держать его в Своих руках вместо того, чтобы отшвырнуть и разбить на тысячу кусков? чтобы он снова стал грязью, из которой бы Ты слепил новый, лучший мир! Разве Ты не милосерден, разве Ты не всемогущ? Разве ты не видишь, что этот ребенок голодает и ест землю?»
Он склонил голову, устыдившись своей вспышки, и продолжил путь.
- Нет, Господи, это не твоя вина, - пробормотал он, - это я виноват, мы все виноваты в том, что этот ребенок ест землю.
С болью в сердце он вспомнил, как некогда ездил в Константинополь поклониться новому патриарху; один его старый друг раввин пригласил его в свой дом – если только христианский священник не сочтет это грехом; это был еврейский Новый Год, и несколько актеров-евреев должны были разыграть короткую пьесу, посвященную великому празднику. Раввин сидел рядом с отцом Яннаросом и переводил; и из всего того, что отец Яннарос увидел и услышал, некоторые фразы кинжалами врезались ему в память, и с тех пор она кровоточила. Сцену воздвигли в спальне раввина; раздвинулся занавес, и на сцене появился бледный скелетоподобный мужчина, ведущий за руку ребенка. Из-за занавеса доносились песни и смех – праздничные столы уже были накрыты, и люди ели, пили и веселились. Несколько богатых пузанов, сидевших в глубине сцены, поднялись на ноги. «Столы накрыты, - сказали они. – Идемте же пировать!»
Они ушли, и бледный мужчина с ребенком остались одни.
- Папочка, пошли домой, - взмолился ребенок.
- Зачем, дитя моё? Что нам там делать?
- Я голоден, пошли домой и поедим!
- Ладно, ладно… но послушай, Давидик, дома совсем нечего есть.
- Даже кусочка хлеба?
- Ни крошки, Давидик.
Ребенок умолк. Отец погладил его по голове и наклонился над ним:
- Давидик, дитя моё, ты знаешь, какой сегодня праздник?
- Да.
- Тогда скажи мне, Давидик, что мы сегодня делали?
- Мы молились, отец.
- Да, и что сделал Бог, да будет благословенно Его имя?
- Он простил нам наши грехи.
- И раз Бог простил нам наши грехи, мы должны радоваться – а, Давидик?
Ребенок промолчал.
- Давидик, мальчик мой, в прошлом году, когда еще была жива твоя мама, мы пели за столом одну песенку; это была какая-то новая мелодия – ты ее помнишь?
- Нет.
- Я тебе ее сейчас напомню – но и ты пой вместе со мною.
И мужчина начал петь тоскливым голосом грустную, полную отчаяния песнь, разрывающую сердце. Ребенок запел вместе с ним и заплакал.

Отец Яннарос с негодованием протер свои глаза. Он посмотрел вокруг, дабы убедиться, что его никто не видит. Он сдерживался, но даже спустя все эти годы та мелодия по-прежнему разрывала ему сердце. Будто трескалась тонкая корка, покрывающая человеческие внутренности, – созданная из повседневных забот и удобного людского малодушия, – и эта скорбная мелодия вырывалась, свободная и неудержимая. Она высвобождала все страхи, плавающие в темных уголках его существа – страхи, что не смели высовываться на свет, и отец Яннарос смотрел на своё нутро, на нутро всего мира с содроганием.
Он вернулся к ребенку и снова взял его за руку.
- Пошли, дитя моё, - сказал он. – Дома у меня есть кусок хлеба, я отдам его тебе.
Ребенок дернулся, пытаясь вытащить свою руку из руки священника.
- Я не голоден, сказал же тебе, я поел, – и захныкал.
Отец Яннарос в гневе повернулся к церкви.
- Я иду проклясть, – воскликнул он, – проклясть этот мир перед лицом Господа!
Отец Яннарос вошел в свой дом, примыкавший к церкви. Это был даже не дом, а келья наподобие той, что у него была на горе Афон; стол, два табурета, узкая койка, а над нею на стене икона святого Константина. Он сам написал святого таким, как на иконах, что держали в руках огнеходцы, когда ступали по раскаленным углям в той благословенной деревне у Черного моря. На этой иконе святой изображен был не в царской короне или в красном облачении; его короной были языки пламени, сам он был бос; он вскидывал ноги в воздух, танцуя на горящих углях.
«Святой Константин был огнеходцем, - отвечал отец Яннарос всем недоумевающим. – Каждый святой есть огнеходец, как и каждый честный человек в этом аду, который зовется жизнью».
Но главным украшением в келье была другая икона, стоявшая на столе рядом с Евангелием, – Второе Пришествие, – изящно вырезанная из дерева. Ее подарил отцу Яннаросу для спасения его души отец Арсениос, знаменитый резчик по дереву из скита святой Анны на горе Афон. Отец Яннарос каждый день неустанно склонялся над ней, вглядывался, погруженный в думы. Сердце его раздувалось, потрясенное, и кто-то внутри него кричал: «Нет! Нет!» Отец Яннарос никогда не мог понять, чей это голос и почему он кричит.
В центре иконы был изображен Христос, суровый Судия, руки Его были вытянуты – правая вздымалась в благословлении, а другая, со сжатым кулаком, угрожала. Справа от Него сидели праведники, тысячи тех, кто уже вошел в Рай; они смеялись. Слева – грешники, тоже тысячи; они рыдали, и какой ужас застыл на их лицах! Как искривились их рты от горестных стенаний! У ног Христа простерлась Дева Мария, голова ее была приподнята, вытянутая рука указывала на грешников, а полуоткрытый рот будто бы взывал: «Милосердие, Сын мой, милосердие!»
Отец Яннарос склонился в молитве перед Вторым Пришествием, и, глядя сегодня на Деву и слыша ее крик, он вдруг воскликнул:
- Господи, возможно ли, что крик Девы Марии в действительности есть крик человеческого сердца?
Он рухнул на койку; ему не хотелось разлучаться с иконой – он поставил ее себе на колени и закрыл глаза. Он сейчас не хотел спать, хоть и дошел уже до полного изнеможения; он закрыл глаза, чтобы явился ему дорогой отец Арсениос, и за закрытыми веками вновь вспыхнул бы свет благословенного дня их первой встречи.
Однажды солнечным зимним днем отец Яннарос с узелком на плече проходил мимо заросшего зеленью, живописного скита святой Анны. Промеж блестящих темно-зеленых листьев апельсиновых деревьев горели багряно-красные плоды, снаружи объятые пламенем, а внутри полные меда. «Вот на что похожа Воля Божия, - подумалось ему, и глаза его наполнились слезами, - на апельсиновое дерево, с плодами полными огня и меда!» Какая это была радость, какое благоухание, какое умиротворение! И промеж изобильных апельсиновых деревьев – пустынное море, искрящееся, сине-зеленое.
Он продолжил путь и, добравшись до первой кельи, вошел внутрь. Четыре голые белые стены, с потолочной балки свисал пучок айвы; фрукты уже начали гнить, и вся келья благоухала айвой и кипарисовым деревом. На табурете сидел бледный истощенный монах, вырезая на куске дерева, что лежал у него на коленях. Его грудь, лицо, душа были приклеены к этой деревяшке; весь мир погрузился в хаос, и всё, что осталось в этом Божьем Ковчеге, был этот монах и этот кусок дерева, словно Господь наказал ему переделать мир.
Какая нежность была на его лице, когда он с трепетом склонялся над своей работой; отец Яннарос сделал шаг вперед, взглянул монаху через плечо и едва сдержал крик от увиденного. Что это было за чудо, какое мастерство, какое терпение, какая уверенность! На кипарисовом дереве было вырезано Второе Пришествие – словно дышащее жизнью – со множеством лиц; одни были полны ужаса, другие – блаженства. В центре – Христос, у ног Его – Богородица, и два ангела слева и справа возвещали своими трубами о Воскрешении… «Благословен ты, отче!» - громко поприветствовал его отец Яннарос, но монах, погруженный в свои творческие усилия, не услышал.

Отец Яннарос открыл глаза: стояла ночь; стеклянная лампадка, горевшая перед иконой святого Константина, отбрасывала слабый отблеск на продолговатую келью, на Второе Пришествие, по-прежнему покоящееся у него на коленях, на золотисто-желтую айву, свисавшую с балки. Тишина – деревня уже спала; из узкого окошка было видно мягкое сияние свежепобеленного церковного купола, клочок неба, и на нем – две мерцающие звезды.
Отец Яннарос снова закрыл глаза; он вернулся на гору Афон, в келью отца Арсениоса.
Какие спокойные, умиротворенные беседы они вели; сколько дней, пролетевших подобно молнии, провели вместе! Именно так и должны проходить дни, часы, века в Раю. Тянулись часы, а две эти души прогуливались пред ликом Господа, словно воркующие голуби.
«Отец Арсениос, как ты можешь так жить? Как ты выдерживаешь одиночество? - спросил однажды отец Яннарос, глядя из апельсиновой рощи на море и испытывая желание уйти. – Ты много лет прожил в одиночестве?»
«Отец Яннарос, с тех пор, как мне исполнилось двадцать, я укрылся в этой келье, - ответил тот, - словно шелкопряд в коконе. Вот, - сказал он, указывая на свою келью, - вот мой кокон».
«И он достаточно вместителен для тебя?»
«Да, ведь в нем есть окошко, откуда мне видно небо».
С наступлением ночи отец Арсениос вдохновенно брался за свои тонкие инструменты и начинал, безмолвно склонившись над кипарисовым деревом, вырезать божественные видения – пока они не померкли.
Однажды вечером с каким-то посланием пришел молодой монах из монастыря Великой Лавры. Они сидели и беседовали и вдруг услышали, как за их спинами кто-то вздыхает; отец Яннарос обернулся и увидел, как молодой монах, сжавшись, зачарованно прислушивается к их словам.
«Зачем ты нас слушаешь? – спросил его отец Яннарос. – Что ты из всего этого понимаешь?»
«Ничего, - ответил монашек, - но лишь об одном я молю Господа: дозволить мне вечно слушать ваши беседы. Это было бы настоящим Раем».
У отца Яннароса перехватило дыхание. Им вдруг овладело желание уйти – взять с собой Господа и уйти! Здесь в Кастелло душа его хирела; каждый день из нее выдергивали по перышку. Он сражался с людьми, он взывал с церковного амвона, с узких улочек, взывал отовсюду, где видел людей; он взывал уже много лет, и чего он добился? Разве зло прекратилось? Разве его стало меньше? Разве люди побросали ружья и перестали убивать? Разве хоть один, хотя бы один человек, стал лучше? Хотя бы одна женщина, один мужчина? Нет, никто. Уйти, уйти, взять с собой Господа и уйти!
Он уйдет и разыщет Арсениоса. Жив ли тот еще, по-прежнему ли вырезает в дереве свою душу? Построить рядом с ним келью, кокон и для себя тоже, уединиться, и смотреть из своего окошка не на апельсиновые рощи или море, а на клочок неба. И изредка приходить в келью к отцу Арсениосу поговорить о тех святых слезах, что текут из глаз отшельников… Он был его единственным другом, единственной чистой и безмятежной совестью, что встречал он на горе Афон. Сколько раз здесь, в этом аду, в Кастелло, Арсениос вспоминался священнику и утешал его душу.
«Пока на земле есть такие души, - подумал он, - мир будет стоять и не рухнет. Отец Арсениос – это колонна, что держит мир над бездной».
Он сидел в своей келье с закрытыми веками, положив руки на резную икону, думая о своем друге и видя перед собой гору Афон, подобную старой священной фреске, изъеденной временем и сыростью, когда пришел сон и овладел им. И приснилось ему, что зазвучала труба Второго Пришествия, земля затряслась и вздыбилась, и из глубин ее выползи мертвые, бессчетные тысячи мертвых, подобно улиткам, вылезающим из земли после дождя, все покрытые грязью. На солнце они обсыхали, кости их укреплялись и обрастали плотью, в пустых глазницах появлялись глаза, в их ртах вырастали острые зубы, и тела их вновь обретали душу. И все они с кряхтением подпрыгивали и вставали – одни справа, другие слева – подле Христа, который восседал между небом и землей на голубой, расшитой золотом подушке, а в ногах Его простерлась молящаяся Богородица.
Христос повернулся направо и улыбнулся; тут же настежь распахнулись огромные изумрудные врата Рая, и розоволикие ангелы с небесно-голубыми крыльями объяли праведных и, напевая, повели их по тропам, обсаженным цветами, к дому Господа. Затем Христос повернулся налево и нахмурил брови; раздался скорбный плач, и несметные полчища демонов, хвостатых и рогатых, огненными копьями начали пронзать грешников, словно насаживая осьминогов, чтобы швырнуть их в ад. Богородица услышала этот вопль, Она обернулась, сердце Ее наполнилось болью.
«Дети мои, - воскликнула она, - не плачьте, не кричите; Сын мой не только справедлив, Он еще и милосерден, не бойтесь!»
И Христос улыбнулся:
«Дети мои, - сказал Он, - я лишь хотел вас напугать; вперед, у Бога великое сердце, оно способно вместить и праведников, и грешников – входите же все в Рай!»
Демоны в изумлении остановились, копья выпали из их рук, и они зарыдали.
«А мы, Господи, - выли они, - что теперь станет с нами?»
Христос посмотрел на них с состраданием, и в этот миг у них отвалились рога и хвосты, их лица стали безмятежными, а на спинах начали отрастать волнистые голубые крылья.
 «Входите и вы в Дом Божий, - сказал им Христос. – Второе Пришествие означает не справедливость – оно означает милосердие».
И при этих Его словах показалось, будто пошёл мелкий дождь, и всё – праведники и грешники, рай, ад и Христос – исчезло.
Отец Яннарос издал громкий крик и вскочил на ноги.
- О, Боже мой, - пробормотал он и перекрестился, - какие двери открываются нам во сне, какие крылья нам даются! Господи, мы пропали, если Ты и наши сны записываешь в Свои книги!
Пробудились голоса ночи; в тишине издалека доносился лай шакалов, приближающихся к Кастелло…
- Настала ночь, - пробормотал отец Яннарос, - и началась ночная бойня; сейчас звери – птицы, мыши, гусеницы, шакалы – ринутся друг на друга, и станут убивать или спариваться… Господи, что за мир Ты сотворил? Я не понимаю.
Он вдруг одним махом подскочил к двери и внимательно прислушался; ему показалось, что во тьме, позади церкви кто-то тяжко хрипит.


перевод: kapetan_zorbas

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
ext_1621391
Feb. 19th, 2013 01:40 pm (UTC)
Спасибо Вам за очередную главу.
А сколько всего глав в романе?
kapetan_zorbas
Feb. 19th, 2013 04:03 pm (UTC)
Двадцать. Но все они разнятся по объему. Выложенные три главы составляют где-то одну пятую романа.
( 2 comments — Leave a comment )

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Page Summary

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner