?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

«Что сталось с человеческим сердцем, - размышлял отец Яннарос, возвращаясь со святым потиром в свою церковь. - Господь отвернул свой лик, Он больше не смотрит на мир, и земля погрузилась во тьму. Божье затмение… Божье затмение», - повторял он, шагая по узким, грязным улочкам Кастелло. Кругом развалины; изрешеченные пулями двери и стены, забрызганные кровью пороги домов, принюхивающиеся голодные собаки, что роются в земле в поисках гниющего мяса. Отец Яннарос крепко сжал святой потир; ему показалось, что он взял Бога за руку и водит его по деревне, показывая ему людскую боль.   

- Смотри, смотри, - говорил он Богу, – спустись с небес, там в Тебе нет нужды, Ты нужен нам здесь, Господи, здесь в Кастелло – смотри! Если эта проклятая братоубийственная война продлится еще хоть немного, мы начнем пожирать друг друга. Мы потеряли человеческий облик, Господи, наши лица стали дикими, мы превратились обратно в зверей. Разве ещё позавчера почтенный Стаматис, этот тихий мудрый староста, не пытался откусить ухо ткачу Стелианосу? А этот капитан - каким он был, когда приехал, и до чего теперь докатился! Это больше не человек, это тигр! Тигр, пьющий кровь… Доколе, Господи, доколе? С каждым днем мы всё меньше подобны Твоему образу и всё больше подобны демонам. Господи, помоги вернуть Твой образ в эту деревушку, что Ты вверил мне.

Он всё шел, шел, и разум его плыл в темных водах: «В этом мире, - размышлял он, - ты либо агнец, либо волк. Если агнец, то тебя пожирают, а если волк, то пожираешь ты. Господи, неужели нет третьего зверя, сильнее и лучше?» И голос внутри него ответил: «Есть, отец Яннарос, есть, будь терпелив. Тысячи лет назад этот зверь начал свой путь, чтобы стать человеком, но путь его ещё не окончен. Ты спешишь, отец Яннарос? Но Господь не спешит».

Отец Яннарос остановился напротив казармы и почувствовал слабость в коленях: вокруг мусорной кучи собралась стайка детей, роясь в поисках того, что осталось от солдатских пайков. У них были распухшие животы, ноги как тростинки; многие не в состоянии были стоять прямо и передвигались на костылях; у иных на детских щеках росли волосы.

Отец Яннарос собрался было подойти к ним, но что он мог сказать? Они одичали, а ему нечего было им дать, поэтому он молча стоял и смотрел. Глаза его медленно затуманивались слезами, и тут мимо размашистым шагом прошла тощая старуха; босая, растрёпанная, она держала на руках мертвого ребенка, мальчика лет трёх, завернутого в какое-то тряпьё; через плечо у нее висела мотыга. Она шла и визжала, а глаза её были выпучены и сухи. Отец Яннарос узнал её; это была старая Арети, местная повитуха, а ребёнок, которого она несла, был её внуком. Увидев священника, она разразилась диким смехом.

- Он умер, отец Яннарос, - закричала она, - он тоже умер, передай это своему хозяину! Что, у него не нашлось для этого ребёнка кусочка хлеба? И Он зовётся Всемогущим? Всеблагим? И у него не нашлось для этого ребёнка даже кусочка хлеба?

Отец Яннарос промолчал; он смотрел на бледно-зелёное тельце, на распухший животик, тощую шейку и огромную костистую голову… Рот старухи искривился; она вопила и смеялась, а глаза ее, прикованные к отцу Яннаросу, блестели ненавистью.

- Скажи мне, отец Яннарос, что это за Бог, который дозволяет детям умирать с голоду? – снова завопила она.

- Тише, тише, госпожа Арети, - взмолился священник, - не богохульствуй.

- А чего бы мне не богохульствовать? – завизжала старуха. – Чего мне бояться? Что Он может мне сделать? – Кивком головы она указала на своего мёртвого внука. - Что ещё твой Бог может мне сделать?

Священник протянул руку к ребёнку, словно желая его благословить, но старуха отскочила назад.

- Не прикасайся к нему! – закричала она.

- Куда ты его несёшь, госпожа Арети?

- Хоронить. Я похороню его в поле, вот и мотыга есть.

- Похоронить без отпевания? Я иду с тобой.

На губах старухи выступила пена.

- Отпевания? Какого еще отпевания? Ты можешь его воскресить? Нет? Тогда оставь меня, святоша. – Она крепко прижала к себе ребёнка и размашистым шагом направилась по дороге, ведущей в поле.

Отец Яннарос опустил голову и прижал к груди святой потир. Ему хотелось спросить у потира: «Господи, что Ты можешь сказать этой старой женщине? Какое оправдание можем мы ей предложить?» Но он побоялся и остался нем. С опущенной головой он возобновил свой путь по деревенским улочкам к церкви.

Вдруг приоткрылась одна ветхая дверь, показалась сгорбленная старуха; увидев священника, она перекрестилась.

- Его послал Господь, - пробормотала она. – Я спрошу его, он сумеет мне это объяснить.

У нее был сын, краснобереточник в горах, и, по его словам, он планировал однажды ночью спуститься в деревню, чтобы перерезать солдат. Зачем? Что несчастные солдатики ему сделали? Старуха всё прокручивала это в голове и никак не могла понять; но, слава Богу, вот он, отец Яннарос; он ей всё объяснит. Она встала посреди дороги, склонилась и поцеловала ему руку.

- Отец, - сказала она, - тебя прислал ко мне Господь. Постой, мне нужно кое о чём тебя спросить.

- Говори, только быстро, - ответил священник. – Я спешу.

- Отец, зачем они убивают друг друга? Зачем воюет мой сын? Он говорит, что хочет убить бедных ребятишек-солдат - зачем? Что они ему сделали? Отец, я не могу заснуть, я всё думаю об этом, но не понимаю...

- Думаешь, я понимаю, матушка? – ответил священник. – Я тоже прошу Господа мне это объяснить. Я всё прошу и прошу, но не получаю ответа. Я не получаю ответа, матушка, и сердце моё в смятении, не зная, что предпринять. Имей терпение, поживём-увидим!

Старуха покачала головой, подняла к небу свои тощие руки, хотела открыть рот, но что ей было сказать? Она вернулась в дом и закрыла дверь.

Отец Яннарос продолжил путь; он тяжело дышал, ибо воздух был густым, спёртым, источавшим тошнотворное зловоние от гниющей плоти - убитых хоронили неглубоко. Проходя через поля за деревней, можно было увидеть торчащую из земли ногу или ощипанную голову. Днём тут рылись собаки, а ночью на трапезу спускались шакалы, а когда шел сильный дождь, показывались новые головы и ноги.

Отец Яннарос остановился перед дымящимися развалинами дома; он зажал свой нос ладонью. Под этими развалинами лежали хозяева дома, старый Манолакис и его жена, госпожа Каллио. Священник хорошо знал эту пожилую чету и любил их обоих. Они оба были разбиты параличом и потому, когда несколько дней назад в деревню вошли краснобереточники, старики не смогли убежать; дом рухнул, похоронив их. Это были добрые, богобоязненные люди, бездетные и любящие друг друга до глубокой старости. Они были единственными в деревне, у кого во дворе стоял горшок с базиликом, и летними вечерами они сидели на пороге своего дома – на том самом месте, где сейчас стоял священник – и улыбкой приветствовали прохожих. Теперь же от них не осталось ничего, кроме зловония.

Священник покачал головой: «Что есть тело человека кроме как грязь и зловоние? - подумал он. - Как бессмертная душа может жить в этой выгребной яме? Вот почему я не боюсь смерти - к чёрту плоть, освободившись от неё, я избавлюсь и от зловония!» - Он одним прыжком выскочил из обгоревших развалин.  

- Господи, - пробормотал он, - что мне делать? Помоги, ответь! Каждый день я даю Тебе отчёт, каждый день я рассказываю Тебе о положении моей деревни – что нам больше нечего есть, что мы гибнем, что ежедневно хотя бы один солдат дезертирует и уходит в горы. Этот мой блудный сын, капитан краснобереточников, шлёт нам послания с горы Аэторахи: «Сдавайтесь! Сдавайтесь! Не то ждёт вас огонь и топор!» Что нам делать? Что мне делать? Ты слышал, как только что богохульствовала госпожи Арети? Истинно говорю Тебе, мы больше не можем! Как нам спасти детей от голодной смерти? Скажи мне, что делать, Господи. Что, мне подняться на гору и по-хорошему сдать деревню мятежникам, дабы спасти её от смерти? Или же сидеть, сложа руки, и ждать Твоего милосердия? Увы, мы всего лишь люди, Господи, мы больше не можем ждать. Твоё милосердие не спешит, чаще всего оно приходит после смерти, в другой жизни, но мне оно нужно в этой!

На мгновение он умолк, но вдруг громко воскликнул: Будь что будет! – и, словно приняв решение, ускорил шаг.

В нескольких шагах от церкви он остановился перед небольшим домиком, где умирал от чахотки деревенский учитель, искалеченный тюрьмами и побоями; отец Яннарос любил его, ибо тот ни перед кем не склонял головы.

Как-то раз в воскресенье, когда учитель был ещё в состоянии ходить, отец Яннарос после литургии пригласил его к себе в келью на чашку кофе. Тот сначала был молчалив и держался натянуто, – он не любил разговаривать со священниками, – но потихоньку он осмелел и начал говорить о Христе как о любимом человеке, будто Он всё ещё ходил по земле, тоже нищий и чахоточный, странствовал по городам и весям, а ученики Его разбрелись по фабрикам или спустились в недра земли, добывая уголь, или же были голодными студентами и учителями.

«Ты Его видел? Ты Его видел, друг? – спросил потрясённый священник. – Ты говоришь о Нем так, словно знаком с Ним».

«Я действительно вижу Его, иногда», - с улыбкой ответил учитель.

Отец Яннарос перекрестился. «Господи помилуй, - сказал он, - не понимаю».

И только после ухода учителя священника осенило, что тот говорил о Ленине.

Отец Яннарос остановился сейчас перед ветхой дверью: постучаться или нет?

За этой дверью на своей кровати лежал школьный учитель и смотрел, как жена его склонилась над очагом, разжигая огонь, а подле неё их маленький сын Димитрис сидит с букварём на коленях, читая по складам. У очага свернулся и довольно мурлыкал черный кот с оранжевыми пятнами, тощий и весь в парше. Снаружи лаяли собаки, хлопали двери, стучали по камням башмаки, а в доме царила тишина, и только бледный истощённый мальчик читал по складам букварь. Глаза у ребёнка были выпучены, а ноги начали распухать.

Учитель закрыл глаза; внезапно спокойствие этого дома испугало его; он знал, что ему оставалось совсем немного дней. Он, как мог, сдерживал свой кашель, стараясь не пугать жену, и украдкой сплёвывал кровью в красный носовой платок. Он был болен, смертельно болен, он это знал, но сегодняшний покой был подобен счастью, и это его испугало. Так не может быть, думал он, над моим домом наверняка нависает какое-то большое горе. Он посмотрел на свою жену, с чёрным платком на голове, молчаливую, печальную, раньше времени постаревшую; она уже долгие годы боролась с нуждой, страхами и болезнями... Он перевел взгляд на своего единственного сына, бледного, распухшего с голоду, и у него защемило сердце. «Мы обречены, - подумал он, - но, может, хоть нашим детям выпадет немного радости? Мы заполняем яму своими телами, дабы наши дети смогли преодолеть ее. Смогут ли они? Закончит ли когда-нибудь мой Димитрис читать букварь? Позволят ли ему это сделать? Каждый день в Кастелло убивают женщин и детей, в Кастелло и в Греции, в Греции и во всём мире. Это конец старого мира, это начало мира нового, и наше поколение угодило промеж двух жерновов; они перемалывают нас – мясо, кости, души! Над нами тяготеет старое китайское проклятье: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!» И какой может быть у нас иной долг, как не превратить это проклятье в благословение? Это трудно, очень трудно! Чистота, упорство, храбрость – гордые человеческие добродетели – помогите нам!»

Учитель закрыл глаза и погрузился в раздумья. Сколько раз сердце его попеременно наполнялось надеждами, истощалось тревогами! Годы и годы тревог, годы и годы надежд - доколе? Он открыл глаза и посмотрел на сына, жену; он смотрел на деревню и на Грецию; разум его развернулся и объял весь мир – сколько надежд, сколько тревог! Всегда ли человек был таким, или сейчас его боль усиливается – сейчас, когда рушится мир?

Сегодня ему опять вспомнился один древний погребённый город; мир сегодня подобен тому городу, и учитель разом содрогался и радовался, размышляя о том, как жрут, жиреют, наглеют и рушатся цивилизации.

Погреба Помпеи были полны, женщины были бесстыдны, благоуханны и бесплодны, мужчины были торговцами и писаками – хитрыми, ироничными, пресыщенными. Все боги, весь этот сброд богов – греческих, африканских, азиатских – был собран там в одну ватагу ничтожеств; вероломные, жадные, трусы, – они делили промеж себя подношения и души людей, втихомолку улыбаясь. А город лежал у подножия Везувия и беззаботно смеялся.  

Весь мир сегодня есть Помпеи накануне извержения. Чего стоит такой мир, с его презренными женщинами и вероломными мужчинами, с его фабриками и болезнями? Для чего жить всем этим хитроумным торговцам? Для чего всем этим заласканным детям вырастать и усаживаться там, где сидели их родители – в тавернах, театрах, публичных домах? Вся эта материя подавляет дух. Эти поколения исчерпали свой дух, создавая великую цивилизацию – идеи, живопись, музыку, науку; теперь они выдохлись и достигли того состояния, когда их долг - исчезнуть. Так пусть же придут варвары, чтобы проложить для духа новое русло.

Массы, что страдают и голодают, бросаются к накрытым столам, за которыми сидят господа, оцепеневшие, неподвижные после обильной трапезы – священный миг! Господа вдруг слышат рев и оборачиваются: сначала они смеются, затем бледнеют, беспокойно вытягивают шеи и видят, как вторгаются их рабы, крестьяне, рабочие, няньки, кухарки, служанки. Священный миг! В этом дерзком человеческом подъеме были рождены величайшие подвиги мысли, искусства и науки.

Некий Борющийся поднимается от материи к растениям, от растений к животным, от
животных к людям и бьется за свободу. В каждую решающую эпоху этот Борющийся обретает новое лицо – вернее, не лицо, но маску, ибо за всеми этими его масками Он всегда остается прежним. Сегодня его лицо – это вождь бесчисленных масс, что наступают в своем движении вверх. Вот он великий Клич нашего времени.

Женщина поднялась от очага и повернулась к своему мужу; всякий раз, как она видела, что он погружён в глубокие раздумья, она пыталась втянуть его в разговор.

- Приезжал, говорят, позавчера один монах с горы Афон, привозил Пояс Богородицы в серебряном ларце. Мне рассказала соседка, тётя Ленаки.

Учитель пришёл в ярость.

- Молчи, жена, а то у меня закипит кровь! Ах, эти воры, святотатцы! Когда же, люди, вы прозреете?

Снова его разобрал кашель, он сплюнул в красный платок и повалился на подушку.

- Жена, - сказал он, - давай помолчим, я устал.

Он прерывисто дышал, но вскоре собрался с силами и снова уселся в кровати.

«Эх, товарищ Бен Йегуда, - подумал он, - товарищ Бен Йегуда, помоги!»

Он закрыл глаза, и перед его взором вновь возник образ, изъеденный размышлениями, голодом и чахоткой, с редкой бородёнкой, горбатым носом и толстыми губами, медленно бредущий в темноте. Это был упрямый Бен Йегуда, скромный еврей. Всякий раз, как учитель падал духом, Бен Йегуда являлся ему из маленькой деревеньки на Украине, укрепляя в нем мужество. Тот тоже был беден, тоже учительствовал, тоже болел туберкулёзом и умирал, но однажды в его разум проникла и укоренилась там великая идея: воскресить мёртвый еврейский язык Ветхого Завета и сделать так, чтобы на нём заговорили все евреи по всему свету. И он начал проповедовать эту идею, но односельчане прогнали его прочь; он отправился в Польшу, где жили миллионы евреев, дабы донести до них свою великую идею. Денег на поезд у него не было, так что добирался он пешком. Он шёл и шел, по пути спотыкаясь и падая, поднимаясь и продолжая путь – дни и ночи напролёт; к тому моменту, как он достиг польской границы, он уже не мог стоять на ногах; он рухнул на землю, угасая. Там его нашли и отправили в больницу; врач, который его осматривал, покачал головой. «Тебе осталось жить два дня, - сказал он, - самое большее три. Если хочешь оставить какие-либо наказы, пиши завещание. Ты же учитель, грамотный». Но тот рассмеялся: «Как я могу умереть – я, у которого есть великая идея?» «Он сумасшедший», - сказали врачи, выставили его из больницы, и он снова отправился в путь. Он решил дойти до Иерусалима: пересечь всю Европу до Константинополя, пройти через Малую Азию, войти в Сирию, достичь Палестины – пешком. Он шёл и шёл, побирался по деревням; где встречал евреев, заходил в синагогу и проповедовал свою идею, над ним лишь насмехались, и он уходил.

Наконец, спустя много месяцев, он достиг Иерусалима. Он упал на колени и поклонился земле, после чего вошёл в Святой Град. Найдя себе ночлег в подвале, он, не теряя времени, начал проповедовать: «Воскресим священный язык наших отцов, станем обращаться к Богу на языке Моисея, освятим наши губы, произнося святые слова». Все фанатичные евреи пришли в бешенство; они проклинали и поносили его, называли предателем, вероотступником и святотатцем за то, что он предлагал впустить трижды святые слова в повседневную нечистую жизнь, чтобы люди запачкали язык Ветхого Завета и Бога. Так что они прогоняли его из синагог и проклинали всякого, кто приближался к нему и слушал его.

Но упрямец Бен Йегуда не терял мужества; он кричал, кричал в пустыне. Он зубами вцепился в собственную душу, удерживая ее, не позволяя ей уйти раньше, чем он закончит своё дело. Он открыл школу, женился на одной из своих учениц, молодой еврейской девушке, чтобы родить детей и научить их родному древнееврейскому языку. И вот у него родился сын, но он был немой! «Так тебе и надо, - кричали ему, - Бог покарал тебя, это Божье проклятье, Иегова судил тебя и осудил!» Но Бен Йегуда не сдавался. «Вера способна двигать горы! – восклицал он. – И я их сдвину!» Однажды, когда его сыну было пять лет, за мальчиком погнался козёл; ребёнок так испугался, что у него развязался язык, и он прибежал к отцу с криками «Отец, отец, козёл!» на священном языке Ветхого Завета.

Весть о чуде разнеслась повсюду, ученики его множились, идея входила в души и там укоренялась; на улицах теперь то и дело можно было услышать, как воскресают мёртвые слова. Спустя годы, благодаря настойчивости и мужеству, эта идея восторжествовала, и тот, кто сегодня отправится в Палестину, услышит, как евреи разговаривают, торгуются, спорят, объясняются в любви, читают лекции, печатают книги и газеты на древнем, вновь ожившем языке. Сорок лет прожил Бен Йегуда после того, как врачи решили, что ему осталось лишь два-три дня жизни. И только когда он увидел, что его великая идея шествует по улицам вместе с людьми, он разжал зубы и позволил душе покинуть тело[1].

Школьный учитель открыл глаза, лицо его было умиротворённым. «Вот что значит верить! – подумал он, - и если даже такая дурацкая идея победила, то что тогда ждёт нашу идею! Я слышу, как скрежещут основы мира, - он вздохнул. – Удастся ли мне увидеть освобождение, увидеть справедливость на земле?» Вся его жизнь подобно молнии пронеслась перед его глазами. Его, учителя в Янине, схватили, бросили в тюрьму; голод, сырость, побои искалечили его тело. Из тюрьмы он вышел развалиной и вернулся умирать в свою деревню. Каждый день, что он сражался со смертью, он вспоминал Бена Йегуду, и тоже зубами удерживал свою душу, тоже отказывался умирать; друзья испуганно глядели на его бледность, а он с улыбкой говорил им: «Как я могу умереть, пока у меня есть великая идея? Не бойтесь!»

Учитель вдруг навострил уши: подле его дома кто-то остановился. Жена его вскочила в испуге - кто бы это мог быть? Она босая выскользнула во двор, посмотрела сквозь щель в воротах и, увидев рясу и бороду, поняла, кто это; она вернулась в дом.

- Это отец Яннарос, - тихо сказала она. – Открыть ему?

- Не открывай, - ответил учитель. – Он опять заведёт разговор о Боге, а я от этого устал.

Они затаили дыхание и ждали; вскоре они услышали, как удаляется стук башмаков отца Яннароса.

- Жаль человека, - сказал учитель. – Еще один пропал зря.

Он сунул руку под подушку и вытащил маленькую смятую тетрадь, которую ему тайком принёс вчера вечером солдат Стратис. «Мне это вверил Леонидас. Он велел передать это тебе, учитель, и сказал, что ты знаешь, кому это предназначено», - глаза Стратиса наполнились слезами, и он в смущении ушёл.

Учитель покачал головой.

- И этот пропал, - пробормотал он. – Жаль молодёжь, уж если умирать – то ради великой идеи.

Леонидас был его дальним родственником по линии матери, уроженки Наксоса, и он порой тайно приезжал к учителю и беседовал с ним. Неискушённый, ещё с пушком вместо усов, томимый пробудившимися желаниями, он полюбил одну девушку и краснел, когда говорил о ней. Она тоже была студенткой, и в первый день их знакомства они сбежали загород, прыгая словно новорожденные козлята; молодая нежная трава и сосны благоухали, миндальные деревья были в цвету, и уже появились первые ласточки. Был полдень, разливался зной, девушка расстегнула на горле свою блузу; подул слабый ветерок, и промеж двух древних колонн показался залив, прохладные воды, вечная любовь человека - море! Как же таинственны три эти обворожительные сестры – молодость, любовь и море! В тот миг, когда Леонидас взглянул промеж этих колонн на море, сжимая руку девушки, которая еще вчера была для него незнакомкой, он почувствовал, что его сердце, трава, море и вечность – одно целое. Жизнь его обрела смысл; он посмотрел вокруг себя и увидел поразительный новый мир: бабочки стали шире его ладони, земля пахла словно горячая плоть, а горы соблазнительно мерцали будто женские чресла.

Учитель листал смятую тетрадь, и рука его дрожала, словно он поднимал надгробную плиту свежей могилы. Позавчера только юноша получил пулю в сердце и скатился к ногам Стратиса, который взвалил его на спину, дабы тот не попал в руки мятежников, и отнёс в Кастелло, где его и похоронили. Тетрадь была исписана где ручкой, а где карандашом, тонким почерком, местами буквы были размазаны или наполовину стёрты, будто на них упали слёзы, а некоторые страницы – все в крови.

Учитель поднял голову.

- Жена, - сказал он, - кто бы ни постучался, не открывай.     



перевод: kapetan_zorbas

[1] Биография реального Бена Иегуды, за исключением его роли в воскрешении древнееврейского языка, радикально отличается от этой притчи Казандзакиса, всегда в своём творческом методе склонявшегося к сознательному мифотворчеству – прим.перев.

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner