?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

3 апреля. После этого позавчерашнего случая наша жизнь стала невыносимой; подобно вспышке молнии счастье сверкнуло перед нами, а когда мы протянули к нему руки, оно исчезло. Было ясно, что достаточно одной очень простой вещи, чтобы мы все снова стали людьми, но её не случилось, и мы опять превратились в зверей. Какая-то невидимая сила, для которой у меня нет названия, играет нами, держа в своих когтях, и я по-прежнему не знаю, то ли она слепа и безмозгла, то ли полна дальновидности и мудрости... Я с недавних пор размышляю об этой силе и иногда зову её Судьбой, а иногда - Необходимостью; иногда я зову её слепым злым демоном, а иногда – Богом. Эта сила управляет и движет всем; для своей цели она использует то мир, то войну. Что это за цель - никто не знает. Сегодня она использует войну, и горе тому, кто не воин. Я задумываюсь об этой силе, и тысячи мыслей роятся в моей голове; эта сила - незрячая или же всевидящая – не всемогуща ли она? И если всемогуща, то как мы можем ей сопротивляться? Не достойнее ли, не плодотворнее сотрудничать с нею, беспрекословно принять свою судьбу, отдаться войне душой и телом? И, таким образом, содействовать по мере наших сил осуществлению её целей? А если же эта сила не всемогуща, не лучше ли воспротивиться ей, поставить свои собственные цели, более отвечающие нашему сердцу и разуму, и воздвигнуть на земле царство человека, более справедливое и логичное, чем царство природы?

Подчинение и сотрудничество или борьба и протест? Мой разум беспомощно замирает на этом перекрёстке, не зная, какой путь выбрать; однако от этого выбора зависит счастье и благополучие человека. Я полагаю, что древние греки избрали первый путь – путь гармонии – который привёл их к изумительному чуду красоты; христиане избрали второй путь, который привёл их к мистическому чуду любви и доброты. Не означает ли это, что какой бы выбор ни сделал человек, он может создать великое чудо?

Любовь моя, чем глубже мой разум погружается в эти вопросы и скачет от мысли к мысли, тем больше он путается в противоречиях, приходит в смятение и не в состоянии найти твёрдую почву, дабы обрести уверенность и прекратить, наконец, поиски. Мне кажется, что если бы я был с тобой, если бы мог прикоснуться к твоей руке, я бы укрепился, и все вопросы нашли бы простой и определённый ответ. Но ты так далеко – на другом краю света – и я протягиваю руку и не нахожу ничего, за что бы мог ухватиться, и я падаю… Мария, любовь моя, я страдаю, я пропадаю в этих горах, и я сжимаю винтовку, тогда как хотел бы – и должен был бы – сжимать твою тёплую, бесконечно дорогую мне руку.

7 апреля. Недосыпание, голод, война - несчастное тело, сколько ещё оно в состоянии выдержать? Это ведь не дерево или камень, это плоть, но если бы мы хоть во что-то верили, мы бы стерпели, как стерпели все те – голые, босые, голодные – что совершили чудо, называемое Албанской войной. Так часто я думаю о нашем народе – многострадальных, вечно гонимых греках – и меня охватывает волнение, сострадание и восхищение. Сколько тысячелетий мы сражаемся, вцепившись в эти камни и скудную землю, в то время как варвары накрывают нас непрекращающимися волнами; однако мы держимся – и не только держимся, но и нашли время и силы дать миру два самых драгоценных дара: свободу души и ясность разума. Мы изобрели логику и упорядочили хаос, освободили душу от страха.

Не только варвары - тысячелетиями братоубийственные войны накатывали одна за другой, обагряя кровью Грецию. И часто – хоть мысль об этом ужасает! – часто после такой братоубийственной войны наши души воспаряют и творят великие дела. В тот момент, как я пишу тебе, милая, изливая свою боль, мой разум пронизывает страшная мысль: Возможно ли, что эта война была необходима, дабы наши души получили новый импульс? Множество греческих сердец страдает, ожесточается, набирается сил и стойкости от этой нечестивой резни. И когда кровь схлынет, и мы обретём немного покоя, эти же самые души, которые бы погрязли в праздности и посредственности, не случись война, сотворят великие дела – из негодования, гордости, из потребности забыть боль, преобразуя её в размышления, в красоту, в деяния. Не является ли тогда благословением эта омерзительная война? При этой мысли меня переполняет ужас, но что если это правда? Что если это правда, любовь моя?

11 апреля. Со дня на день ждём генеральской инспекции; ждём подкреплений для широкого наступления, чтобы выбить, наконец, мятежников. Наш капитан говорит, что Кастелло это ключ, и тот, кто им завладеет, откроет дверь в долину и к Яннине. Иногда в ясный день мы смотрим в бинокли и видим в далёкой дымке легендарный город, раскинувшийся подле тысячекратно воспетого озера, чьи глубокие воды хранят сокровища Али-паши и тело прекрасной Ефросиньи.

Один поэт прошёл мимо этого тела и сделал его бессмертным; другой поэт прошёл мимо другого тела – тела Елены – и тоже его обессмертил. И вновь воскресает внутри моего существа наш великий Патриарх, Гомер, и вновь во мне прорастает подобно семени то страстное желание, о котором я столько раз тебе говорил, любовь моя – чтобы, Бог даст, когда-нибудь, я воспел бы воссоединение Гомера и Елены. Дочь Зевса уже состарилась; груди её обвисли, зубы и волосы выпали; Менелай умер; те храбрецы, что сражались ради неё, либо тоже умерли, либо состарились, выжили из ума и позабыли о ней... И Елена, печальная и безутешная, сидит на берегу Эврота среди олеандров и размышляет о своей жизни. Для чего она была рождена? Для кого она была рождена? Её жизнь прошла впустую, сверкнув на мгновение и сразу же угаснув; скоро про неё все забудут, грядущие поколения не услышат даже её имени. Неужели она была просто цветком, что увял? Разве не её тело волею самой судьбы сотрясло основы мира? Не ее ли великой душе даже моря не стали преградой? Елена гуляла под олеандрами и вздыхала. Ах, бежать, снова бежать! На далёком берегу, кажется, сидит какой-то великий Возлюблённый и поёт, призывая её, соблазняя её. Ах, бежать, снова бежать, спастись от смерти; она не хочет умирать!     

Она идёт по берегу Эврота, достигает моря, раздевается и бросается в волны; она плывёт, делая сильные взмахи руками; она счастлива, посвежела, море для неё - живая вода; она поднимает голову и держит путь на Восток.

А там, на ионийском побережье, сидит на белой гальке почтенный старец с длинной белоснежной бородой, подобный статуе Бога; он слеп. С высокоподнятой головой он устремляет невидящий взор в сторону Греции. Налетает освежающий ветерок, близится рассвет, и краски его озаряют разум старика. «Какое счастье, - шепчет он, - какой освежающий ветерок, как прекрасна песнь моря!»

И при этих его словах всё побережье словно запело; слепой старец навострил слух и почувствовал, как в его белоснежной голове разливается гармония. Он простёр руку в сторону Греции, как бы спасая утопающего.

А всю эту ночь, держа голову над волнами, плыла Елена, и когда она достигла ионийского берега, к ней вернулись её волосы цвета вороного крыла, брови – подобные тетиве лука, увядшая зацелованная грудь поднялась; губы расцвели – и, увидев в первых лучах солнца старца с простёртой рукой, она впервые осознала, зачем была рождена и куда лежит её путь.

- Отец, - позвала она, - отец!

И старец встал, вошел в море; волны освежили его босые ноги.  

- Елена, - воскликнул он, - дочь моя! – и раскрыл свои объятия.

И Елена, девственная, вечно юная, вечно воскресающая, устремилась в раскрытые объятия бессмертия.

Любовь моя, удастся ли мне когда-нибудь написать эту оду Елене? Доживу ли я? Выживу ли в этих горах? Вернусь ли когда-нибудь к тебе? Бывают дни, когда моё сердце полнится мрачными предчувствиями, но я возложил свои надежды на тебя, ибо любовь побеждает смерть.

13 апреля. Сегодня, любовь моя, я получил письмо от моего дяди Велиссариоса, профессора, который демобилизовался. Это письмо заставило меня о многом задуматься, но оно же и разозлило меня. Я привожу его здесь, чтобы ты тоже увидела, до чего доходят те, кто слишком много читает, слишком много размышляет и по косточкам разбирает идеи.

Ты знаешь моего дядю – ты однажды его видела, когда мы зашли в его дом и застали его склонившимся над раскрытой книгой и покуривающим трубку. Он рассказывал нам о великих проблемах, о цивилизации, о Боге, о войне, и во время своего разговора разрезал лежащую перед ним рукопись и делал маленьких петушков, лодочки и клоунов, а потом выстраивал их в ряд перед собой и смеялся. Ты помнишь, какими мудрыми нам казались его слова и как мы были захвачены ими? Но, говоря с таким чувством, он вдруг заканчивал мастерить петушка и разражался смехом. И мы терялись, мы не знали, было ли то, что он нам говорил, правдой, порождённой глубиной его мудрости и боли, или же он просто насмехался над нами.

Вот таким я представляю себе последний высочайший ум каждой великой цивилизации; он смотрит на всё с такой высоты, с какой все люди кажутся грязными букашками, навозными жуками, а земля всего лишь ореховой скорлупкой, кружимой волнами. И с этой высоты он, бесстрастный, смотрит на людские бури, и иногда смеётся, а иногда сочувственно кивает головой. Но это холодное, бесчеловечное сочувствие, которое не снисходит до того, чтобы протянуть руку и не дать скорлупке утонуть.

Много раз, когда я рассказывал ему обо всём том, чему нас учат в университете, он смотрел на меня и смеялся с сатанинской иронией. И когда я спрашивал его, почему он иронизирует, он отвечал: «Когда ты вырастешь, то возможно поймёшь; скажи я тебе сейчас, это было бы слишком рано, ты бы ничего не понял, мои слова были бы напрасны; но с другой стороны, возможно, ты никогда не поймёшь. Я, молодой человек, - так он всегда насмешливо меня величает – я, молодой человек, смотрю на цивилизации, как поэт смотрит на облака – они поднимаются, разбухают и наполняются дождём, ветром и молниями, а потом налетает ветерок, и они меняют форму, сливаются, разделяются, краснеют на закате; дует ветер посильнее, и они исчезают. Ты когда-нибудь сможешь взглянуть подобным образом на цивилизации, людей и богов? Сомневаюсь – но дерзай, тянись как можно дальше. Вперёд, молодой человек, мужайся!»

Но всякий раз, как я начинаю говорить о нем, об этом брате моей матери, я просто не могу остановиться, так что помолчу сейчас и дам слово ему. Он был в ударе, когда писал это письмо – посмотри, как лихо он расправляется с людьми и идеями, но и посмотри, как он постепенно распаляется и приходит в ярость!

«Мой дорогой племянник Леонидас, псевдо-спартанец, здравствуй!

Последнее твое письмо свидетельствует, что ты, твоё мудрейшество, заразился интеллектуальной чесоткой, – то бишь, хорошо известной духовной тревогой молодых, – и потому сам себе создаёшь проблемы, а затем силишься их разрешить, но у тебя ничего не выходит, и ты падаешь духом, винишь и Бога, и чёрта, и человеческий разум, а потом жалобно пищишь, призывая меня на помощь – но чем я могу помочь тебе, бедному очкастому цыплёнку из Афин?

Вперёд, мой юный герой, в атаку! – как вы кричите, нападая на мятежников.

Бросайся же на вечные вопросы, бросайся на этих страшных колючих ежей, и пусть обагрятся кровью их иголки; и вот, когда ты напьешься крови, и до тебя дойдет, что это не их кровь, а твоя собственная, ибо ты вдрызг разбил себе лицо – тогда, наконец, подпиши безоговорочную капитуляцию и успокойся. Капитулируй перед великим ежом – то есть, перед великой идеей; выбирай любую, ведь их так много – родина, религия, наука, искусство, слава, коммунизм, фашизм, равенство, братство… Распродажа, мои юные друзья! вы попали на распродажу – налетай и выбирай! Сегодня в наличии десятки великих идей – а, значит, ни одной – ибо все они уценены: как я уже сказал, вы попали на распродажу; настал вечер, праздник закончился, идеи идут за бесценок, и самая великая – не дороже куска хлеба.

Когда я тоже был молод, помню, на наш остров прибыл один шарлатан-итальянец в цилиндре, лечивший все болезни и хвори. Он ехал в телеге, которую волокла добродушная терпеливая ослица; по неведомым мне причинам он называл её Каролиной, а сам звался Каролито. Руки его были полны флакончиков, порошков и мазей. Он лечил всё, что только можно; он и зубы вырывал и стеклянные глаза вставлял, продавал деревянные руки с крюками для одноруких и деревянные ноги с пружинами для одноногих, а также эластичные пояса для калек. У него имелись и волшебные снадобья для влюблённых, и белая мышь, своей мордочкой выбиравшая бумажку с двустишием, предсказывающим судьбу...

  Человеческий разум, суть, такой же Каролито, мой дорогой племянник; поведай ему свою болезнь, и он наверняка найдет от неё лекарство; и, как я подозреваю из других твоих писем, от твоей болезни есть лекарство, и оно в самом деле чудодейственно. Ты спрашиваешь, откуда мы пришли и куда направляемся, и какова цель жизни, и что и как и почему? Серьёзный недуг! Но Каролито даст тебе ответ, дабы ты успокоился; я тоже знаю этот ответ, ибо я тоже более-менее Каролито; итак, твоё лекарство зовётся «Мария». Она даст тебе верный и исчерпывающий ответ на все твои вопросы; принимай две-три капли Марии – столько, насколько тебя хватит (чем больше, тем лучше) – перед сном, и ты обретешь покой.

Ты думаешь, я издеваюсь по своему обыкновению и не снисхожу до серьёзного разговора с тобой? Ошибаешься, молодой человек, я никогда не был более серьёзен; это высший плод всей моей мудрости. Я не питаю веры в человеческую стойкость и великие идеи, что подобно юношеским прыщам мучат молодых людей. Их кровь бурлит, они взволнованны, озабочены относительно начала и конца мира, смысла жизни и того, что было первым – яйцо или курица; это всего лишь кожное заболевание, молодой человек, ничего больше. В один прекрасный день они в своей беспокойной беготне, поглощенные великими мыслями встречают пышную крутобёдрую крестьяночку или анемичную афинскую даму, брюнетку, блондинку или шатенку (кому какая по вкусу), и они застывают с открытым ртом. И вот ответ – они женятся и успокаиваются.

Мой дорогой племянник, вот что я могу сказать на твоё полное идеализма письмо. Как я уже говорил, у меня нет доверия к людям, к их тревогам, к их великим идеям. Я сыт по горло. Меня тошнит, когда я слышу, как священник проповедует любовь и доброту; меня тошнит, когда я слышу, как политик говорит о родине, чести и справедливости. Они обесценили всё, и это знают и те, кто говорят, и те, кто слушают, однако ни у кого не хватает духу встать и плюнуть в них.

Я начал это письмо с улыбкой, но сейчас я пишу и вспоминаю всё то, что я видел и слышал, и мной овладевает отвращение и гнев. Не сердись, что мне недостаёт веры в твои великие тревоги, мой молодой человек, прости меня, но они сродни мнимой беременности. Я сочувствую тебе, потому и шлю это письмо-эликсир; читай его всякий раз, как у тебя начинается интеллектуальная чесотка, и она прекратится, вот увидишь. Мне в своё время предлагали другой эликсир, но он не помог, так что моя болезнь усугубилась, и теперь от неё нет исцеления. Моя душа стала подобием Каролины, маленькой ослицы, – она тащит мой разум, и она безутешна, ибо ей хорошо известны все трюки этого шарлатана, и она ему не верит; однако она тащит его и, слушая, как он хвалится своими лекарствами, качает своей простодушной головой с терпением и отвращением. Но я всё же предпочту свою неизлечимую болезнь твоим лекарствам: я не снисхожу до бегства, не ищу убежища в какой-либо великой идее; сквозь ветры, дожди и разразившуюся ужасную бурю я шагаю по пустынным дорогам с непокрытой головой, а не в чёрном или красном берете; с непокрытой головой, босой, потерявший надежду и несгибаемый, подобный королю Лиру, но не потому что мои дочери оставили меня, а потому что я оставил их. И когда я упаду посреди дороги, я бы хотел испустить дух так же, как мой любимый кондотьер Строцци 20 июля 1558-го года в церковный праздник. Один его богобоязненный друг опустился подле него на колени и в отчаянии ломал руки. «Покайся, великий грешник, - кричал он ему, - покайся во всём, что ты натворил в своей жизни. Ты сейчас предстанешь перед Господом. Перекрестись и призови имя Христа».

«Какого ещё Христа? – промычал Строцци, испуская дух, - какого ещё Христа, чёрт побери? Я отказываюсь! Моя песенка спета».

Я бы ещё многое мог тебе написать, но ты молод и не выдержишь. Даже то, что я написал здесь, для тебя чересчур. Будь здоров! Убей столько своих братьев, сколько в твоих силах, несчастный, – это грязная работа, но разве ты виноват? Постарайся хотя бы вернуться живым, чтобы совершить полный цикл жизни: детские радости, юношеская интеллектуальная чесотка, женитьба, страдания, дети, смерть. Спокойной ночи!

Твой дядя Велиссариос.

Servus diabolicus Dei или, что то же самое, Servus divinus diaboli[1].

15 апреля. Страстная неделя, погребальный звон колокола; мы пошли в церковь послушать Страсти Христовы. «Се Жених грядет…» - провозгласил отец Яннарос, но, начав со слов о Христе, всё больше увлекался, загорался, исподволь смешивая Христа с Грецией: «Греция страдает, Греция покрывается ранами и восходит на крест, чтобы спасти человечество». Мы были тронуты до слёз; этот священник обладает какой-то таинственной и неистовой силой; глубокая боль, непоколебимая вера, нечто необузданное и нежное; своим взглядом и бородой он напоминает Моисея; он шагает вперёд через пустыню, но мы, трусы, не идём за ним. Он продолжал говорить, и мы тоже не разделяли уже распятого Христа с Грецией, с нашими домами, с людьми, которых мы любим, с нашей жизнью, которая гибнет... В голове каждого облик Христа менялся: то Он становился невспаханным полем и запущенным виноградником, то брошенной отарой овец, или осиротевшим домом, или новобрачной, или ребёнком, сосущим материнскую грудь… Каждый горевал о самом дорогом, что у него было отнято - и Христос действительно сошел на землю и распростёрся мертвым внутри нас, а мы все рыдали и ждали его Воскресения…

Я тоже плакал, моя Мария, ибо я думал о тебе; для меня Христос принял образ твоего милого лица, и, склонившись перед Ним в молитве, я не мог сдержать слёз.

Полдень Великого Понедельника. Любовь моя, сегодня стало теплее, выглянуло солнышко, и сердце моё ожило; сегодня я увидел первую ласточку. Весна добралась и до этих диких гор, моя Мария; Христос восстал, подобно нежной зелёной траве, из земли; покинувшие нас птицы вернулись; скоро они начнут вить свои гнёзда. Подобно перелётной птице надежда тоже улетает, возвращается, ищет и находит своё старое гнездо – человеческое сердце – и откладывает там яйца.

Сегодня вдруг после всех этих зимних мук я почувствовал, как моё сердце тоже плодоносит; всё будет хорошо, любовь моя, не волнуйся, не теряй веры, цветы распустятся, из яиц вылупятся птенцы, наши горячие желания обретут плоть – они станут домом, сыном и песней Елены.

Я верю в душу – у неё есть крылья; она может летать и видеть будущее гораздо лучше наших глаз. Любимая, душа моя этой ночью взлетела и застала тебя в маленьком доме – нашем доме – с маленьким человечком на руках, который походил на нас, – с нашим сыном. Верь, любовь моя, всё будет хорошо!

Вечер Великого Понедельника.

Над разумом моим витает смерть,

И я словно больной, что вновь обрёл здоровье,

Поднялся и великую болезнь преодолел.

Над разумом моим витает смерть,

Благоуханием своим цветку подобна,

И я словно парю в безветрии над бурей.

Над разумом моим витает смерть,

Она похожа на тоску по дому,

Что в многолетнем заточеньи гложет[2].

Здесь дневник Леонидаса резко обрывался. Он был убит в Великий Вторник.

Учитель медленно закрыл окровавленную тетрадь; он согнулся и поцеловал её, словно целуя труп несчастного юноши. Глаза его были сухи, сердце превратилось в камень; жизнь показалась ему злонамеренной, несправедливой, бессердечной и безмозглой, словно она шла по земле спотыкаясь, сама не зная пути.



[1] Дьявольский слуга Бога или божественный слуга дьявола – лат.

[2] Перевод Е.Колмовской




перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2017
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner