?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В церкви пахло ладаном и полевыми цветами; через узкие, разноцветные стеклянные оконца купола лились последние солнечные лучи – красные, зелёные, синие – и освещали Вседержителя. Много лет назад отец Яннарос, лёжа спиной на лесах, своими руками нарисовал Его. Он изобразил Его не яростным и неистовым, как требует обычай, но печальным, измождённым, бледным, подобно беженцу. «Я тоже беженец, - бормотал отец Яннарос, водя кистью, - беженец, меня изгнали из моей земли, из моей кроткой ласковой Фракии, и я взобрался сюда, в дикие эпирские горы, где я тщетно борюсь за то, чтобы сделать зверей людьми. Христос тоже беженец на этой земле – беженцем я Его и нарисую». Он взял желтую и зелёную краску и сделал Его щёки еще более впалыми, губы изогнул вниз, испещрил шею бороздами и лишь вокруг глаз провёл длинные золотые лучи, что озарили измученное лицо, наполняя его надеждой. Он усадил Его на длинную подушку, расшитую птицами, рыбами и людьми, и вместо Евангелия вложил Ему в руки странную уродливую зверушку с большими крыльями.

- Что означает эта странная тварь? – удивлённо спросил как-то раз епископ, находясь проездом в Кастелло. – Христос всегда держит в руках Евангелие или голубой шар-землю. А ты что Ему вложил? Мышь? Грех-то какой!

- А ты присмотрись, владыко, - ответил раздосадованный отец Яннарос. – Ты не видишь у неё крылья?

- И что с того? Что она символизирует?

- Мышь, что съела с престола тело Христово, просфору, и выпустила крылья, став летучей мышью.

- Летучей мышью! – возопил епископ. – Господи, помилуй! И что это значит? Отец Яннарос, тебе не стыдно?

Священника обуял гнев.

- Ты ещё не понял, владыко? – нетерпеливо сказал он. – Господь держит в руках душу человека! Душа человека есть мышь, что вкусила тело Христово и выпустила крылья.

Отец Яннарос быстрым шагом, словно за ним гнались, вошёл в церковь, закрыл дверь и огляделся по сторонам, но глаза его метали молнии и в полумраке он не заметил одетых в чёрное женщин, что пришли сюда с утра пораньше из соседних деревень. Обнаружив, что дверь церкви открыта, и завидев внутри Христа, положенного во Гроб, они вошли, обступили Его и горестно запричитали. Они пришли оплакать Христа, но постепенно забылись и, сорвав со своих голов чёрные косынки, принялись оплакивать своих погибших сыновей. Их было пятеро – пять обездоленных матерей, и Христа сегодня звали пятью именами: Стелиос, Яннакос. Маркос, Димитрис и Аристотелис.

Но вдруг загремела дверь, и они увидели, как внутрь вихрем ворвался священник. Испугавшись, они сжались на скамьях.

Священнику в темноте было плохо видно; он наткнулся на Гроб и чуть было его не опрокинул, но вовремя удержал равновесие и, схватившись за Гроб, не дал ему упасть.

- Господи помилуй! Гроб ожил и хочет сбежать… – пробормотал отец Яннарос, вздрогнув. Он вошел в алтарь и преклонился перед окровавленным камнем, лежавшим на престоле. Затем он вышел из царских врат и встал перед большой иконой Христа в правой части иконостаса. Сердце его бурлило; он долго боролся с собой, но слова смешались у него в горле, и он, не в силах говорить, только мычал низко, медленно, подобно телёнку. Теперь же перед Христом гнев его стих – им овладел страх. Отец Яннарос трижды перекрестился, преклонил колени и собрался с духом.

- Господи, я преклоняюсь перед Твоими страстями, - громко воскликнул он. – Прости меня; я боюсь Тебя и трепещу перед Твоей силой, но я всего лишь человек - мне больно. Я грек, и Ты должен выслушать меня. Позволь мне прокричать, позволь поведать Тебе мою боль и обрести облегчение. А затем убей меня, Ты же Всемогущий! Господи, я смотрю по сторонам и гляжу на мир, что Ты создал - это несправедливый мир, я говорю это открыто: нет, несправедливый! Я разглядываю людей, что Ты слепил, как говорят, по Своему образу, и не понимаю. Неужели ты такой, Господи? И неужели земля - не более чем лагерь, где Ты окружил нас колючей проволокой и время от времени отбираешь лучших из нас на убой? Что Тебе сделала Греция, неблагодарный? Как Ты можешь творить такое? Почему Ты не выбрал Албанию, Турцию или Болгарию? Что хорошего эти народы когда-либо сделали для Тебя? Какую радость они Тебе подарили? Какие великие деяния совершили во имя Твоё? Но Греция взяла Тебя за руку, когда Ты был ещё только ребёнком, спотыкающимся о камни, когда Ты едва мог ступать по земле, она перенесла Тебя с одного края земли на другой словно принца! Где бы Ты был, если б не Греция? Остался бы среди евреев, блуждая и споря по синагогам. Но пришла Греция и за руку вывела Тебя из синагог - она расписала Твою красоту, и ты стал красивым. Она воспела Твою доброту, и Ты стал добрым. Она построила для Тебя дворцы, которые достигли небес, и Ты стал царём. И вот какова теперь её награда? Ты вознамерился разорвать её в клочья её же собственными руками? Тебе не жалко её? У Тебя нет к ней уважения?

Отец Яннарос испугался звука собственных слов; он прикрыл рот рукой, чтобы запечатать свои нечестивые уста; он в ужасе ждал, оглядываясь по сторонам – на иконы, на архангела Михаила в красных сандалиях и с чёрными крыльями, изображенного на двери святилища.

- Теперь меня наверняка сразит молния, - прошептал он. – Разве Господь стерпит от человека такую дерзость? Господи, я тону! Дозволь мне извергнуть хулу, пока меня не разорвало. Поверь, бывают моменты, когда у меня ум за разум заходит, и тогда камни, дерево, святые – всё это приобретает новый смысл. Я смотрю на икону Богородицы, слева на иконостасе, и говорю: «Это не Богородица сидит там, такая печальная и красивая, грудью кормящая Тебя, Господи, это не Богородица – это Греция!»

На изрезанном глубокими морщинами лбу отца Яннароса выступил пот; ноздри его раздувались, принюхиваясь к воздуху и будто ожидая учуять серу – запах Бога.

- Ах, что за радость, - прошептал он, - если бы на меня упал Божественный Огонь и сжёг меня! Чтобы я понял, что у Бога есть уши и Он слышит меня. Что я не кричу в пустоту, но что мой голос поднимается к небу, сотрясает небо, превращается в удар молнии и немилосердно опускается на мою бесстыжую голову!

- Господи, - воскликнул он, - Ты помнишь тот грозный день Святого Константина двадцать первого мая в моей далёкой деревне на Чёрном море? В центре деревни разожгли костры, и люди трепетали вокруг них. Бог нависал сверху, а я держал священные иконы наших предков. Я босой входил в огонь и пел, танцевал и бросал в людей горсти горящих углей, и языки пламени освежали меня словно ледяная вода, ибо со мною был ты, Господи, – лишь Ты, не пламя, не смерть, а только Ты! И подобно необработанному железу, что проходит сквозь огонь и выходит чистой сталью, вот каким я выходил из Твоего пламени, Господи. Я чувствовал, что всё моё тело, с головы до пят, превратилось в стальной меч в Твоих руках, в бессмертную душу! А сейчас я обращаюсь к Тебе, взываю к Тебе, и Ты не снисходишь до ответа, но я буду кричать и взывать до тех пор, пока Ты меня не услышишь. Для этого Ты дал мне рот – не для того, чтобы я ел, говорил или целовал, но для того чтобы я кричал!

Он повернулся к левой части иконостаса, к большой чудотворной иконе Богородицы, словно прося Её о заступничестве перед Сыном. Она крепко сжимала в объятиях Младенца, и Её чёрные печальные глаза были со страхом устремлены на крест, что висел в воздухе. Лицо Её было словно надвое разрезано ножом; как-то раз утром во время литургии, когда отец Яннарос стоял в царских вратах и молился за «мир во всём мире», с иконостаса раздался громкий звук, словно от удара; деревянная икона треснула, и лицо Богородицы разошлось надвое, от середины бровей до подбородка. Христиане пришли в ужас; они упали наземь и затаили дыхание. «Наверняка будет землетрясение, - забормотали они, – нас вот-вот поразит молнией». А через несколько дней пришла страшная весть: далеко, за тридевять земель, на другом краю света с небес низринулся огонь, убивший двести тысячи душ! И тут же Богородица в этой маленькой деревеньке Кастелло испустила крик; людская боль достигла Её, и икона треснула.

- Пресвятая Дева, - воскликнул отец Яннарос, протягивая руки к расщеплённой иконе, - Тебе жалко жёлтых людей на другом краю света, но не жалко детей Кастелло, что умирают перед самым Твоим взором? Почему Ты не падёшь к ногам Своего Сына, чтобы Он положил конец этому злу, Пресвятая Дева?

Он снова повернулся к Христу и стал ждать. Христос смотрел на него, улыбаясь, но не раскрывал Своих уст, чтобы заговорить. Через открытое окошко в алтарь влетела пчела и зажужжала над цветами, лежавшими на Гробе. Отец Яннарос, тяжело дыша, огляделся по сторонам; посреди церкви стоял Гроб, украшенный миртом, розмарином и полевыми цветами, а внутри него, вышитый на дорогом шёлке, лежал мёртвый Христос. Стояла Страстная Пятница, и Он безмятежно, с уверенностью дожидался Воскресения. Отец Яннарос приблизился, наклонился над Гробом, словно это и вправду была могила Христова, и возопил громким душераздирающим голосом:

- Грек мой, грек мой, почему ты хочешь убить свою Мать?

Сама душа отца Яннароса, готовая покинуть тело, собралась на кончиках его пальцев, в глазах и ушах, и замерла в ожидании. Она ждала чуда. Чудо непременно случится, подумал он, глас его несомненно будет услышан, и Бог обязательно удостоит человека ответом. Он ждал и ждал, но снова тщетно. Ветер был нем, Вседержитель глух, Христос мёртв, а отец Яннарос был один как перст.

И тогда разум его обуяла гордыня, а гнев не в силах был больше сдерживаться; отец Яннарос поднял руки.

- Что ж, отлично, - воскликнул он, - Воскрешения не будет! Лежи тут и жди! Ты воскреснешь только вместе с Грецией, слышишь? Иначе никакого Воскрешения! Больше я ничего не могу сделать, но как священник я пущу в ход ту власть, что у меня есть. Даже если Ты поднимешь руку и швырнёшь меня на дно ада к самому Иуде, даже тогда – это говорю тебе я, отец Яннарос – никакого Воскрешения не будет ни здесь в Кастелло, ни в Халике, ни в Прастове – ни в одной из этих трёх деревень, где мои ризы облекают меня властью.

Богохульство ещё висело в воздухе, когда отец Яннарос услышал, как за святым престолом, где было изображено Поклонение Ангелов, со стен осыпается побелка. Поражённый, он подпрыгнул; на мгновение ему показалось, что один из ангелов действительно зашевелился; священник повернулся и в гневе насупил брови.

- А тебе тут нечего сказать, - закричал он, – ты ангел, ты не чувствуешь боли, у тебя нет свободы грешить, ты на веки вечные пленник в раю. Но я человек, тёплое существо, что чувствует боль, грешит и умирает. Захочу – выберу рай, не захочу – не выберу. И не маши на меня крыльями, не вытаскивай свой меч - сейчас человек говорит с Богом, тебя это вообще не касается!

Отец Яннарос повернулся к иконе Христа; его голос вдруг окреп и исполнился радости.

– Господи, только Ты и я знаем – а не ангелы – что мы едины. Мы стали единым целым с того священного дня в Иерусалиме – ты помнишь? – это был вечер Воскресения, все народы мира – белые, смуглые, чёрные – были в церкви и ждали с комком в горле сошествия Благодатного Огня. Воздух трещал искрами, лица у всех горели, чудо нависло прямо у нас над головой, подобное удару молнии. Женщины лишались чувств, мужчины трепетали, все взгляды были прикованы к священной кувуклии, куда предстояло сойти небесному пламени. И вдруг храм озарился молнией, Господь сошёл, Он набросился на группу арапов и зажёг свечи, что они держали. И меня – помнишь, Господи? – обуяло божественное помешательство, я начал вопить. Что я тогда кричал? - не помню. У меня пошла пена изо рта, выросли крылья, я с криками подпрыгивал в воздух. Арапы схватили меня, подняли на руки, и я летал над людскими головами, над зажжёнными свечами, одежда моя была охвачена огнем, борода, волосы, брови горели, но мне было прохладно и свежо, я пел свадебные песни своей родины. Женщины закричали, меня завернули в мокрое одеяло и вынесли во двор. Священники приютили меня, и я три месяца сражался с Богом и Смертью. Я пел, хлопал в ладоши, никогда прежде я не ощущал такой радости и такой свободы. Священники качали головами, они считали, что я сошёл с ума, но я чувствовал, что тем пламенем, которое тогда охватило, обуяло меня, был Ты – Ты, Господи! «Вот что означает любовь, - кричал я, - вот как мужчина сливается с женщиной, а Бог – с душой человеческой». И с тех пор, как Тебе известно, мы стали единым целым, и у меня есть право посмотреть Тебе в глаза и говорить с Тобой с высокоподнятой головой. Я смотрю на свои руки - они есть Христос; я дотрагиваюсь до своих губ, груди, коленей - это всё Христос. Мы оба лежим в Гробу среди полевых цветов, и нам не воскреснуть, пока длится это братоубийство.

Тут отец Яннарос вспыхнул.

– Говори со мной человеческим языком, - закричал он, - дабы я понял. Ты рычишь, но я не зверь, чтобы понять Твои слова. Ты щебечешь, но я не птица… Ты мечешь гром и молнии, но я не облако… Я человек - говори со мной на языке людей!    

Он уже было снова открыл свои бесстыдные уста, но его ноздри вдруг уловили, что воздух наполнился серой; почтенный священник испугался; он забыл свои прежние громкие слова и сжался в страхе.

– Он идёт… Он идёт… - зашептал он, и колени его подогнулись. – Он идёт, идёт, вот Он!

В этот момент он почувствовал, как внутренности его разрываются, словно туда уже ударила молния. Он услышал низкий скорбный голос и узнал его: то был голос Христа! Христос всегда говорит изнутри, из самых наших глубин, и Он всегда говорит этим низким скорбным голосом. Священник склонил свою голову к груди и прислушался.

– Отец Яннарос, говори уважительно. Отец Яннарос, говори уважительно! Ты пришел меня спросить, так спрашивай!

- Спрашивать Тебя, Господи? – заикаясь, произнёс священник и затрепетал. – Но Ты же всё знаешь!

- Я всё знаю, но мне нравится слушать человеческий голос. Говори.

- Где на греческой земле найти Твоё подобие, - спросил отец Яннарос, - чтобы я мог последовать за ним, Господи? Вот о чём я хотел спросить Тебя - где Ты? На чьей Ты стороне? С чёрными? С красными? Дабы присоединиться к Тебе.

Послышался грустный смех, а затем снова голос Христа:

- Где я? Ты воскрешаешь меня каждый год и не знаешь, где я? Я на небесах.  

Отец Яннарос топнул ногой; его снова охватывала ярость.

- Оставь в покое небеса, Господи, для них ещё не пришло время. Моя душа пока ещё привязана к плоти, я пока ещё жив, у меня ещё есть дела на земле, я тщусь проложить путь, я сражаюсь здесь, на этом клочке суши и моря, что зовётся Грецией, на одном из греческих камней, что зовётся Кастелло. Поговори со мной о Кастелло, Господи, об этой несчастной деревне, которую Ты повесил на мою шею. Спустись в Кастелло и укажи мне путь – я прошу Тебя лишь об этом, ни о чём другом. Господи, укажи мне путь!

Отец Яннарос скрестил руки на своей открытой, потной груди; голос его теперь сделался спокойным и исполненным мольбы:

- Господи, протяни мне руку, направь меня - отдать ли мне мятежникам деревню или нет? Я слышу их вожака на горе, который хочет принести хлеб и справедливость, дабы мир больше не голодал и не пребывал во зле, и я становлюсь на его сторону. Я спускаюсь в Кастелло и слышу неистового капитана, кричащего о стране, религии и чести, и я становлюсь и на его сторону тоже. Я сбит с толку, у меня остаётся лишь одна надежда – на тебя, Господи. Протяни мне руку, направь меня!  

Наступила ночь; в небе, должно быть, появилась луна, ибо маленькое алтарное окошко мягко и ласково осветилось. С церковного купола заухала сова, и сердце отца Яннароса вдруг наполнилось нежностью и печалью.

Голос раздался снова, на этот раз нежный и печальный:

– Отец Яннарос, отец Яннарос! Я попрошу тебя об одной услуге, не пугайся.

- Об услуге? Господи, об услуге – муравья? Приказывай!

- Направляй меня.

- Я? Но разве Ты не всезнающ, Господи?

- Да, но лишь с помощью человека. Без тебя мне трудно ходить по этой земле, что я создал, – я спотыкаюсь. Я спотыкаюсь о камни, о церкви, о людей. Не таращи глаза, зачем я сотворил акул в океанских глубинах, которые не могут плыть без направляющих их рыбок-лоцманов? Ты есть рыба-лоцман Господа – так вперёд же, направляй меня.

Трепеща и широко раскрыв глаза, отец Яннарос уставился на Христа. Он действительно подразумевает всё то, что говорит, или же просто хочет ввести в искушение? Слова Бога обоюдоостры – отцу Яннаросу это уже давно было известно – обоюдоостры, двусмысленны и опасны; горе тому, кто не слышит слово Божье, и горе тому, кто его слышит! Человеческий разум приходит в замешательство; каждое слово Божье открывает обе двери – в ад и в рай – и человек в страхе теряет голову и не может больше различить, какая дверь ведёт к Богу. Отец Яннарос видел открытыми обе двери и безмолвно старался выиграть время, чтобы разум его прояснился и пришёл к решению. Он много раз боролся с Сатаной, много раз с Богом; Сатану можно отпугнуть, его можно изгнать. Но Бога?

Священник молча уставился на божественный лик, со страхом взвешивая странные слова Бога. Каков мог быть их скрытый смысл? Он делает вид, что не знает – это Он-то, всеведущий. Делает вид, что не может – это Он-то, всемогущий. Почему? Зачем? Неужели Он не любит нас? Неужели мы неугодны Ему? Неужели Ему нет дела до человека?

Отец Яннарос хотел было упасть к ногам Христа и возопить: «Не оставляй меня, помоги мне!» - но не успел; на этот раз из самых глубин его старого тела раздался суровый и гневный голос:

- Отец Яннарос, тебе не стыдно? Зачем ты просишь у меня совета? Ты свободен, я сотворил тебя свободным. Зачем ты продолжаешь цепляться за меня? Довольно покаяний, встань, отец Яннарос, возьми на себя ответственность, не проси ни у кого совета. Разве ты не свободен? Выбирай сам.

- Господи, свобода тяжела. Как человеку её выдержать? Она слишком тяжела, Отче.

Голос раздался вновь, теперь он был спокойный и печальный:

- Да, сын мой, тяжела! Мужайся!

Недра его закрылись и умолкли; Отец Яннарос поднял голову; внезапно некая сила словно бы изошла от пола церкви, спустилась с купола, откуда взирал Вседержитель, и наполнила грудь и поясницу священника; за всё время его бесед с Богом он впервые ощутил внутри себя такую смелость и такую уверенность.

Он положил ладонь на грудь:

– Я принимаю на себя, - громко произнёс он, словно давая клятву, - я принимаю на себя ответственность за спасение или погибель моей деревни. Решать предстоит мне. Ты прав, я свободен. Я свободен, и это значит, что любая честь или позор целиком на мне – это значит, что я человек.

Он перекрестился, встал на цыпочки, приложился губами к лику Христа.

- Отче, - сказал он, - прости меня за то, что я столько наговорил. Мной часто овладевает гнев, этот красный демон. Прости меня и позволь попросить Тебя лишь об одном: помоги мне говорить мягко, не гневаясь, не жалуясь - но и Ты тоже посмотри с небес сверху на эту злосчастную землю, посмотри на неё и благослови - она подобно Рахили оплакивает своих детей.  

Им овладело умиротворение. Всякий раз, как он разговаривал с Богом, вначале с его головы лил пот, а ноздри наполнялись серой и страхом. Он противился, боролся, сердился на Бога, но медленно, постепенно смягчался и примирялся с Ним; к его сердцу прикасалась невидимая рука, и оно смягчалось. Он преклонил колени и радостно прошептал:

- Мы примирились, слава тебе, Господи, мы снова примирились! Господь опять видится мне моим ближним, другом, заимодавцем, что простил мне долг. Мне полегчало.


перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner