?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Наступил рассвет Страстного Четверга, Христос ушел от Анны к Кайафе, побиваемый, проклинаемый, в терновом венце; цыгане-кузнецы уже начали ковать гвозди к Его распятию, а ангелы, в свою очередь, уже склонились с небес и смотрели на то, как на земле распинают Добродетель. И среди них со сложенными крыльями архангел Гавриил, который некогда спустился на землю и сказал Деве «Радуйся», - глаза его были полны слез. И подобно архангелу Гавриилу, сам воздух в этот Страстной Четверг был неподвижен и печален.

Отец Яннарос сидел на каменной скамье во дворе, по правую руку от входа в церковь; он всю ночь не смыкал глаз; мысли его были мрачны, а сердце отягощено бурей, которая и не думала униматься; оно ощущало себя нечистым, погрязшим в жире и грязи, и с таким сердцем отец Яннарос не осмеливался подойти к иконе Христа в иконостасе, дабы вознести свои ежедневные молитвы. Промеж древних могил, где покоились кости священников Кастелло, начали пробиваться ростки ромашки, и отец Яннарос втягивал носом воздух, ощущая робкий запах мертвых. Он посмотрел на свою пока еще пустую могилу и различил в слабом свете красные буквы, высеченные на камне: «Смерть, я не боюсь тебя», но сердце его не подпрыгнуло от гордости или уверенности. Его сердце превратилось в комок плоти, полный не Божьей благодати, но крови – в комок плоти, что кричал от боли.

- Господи, - пробормотал он, - прости вопль моего сердца. Оно, бесстыжее, само не знает, чего хочет, но откуда же ему это знать, Господи? Оно, бедное, без конца спотыкается в хаосе своих блужданий.

В этот миг в солнечных лучах появилась бабочка; она устремилась к земле и уселась на ромашку, тоже принюхиваясь к останкам умерших, а затем взлетела и затрепетала крыльями вокруг бороды отца Яннароса; он затаил дыхание, боясь ее спугнуть, и наблюдал за ней – она только что родилась, то был ее самый первый танец под солнцем, ибо крылья ее еще были немного загнуты по краям, белые с маленькими желтыми крапинками. В старой груди отца Яннароса вдруг поднялось радостное волнение. Из всех живых существ этот суровый огнеходец больше всего любил бабочек – на них он возлагал свою надежду. И когда его однажды спросили почему, тогда он впервые об этом задумался и нашел причину: «Потому что бабочка некогда была червем, - ответил он, - червем, что ползал в земле, но пришла весна, и червь выпорхнул бабочкой. Что за весна? Второе Пришествие»

Отец Яннарос шевельнулся, и бабочка, испугавшись, улетела; священнику стало грустно, что два этих крылышка покинули его, оставив в одиночестве на каменной скамье под солнцем.

На мгновение тягостные мысли его рассеялись; кошмар, что давил на него всю ночь, был изгнан; он решил войти в церковь и приготовить крест к вечеру - из Прастовы ему принесли дикие цветы, чтобы украсить Христов крест и гробницу. Он открыл дверь церкви и заглянул внутрь: свет из окна падал на икону Христа; он разглядел безмятежный образ, светлую бороду и руку с длинными пальцами, державшую зеленый шар – землю. Он быстро закрыл дверь, будто устыдившись появиться перед Ним в таком состоянии, и снова уселся на каменную скамью.

На дороге послышались шаги; отец Яннарос, обрадовавшись возможности отвлечься, выглянул наружу. Мимо прошла круглая мужеподобная женщина, босая, усатая, в лохмотьях, нагруженная вязанкой дров; ее всклокоченные, седеющие волосы были схвачены широкой красной лентой, словно у девочки. Позади нее бежали двое детишек, которые швыряли в нее камни и улюлюкали нараспев: «Хочу замуж и сейчас же! Хочу замуж и сейчас же!»

Сгорбившись под своей ношей, несчастная старуха уткнула взор в землю и сохраняла молчание. Отец Яннарос покачал головой; сердце его сжалось от сострадания.

- Бедная Поликсена, - пробормотал он, - долгое девичество помутило твой разум, и ты стала местным посмешищем. Ты цепляешь на волосы красную ленту, словно свадебный флаг, бедняжка…

Уже минул полдень, но кастеллианцы ещё спали, чтобы вечером им достало сил придти в церковь и послушать Двенадцать Евангелий[1]. Не слышно было ни человеческого голоса, ни собаки, ни птицы; лишь из нескольких домов время от времени раздавался легкий гул – тихий, монотонный, подобный жужжанию пчелы; то были женские рыдания: матери, сёстры, жёны плакали тихо и устало - их мужчины были убиты позавчера, в Великий Вторник.

Отец Яннарос снова почувствовал тяжесть в груди, а в голове его опять вспыли слова вчерашнего нежданного ночного гостя. Чем больше он думал об этом, тем больше склонялся к мысли, что это не был человек, одетый в монашескую рясу и с железным крестом на груди; как глубоко тот задышал, когда весь в крови вошел в келью священника и позднее как тихо исчез в ночи – конечно, это было Искушение! И слова, что он говорил – так тщательно их подобрать и так искусно их высказать, несомненно, мог лишь коварный Антихрист; ибо втайне отец Яннарос всем своим существом ничего не желал так отчаянно, как чтобы этот несправедливый, нечестивый мир был разрушен, но только рукой Христовой.

Отец Яннарос снова и снова прокручивал эти слова у себя в голове и недоумевал. Они казались верными, однако кто-то внутри него сопротивлялся, отказываясь принять их.

- Нет, нет, - кричал голос внутри него, - это новое слово, что несут мятежники, не может быть словом Божьим. Если бы их вождем действительно был Утешитель, они бы не говорили с такой страстью о материальных вещах – о еде да как поделить добычу, как убивать своих врагов. Ты когда-нибудь слышал, чтобы они говорили о небе? Их глаза обращены к земле: пусть насытится желудок, говорят они, пусть сначала насытятся все желудки мира, а там посмотрим. Брюхо – вот их фундамент; брюхо, а не сердце или вечная жизнь. Но тогда что это за Утешитель?

Отец Яннарос вздохнул и надолго задумался; когда он оставался один во дворе среди могил, то часто погружался в размышления. С помощью разума, что дал ему Господь, он силился разгадать загадку жизни, смерти и загробного мира; он всё вопрошал, вопрошал и ждал ответа. Его мучили слова монаха; он тихо застонал на каменной скамье, и на лбу его выступил пот.

- Неужели это правда? Неужели это правда? – бормотал он. – Но если это так, тогда вперед, отец Яннарос! Обвяжись патронташами, поднимись на гору, найди Утешителя и сражайся бок о бок с ним!

Но снова в нем поднялся голос, запрещавший встать и уйти.

- Нет, нет, - кричал этот голос, - не стоит так легко распаляться, отец Яннарос. Если брюхо насытится, захочет ли, сможет ли душа отделиться от него после сладости переваривания? Земное счастье никогда не ведет на небо; счастье есть дьявольская ловушка; земной рай – дело рук Сатаны. Сколько мне говорить тебе, отец Яннарос? Дьявол есть предводитель счастливых, удовлетворенных, сытых. Христос же предводитель несчастных, неспокойных, голодных. Будь начеку, отец Яннарос!

Но когда он откинул голову назад, радуясь тому, что распознал ловушку и не дал ввести себя в Искушение, то вспомнил – не было ли это еще одним Искушением? – один разговор со старым рыбаком много лет назад в своей деревне на том далеком благословенном берегу.

Тогда был яркий солнечный августовский день – такой как сейчас – день, который, казалось, вышел прямо из рук Господа; утро – чудесно благоухало море, дул легкий ветерок, а над прибрежной галькой играли, гоняясь друг за другом две, белые бабочки с оранжевыми крапинками на крылышках. Отец Яннарос шел босиком по песку; грудь его была обнажена, и он громко распевал кондак, который так любил: «Тебе, высшей Военачальнице, избавившись от бед, мы, недостойные рабы Твои, Богородица, воспеваем победную и благодарственную песнь». Этот гимн некогда триумфально раздавался во всех византийских церквах, когда Богородица – Высшая Военачальница – освободила царство из рук варваров. И вот, напевая на ходу, отец Яннарос наткнулся на скромную хижину, где жили два брата – счастливые и неразлучные – один был рыбак, другой горшечник; у последнего был гончарный круг, и он месил грязь, швырял ее на круг и придавал ей любую форму, какую только могло пожелать его сердце. Отец Яннарос был уставший, поэтому подсел к ним поболтать; один месил глину, тогда как второй собирал сети, отправляясь рыбачить.

Они говорили о море, о войнах, о бедности, затем о фигах – выдался ли год урожайным; и вдруг рыбак повернулся к отцу Яннаросу и сказал: «Отец, я задам тебе один вопрос, уж прости меня. Ты можешь рассказать, как Христос нашел себе первого ученика?»

Отец Яннарос рассказал ему всё, что говорили книги, но старый рыбак лишь качал головой и улыбался. Затем он наклонился к священнику: «Только я знаю, как было на самом деле, - сказал он. – Христос совершил множество чудес и сказал великие слова, которых никто не понял. Не верь тому, что понаписано в книгах; я расскажу тебе, отец, как Он выудил Своего первого ученика – как того звали?»

«Андрей».

«Андрей. Представь: страшная буря, ветер, туман, огромные волны! Рыбаки бились напрасно, возвращались они с пустыми руками. И вдруг на берегу, за камнем, что они увидели? Костёр, а рядом тень, что вставала, садилась и снова вставала. «Он что-то жарит», - предположил один из голодных рыбаков. – Пойду-ка посмотрю!» И побежал к костру, что горел на морском берегу».

«Это было не море, - поправил его отец Яннарос, - это было озеро, Генисаретское озеро».

«Какая разница? – раздраженно ответил старый рыбак. – Вот что вам, образованным, мешает. Как бы то ни было, он прибежал к костру и нашел тлеющие угли и остатки рыбы, но человек исчез; рыбак крикнул – ни души!»

«Следующий день принёс ещё более свирепую бурю. Удручённые рыбаки вновь возвращались с пустыми сетями и снова увидели костёр и склонившуюся над ним тень. Тот же самый рыбак, что и накануне, побежал туда и остановился подле мужчины, который жарил рыб, нанизанных на камышовый стебель. Этот мужчина был молодой, около тридцати лет, и загорелый, как и рыбак».

«Друг, что ты тут делаешь?»

«Да вот, жарю рыбу».

«И где ты ее нашел?»

«Я поймал ее недавно на закате».

«Но как тебе удалось в таком бурном море? Мы за два дня ничего не поймали».

«Потому что вы не знаете, как забрасывать сети; я тебя научу».

Этим рыбаком, как ты наверно догадался, был Андрей; он упал в ноги незнакомцу и молвил: «Учитель, больше я тебя не покину». Тем же вечером Андрей рассказал брату, что встретил человека, который умеет ловить рыбу даже в самый лютый шторм; тот в свою очередь рассказал это своим друзьям, и потихоньку Христос – ибо это был Он – собрал вокруг Себя учеников. Сначала Он учил их, как ловить рыбу, дабы они больше не голодали, а затем со временем, от улову к улову, незаметно для них самих Он сделал их апостолами».

Отец Яннарос слушал старого рыбака, раскрыв рот; пока рыбак говорил, священнику вспомнилось старое Евангелие, хранившееся в его церкви, с чудесными разноцветными миниатюрами; на одной из них - «Сошествии Святого Духа» - изображен был Святой Дух, что нисходит, похожий на голодную чайку, и ловит Апостолов, цепляя их за животы на двенадцать красных крючков; Апостолы силились освободиться, но крючки глубоко вошли в их плоть. Как же безошибочно, подумал тогда отец Яннарос, слово Божье падает и прорастает в животе человека, медленно поднимаясь и пронзая его сердце и разум!

Старый рыбак посмотрел на отца Яннароса и обрадовался, почуяв восхищение священника.

«Вот, отец, как действует Бог, - сказал он. – А ты как думал? Вы, образованные, говорите, что Бог есть Идея – редкая штука – кто знает какая? Другие говорят, что Он – старец на облаках, таким они Его и рисуют. Ничего подобного!

Он - гончарный круг, вроде того, что у моего брата. А мы – грязь. Круг вращается безостановочно; он крутится и вращает нас, лепит и превращает во что только ему угодно: в кувшины, кружки, горшки, лампы. В одни наливают воду, в другие – вино и мёд, третьи предназначены для стряпни, четвертые – дабы лить свет... Так и люди выходят из рук Божьих. А если мы разбиваемся, что Ему за печаль? Он крутится, крутится и лепит новые горшки, и никогда не оглядывается на нас – к чему Ему это?»

«Но для чего это всё, - спросил священник, подначивая старого рыбака, - зачем Ему вообще меня лепить? А после того как Он меня слепил, зачем меня разбивать? Я не желаю!»

«Ишь ты, не желаешь! – ответил старик с сухой насмешливой улыбкой. – Кто нас спрашивает, отец мой!»

Отец Яннарос закрыл глаза и увидел тот далекий солнечный берег; он слышал сейчас слова старого рыбака так явственно. Возможно ли, что этот неграмотный старик был прав? Неужели Господь действительно перво-наперво вцепляется в человеческое брюхо, дабы пустить там корни и медленно расти вверх? Расти и пронзить сердце, потом разум, а затем воспарить над головой? И эти мятежники, закладывающие фундамент нового мира, - может, они правы? Сперва наесться, утолить голод? Сперва корни должны прорасти в грязи, и только потом расцветет дерево... В чём предназначение навоза? В конце концов, стать мёдом, ароматом и сладкой мякотью плода. Да будет тогда благословен навоз – как и брюхо человека!

Таким – охваченным Христом и Антихристом – застал отца Яннароса глашатай Кириакос; кто-то снова умирал за колючей проволокой и нуждался в отпущении. Отец Яннарос встал, потянулся, и у него заболели колени, поясница, все суставы. «Постарел я, постарел, - подумал он, - старый стал, а до сих пор не пришёл к решению». Он повернулся к Кириакосу.

- Доколе, дитя моё? – молвил он. – Доколе?

- Я не понимаю, о чем ты, отец? – недоуменно ответил Кириакос.

- Доколе Христа будут распинать?

Кириакос пожал плечами.

- Спроси лучше, доколе Он будет воскресать. Доколе?

Отец Яннарос не ответил; он вошел в алтарь, взял святой потир и, накрыв его вишневым бархатом, зашагал с ним в руках по дороге в сторону деревенской окраины, к яме, где томилось с полсотни пленников. Армейский капитан, что оборонял Кастелло, распорядился согнать сюда этих старых мужчин и женщин, чьи мужья или сыновья сражались в рядах мятежников. Исхудалые, скелетоподобные люди стояли, плотно прижавшись друг к другу, за оградой из колючей проволоки; у женщин были обриты головы, на лбах у мужчин было выжжено клеймо «Предатель».

Отец Яннарос, держа святой потир высоко в руках, торопливо шагал по улочкам Кастелло; ему опять предстояло причащать умирающего. И так каждый день, иногда по несколько раз на дню он торопливо сновал туда-сюда ему с телом и кровью Христовой, чтобы помочь людям встретить смерть. И люди умирали, люди обретали покой, но отец Яннарос не знал покоя; внутри него оставались их последние, полные боли слова, их последний, полный ужаса взгляд, и умершие продолжали испускать в нем дух свой.

В то время как священник торопился к своей цели, армейский капитан тяжелой поступью прохаживался взад-вперед вдоль ограждения из колючей проволоки; это был невысокий, худой, опаленный солнцем мужчина с глубоким шрамом от сабли на правой щеке; под его бровями блестели два маленьких круглых, как у ежа, глаза. Он шагал туда-сюда, жуя усы, останавливался, окидывая каждого пленника долгим взглядом; его глаза, брови, губы были полны угрозы, и при этом он стегал хлыстом по своим высоким сбитым сапогам.

- Предатели, - рычал он, яростно кусая усы, - бесчестные, продажные предатели!

Один солдат, коротышка с черными подстриженными усиками, прошептал своему соседу:

- Что я тебе говорил, Абраша? Мне приснились маки, а, значит, снова будет кровь. Что будет с нами, Левий, как думаешь?

Левий, бледный, с рыжими волосами, свисающими, словно кукурузная бахрома, саркастически хихикнул сквозь тонкие сухие губы:

- Вот до чего докатился Бог, сколько раз тебе говорить, Панос, у нас осталась лишь одна надежда: на дьявола! Он сегодня правит миром; с этого дня мы будем ставить свечки дьяволу. Нам ничего не светит с этим вашим Христом, который всякий раз подставляет другую щеку, и ему всё мало, и с этим нашим Иеговой, который сколько бы людей не сожрал, ему всё мало. Так что я посылаю небеса куда подальше и склоняюсь перед твоими рогами, Вельзевул!

Нацисты забрали Левия из Салоник и отправили играть на скрипке в Дахау; вышел приказ отправлять евреев в газовые камеры под звуки музыки, и Левий стоял у входа и играл на скрипке. С тех пор у него осталась лишь одна радость – смотреть, как люди умирают.

Эти слова привели Паноса в смятение; он словно увидел перед собой рогатого Вельзевула, и волосы у него встали дыбом; надеясь найти облегчение, он повернулся к своему соседу.

- А ты что думаешь, Васос? Ты слышал, что сказал Абраша?

Но что мог услышать бедняга Васос? Его разум и мысли были далеко отсюда, прикованные к заброшенному дому и четырём незамужним сестрам. Тело его сгорбилось от работы за все те годы, что он пытался накопить им на приданое; он работал, работал, но не сумел выдать замуж даже старшую, Аристею.

- Что? – спросил он солдата. – Я тебя не расслышал.

Два других солдата улыбнулись.

- Бедолага снова задумался о своих сестрах, - сказали они и повернулись к худому юноше с лицом, напоминающим крысиную мордочку:

- Ну а ты, Стратис, что молчишь? Открой рот, парень; ты уже три дня не говоришь ни слова.

- Я не хочу говорить, дьявол вас всех забери, - рявкнул Стратис.

- Он не может смириться со смертью своего друга Леонидаса, - сказал Левий и снова хихикнул. – Эй, несчастный, он ушел, ушел и больше не вернется. Все там будем!

По лицу Стратиса скатилась слеза; он отвернулся и ничего не ответил. Подошел сержант.

- Чего вы тут шепчетесь, идиоты? – сердито сказал он. – Сюда идет священник причащать, так что заткнитесь!

- Я еврей, - пробормотал Левий, потирая руки, - мне-то что.

В конце дороги показался отец Яннарос; он держал святой потир обеими руками, гордо неся его перед собой, словно флаг, идя в битву. Голова его была непокрыта, седые волосы падали ему на плечи, а башмаки стучали по камням подобно конским копытам. Он чувствовал, как из святого потира в его ладони, руки, во всё его старое тело вливается неукротимая, загадочная сила и распирает его, от чего он пошатывался и спотыкался о камни.

Пленники узнали его издалека, и у них загорелись глаза; все их надежды были на этот святой потир – на тело и кровь, что были внутри... Откуда еще им было ждать спасения? От людей? Вплоть до сего дня люди лишь мучили и убивали их; оставался один Христос. Если и Он не в силах был дать им избавление, то будь проклят тот час, когда они родились! Да падет проклятие на те руки, что создали такой мир!

Когда священник приблизился к толпе заключенных, то одна желтая как лимон женщина, грудью кормившая своё дитя, подняла ребенка поверх колючей проволоки.

- Воды, - закричала она, - во имя Господа, воды!

Какой-то старик протянул свою костлявую руку. Капитан остановился.

- Чего тебе надо? – прорычал он.

- Свободы, - ответил старик, задыхаясь.

- Молчать! Твой сын заодно с предателями!

- Свободы… - снова пробормотал старик, тихо, умоляюще, словно прося кусок хлеба.

- Я всех вас познакомлю с моей винтовкой, - заорал капитан, не видя приближающегося отца Яннароса, - и перво-наперво этого двуличного отца Яннароса. А затем этого чахоточного учителя, а затем всех, всех, я очищу эту деревню!

Он повернулся к сержанту.

- Завтра возьми двух человек и приведи ко мне учителя. Посади за проволоку его самого, жену его и ребенка.

Отец Яннарос остановился; святой потир задрожал в его руках.

- Господи, - прошептал он, - доколе Ты будешь предавать рабов Твоих диким зверям? Неужели несправедливости и боли не будет конца на этой земле? Когда же Ты вооружишь и любовь, Господи? Вот этот миг – покажись же, Господи! Ты не видишь? Ты не слышишь? У Тебя нет жалости к этим узникам, к этим стражам, к этому капитану – к ним ко всем? Господи, яви чудо!

Словно почувствовав за своей спиной тяжелое дыхание, капитан развернулся и увидел перед собой коренастую квадратную фигуру разгневанного отца Яннароса, чьи глаза метали молнии. Капитан нахмурился, отвернулся и опустил голову; он ненавидел и боялся этого семидесятилетнего неукротимого попа, чьи глаза, казалось, какой-то молчаливой силой пригвождали капитана к земле; этот козлобородый со своими потирами, библиями, одеяниями, гимнами и заклинаниями повелевал могучими невидимыми силами, и капитан, хоть и был не робкого десятка, боялся его. Он снова взглянул на него и топнул ногой.

- Что ты на меня так смотришь, отец Яннарос? Ступай, причасти человека – и свободен!

- Тебе не стыдно? Ты не боишься Бога, капитан? – сказал священник негромким голосом, сдерживая себя.

Капитан сжал хлыст и поднял руку, будто собираясь ударить.

Но отец Яннарос продолжал подступать ближе; его борода уже колола лицо капитана.

- Ты считаешь себя мужчиной? – голос священника стал хриплым. – Правильно, что остальные называют тебя мясником. И что же за овец ты режешь? Открой глаза и посмотри: это твои братья, твои братья, несчастный!

- Я тебя к стенке поставлю, козлобородый! – заорал капитан, схватив отца Яннароса за руку и отпихнув его в сторону. – Погоди, придёт и твой черёд!

- Да, придёт, капитан, мой черёд уже пришел. Ставь меня к стенке, мне стыдно оставаться в живых.

- Я убью тебя, когда этого захочу я, а не ты. Проваливай!

- Я не уйду, я буду кричать во всеуслышание! – высоко подняв потир, он повернулся к солдатам.

- Довольно крови, дети мои, - воскликнул он, - хватит!

Капитан подскочил к нему, схватил его за бороду и рукой зажал ему рот.

- Скажи это своему предателю-сыну, бандиту, болгарину!

Но отец Яннарос вырвался из его хватки и двинулся к солдатам.

- Дети мои, - снова воскликнул он, - не слушайте тех, кто велит вам убивать! Поднимите свои головы и крикните: «Нет, мы не будем убивать!» И не бойтесь! Тот, кто склоняется перед Богом, тот свободен. Тот же, кто склоняется перед людьми, тот раб. Свободы, свободы, дети мои!

Подняв свой хлыст, капитан ринулся к священнику, но сержант Митрос, простодушный румелиот, схватил старика и оттащил в сторону; подтянулись и солдаты. Священник отбивался, пытаясь вырваться.

- Пустите меня, - кричал он, - мне стыдно, что я жив, я больше не хочу жить! Пусть этот мясник и меня прирежет, пока я не проклял Бога!

- Молчи, отец, - тихо сказал сержант, - молчи, отец, тут правит меч.

Отец Яннарос посмотрел на него взглядом полным боли.

- И ты? – сказал он. – И ты, Митрос, дитя моё? Как ты мог докатиться до этого? Как мог ты убить тех семерых женщин позавчера?

Сержант понизил свой голос.

- Господь простит меня, - сказал он. – Он знает, я делаю это не потому, что хочу этого. Нет, я делаю это по необходимости.

- Он-то знает, - оборвал его отец Яннарос. – Горе тебе, трус! Уж Он-то знает, что душа сильнее необходимости – и Он не прощает!

Отец Яннарос вздрогнул, услышав хрипы умирающего, и перекрестился.

- Прости меня, Господи, - сказал он, - я забыл об умирающем создании Твоем...

Он высоко поднял тело и кровь Христову и спустился в яму.



перевод: kapetan_zorbas


[1] Имеется в виду, не двенадцать отдельных Евангелий, а двенадцать евангельских отрывков, которые зачитывались в церквях Восточно-православной традиции – прим.перев.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner