?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Луна поднималась в небе, опускалась на землю, и разрушенные деревенские дома сияли тихо и счастливо, словно они по-прежнему давали приют обнимающимся парам. Но шакалы уже рыскали по развалинам, клацая зубами. Не спалось двум старикам, сошедшим с ума от страха и голода, - они хмуро бродили по руинам, распевая песню. Это была старинная песня их юности, в которой говорилось о любви и смерти. Время от времени они умолкали, обнимались и прыскали смехом.

Лунный свет, спокойный и нежный, проник сквозь решетчатое окошко в келью отца Яннароса, залив серебром Второе Пришествие и осветив на стене огненную корону на Святом Константине и горящие угли под его ногами, но сам святой оставался невидимым.

Отец Яннарос сидел на краю своей койки, облокотив тяжёлую голову о стену.

- Господи, - шептал он, - благодарю Тебя за эту горькую чашу, что Ты снова поднёс мне сегодня. Я не знаю, почему Ты так жесток к тем, кто любит Тебя, но я верю, что всё, что Ты делаешь, Ты делаешь ради нашего же блага, пусть мы этого и не понимаем. Что за дерзость для человека желать понять Твои действия, Господи! Прости нас, это не мы, это не мы, но Сатана, что нависает над нашими головами, всё вопрошает и вопрошает, другой заботы не зная, но наше сердце не вопрошает, оно несёт в себе веру, оно уверено... Настала ночь, она накрыла мир; ещё один день, слава тебе, Господи, очень тяжёлый; я устал, но мне ещё предстоит большое и трудное дело. Этой ночью ты дал мне свободу поступать согласно моему выбору, потому я и поступлю согласно моему выбору - я поднимусь на гору.

Он закрыл глаза в надежде немного отдохнуть, набраться сил перед началом восхождения; он всё ждал и ждал, но ангел сна не приходил, а разум его клокотал от желания покориться и отдаться сну. Под его закрытыми веками вновь вместе со страстями человеческими проходили Страсти Христовы, и вдруг мысли его устремились вдаль, к другой Страстной Пятнице, к солнечному дню, когда он с мешком на плече бродил в поисках гнезда для своей души. Высокие монастыри, подобные крепостям! Заутреня, нежные песнопения, монахи всех сортов – откормленные и отощавшие, аскеты и скрытые гуляки – Святая Гора, а на ее вершине – проторенный Богом, касающийся небес, увенчанный снегом Афон…

Как живо ему всё сейчас вспомнилось! Ничто не выветрилось из его памяти; он отчётливо видел святой престол, где отцы выстроились после заутрени, чтобы съесть кусочек сухого хлеба. Длинный узкий зал, шелушащиеся фрески на стенах заплесневели от старости и сырости, а воздух пах кислятиной и варёной капустой.

В открытое окно влетела ласточка и запорхала над склонёнными головами монахов. Она узнала каждого из них; это были те же самые монахи, что и год назад, они лишь чуть постарели, чуть побледнели; Манасис, Иоаким, Гавриил, Мельхиседек, Венедикт – все они, все они были там, отсутствующих не было. Птица обрадовалась и стремительно замахала крыльями, чирикая над головой настоятеля; ей очень хотелось выдернуть из его белой бороды волосок, дабы укрепить своё гнездо, но только она разинула клюв, как ею овладел страх; она бросилась к отрытому окну, к свету, и исчезла.

Ни один монах не поднял взора, чтобы посмотреть на птицу; свыше сорока человек теснились за длинным и узким общим столом; согнувшись и гримасничая, они без особого аппетита жевали бобы и маслины, а безмолвный служка ходил взад-вперёд, разнося ячменный хлеб. Стояла Страстная Пятница, и монахи вздыхали, отсчитывая часы до Воскресения - когда же оно наступит, Боже милостивый, дабы можно было выбраться из монастыря и поесть мяса! Монашек, забравшийся на амвон, зачитывал Страстные Евангелия. Он был тучный и бледнощёкий, с пока ещё не окрепшим голосом – уже не мальчишеским, но ещё не мужским; он хрипло кукарекал: «Они поднимались, они поднимались на Голгофу; впереди шёл Христос, согнувшись под тяжестью креста; крест был очень тяжелый, ибо на нём лежали грехи всего мира. Они поднимались, поднимались, а позади шла Дева Мария, бившая себя в грудь и плачущая. И остальные, тысячи и тысячи женщин, матери всего мира, плакали вслед за Богоматерью, и из тысяч глаз лились слёзы, тысячи уст издавали стон, и тысячи рук вздымались к небу, моля ангелов спуститься на землю. И вдруг настала полнейшая тишина, которую прервал душераздирающий крик, исходивший из глубин земли: «Не плачь, Царица Небесная, мужайся. Мужайся, Царица Небесная, дабы мир тоже мог обрести мужество».

Монашек продолжал хрипло зачитывать про страшный путь, а за окнами занимался рассвет; свинцовый купол стоявшей посреди двора церкви блестел так, словно был сделан из серебра, а на край колодца уселся приручённый дрозд и начал насвистывать гимн, которому его научили монахи. По всему монастырю разносилось кудахтанье куропаток из глубокого оврага.

Отец Яннарос, который сидел с краю стола, поднял взор, обвел глазами сидевших за столом монахов и брови его гневно нахмурились. Вытянув шею, он смотрел на них, на одного за другим, с состраданием и содроганием. Это были старые и недалёкие, трусливые и малодушные обжоры. Неужели такими их сделало святое отшельничество? Они все сделались зелёными, они сгнили от сырости, руки и ноги их были изъедены, от них не осталось ничего, кроме семи отверстий на лице - глаз, рта, ноздрей, ушей. А может быть, это Тайная Вечеря сошла со стены, на которой она была нарисована, шелушащаяся от старости, а Апостолы сейчас сидят безмолвные и обеспокоенные, в ожидании… Чего они ожидают? Кого они ожидают? Почему они смотрят на дверь? Где же Христос?

Сквозь окно доносился аромат влажной лощины; проснулись первые певчие птицы, во дворе закукарекали петухи, а вдалеке послышалось мягкое и нежное уханье кукушки.

Виски отца Яннароса посвежели; он закрыл глаза, и сверху снова послышался голос монашка: «Проклятые цыгане подняли молотки; им было приказано сделать три гвоздя, но эти нечестивцы изготовили пять и принялись приколачивать Христа. При первом ударе молотка содрогнулся небесный свод; при втором с неба спустились ангелы, неся чистые простыни, благовония и золотые кувшины с розовой водой для омовения ран; при третьем ударе Богородица лишилась чувств и вместе с ней весь мир, и настала тьма…»

Отец Яннарос по-прежнему не открывал глаз; он ощущал, словно гвозди входили в его собственные руки и ноги; он откинул голову на стену, на полуистлевшую фреску Тайной Вечери. У ног апостолов была изображена белая собака с голубыми пятнами, лизавшая кость. Святой престол, монахи, монастырь исчезли, исчезла и гора Афон - отец Яннарос стоял у подножия креста и смотрел вверх, не сводя взора, на струящуюся кровь, а Христос смотрел на него сверху и улыбался…

Отец Яннарос издал вопль; ему показалось, что он упадёт в обморок; кроме этого он не помнил больше ничего. Уже больше не слушая чтеца-монашка, он в ужасе вскочил и протянул руку к амвону. «Не оставляй Христа на кресте, - воскликнул он, – приступай же к Воскрешению!»

Отец Яннарос услышал за дверью своей кельи голоса и шум неразберихи; рядом, во дворе церкви, туда-сюда с криками метались люди, а его дверь затряслась от ударов множества рук. Отец Яннарос открыл глаза: Святая Гора исчезла, а на улице собралась толпа – он сейчас отчётливо слышал, как они выкрикивают его имя. Он вскочил на ноги, открыл дверь и, встав на пороге, босой, с рассыпавшимися по плечам волосами, раскинул руки, не пуская людей внутрь. На улице уже собралась масса мужчин и женщин, и в свете луны лица их горели исступлением.

- Эй, отец Яннарос, - крикнул один из них визгливым голосом, похожим на голос старого Мандраса, – эй, отец Яннарос, ты опять за своё? Почему ты не бьёшь в колокол? Давай, открывай церковь!

- Тихо, тихо, не кричите! – ответил священник. – Сегодня всенощной не будет, как не будет и Воскрешения завтра. Расходитесь по домам! Христос будет лежать в Гробнице до тех пор, пока вы, братоубийцы, не перестанете убивать друг друга!

- Как так? Что такое? Господи помилуй! – раздались обезумевшие крики. – Да слыхано ли такое в христианском мире? Ты не боишься Бога?

- Грецию сейчас распинают, и это вы её распинаете, Искариоты, и пока распинают Грецию, распятым останется и Христос. Пока вы, злодеи, убиваете друг друга, Он не восстанет из мёртвых ни в Халике, ни в Прастове, ни в Кастелло - нигде в этих горах, где мои ризы облекает меня властью воскресить Его!

- Значит, ты не поднимешь Христа из могилы? Ты оставишь его в Гробу на целый год? Что ж, отец Яннарос, этот грех будет на твоей совести!

- На моей, я к этому готов, а теперь ступайте по домам!

Старый Мандрас протиснулся сквозь толпу и встал перед священником, замахнувшись своим посохом.

- Ты думаешь, что можешь распять Христа и не воскресить Его? – сказал он, и изо рта его полилась пена.

- Могу! Я спросил и получил разрешение. У всех вас руки по локоть в крови – сначала вымойте их! Воскрешение подразумевает чистые руки и чистое сердце! Господь не желает воскресать в Кастелло, Он сам мне это сказал. Он отказывается!

- За это епископ сбреет тебе бороду, Иуда!

Отец Яннарос рассмеялся.

– Что вы меня пугаете? Я тогда войду в Рай побритым.

- Погоди, антихрист, мы, матери, соберемся и сами воскресим Христа! – завопила одна старуха.

- Расходитесь по домам! – крикнул отец Яннарос. – Ступайте!

Он попытался закрыть дверь, но старый Мандрас ударил его посохом, и изо лба священника заструилась кровь. Кириакос нагнулся и поднял с земли камень, намереваясь им швырнуть, но испугался, и камень выскользнул из его руки.

Люди заходились в проклятиях; несколько одетых в чёрное женщин сорвали с голов платки и начали бить себя в грудь, оплакивая Христа. Отец Яннарос утёр кровь с лица, но она всё ёщё капала с его бороды.

- Греки-братоубийцы, - закричал он, - вы ждёте от меня Воскрешения? С такой-то душой? Прочь с глаз моих! – и он захлопнул дверь.

Раздались крики: «Антихрист! Козлобородый! Иуда!», и Кириакос набрался смелости, схватил обронённый им камень и запустил им в дверь.

- Пошли, ребята! – воскликнул Мандрас, возглавив толпу. – Пошли к капитану и донесём на этого мерзавца!

В домах одна за другой гасли лампы; в казарме солдаты, лёжа на койках, тихо беседовали меж собой, прижав к себе ружья. Рассредоточенные снаружи караульные прислушивались, навострив уши, но слышно было лишь то, как пролетает серая сова, или довольно воет шакал, или как голодный пёс лает на луну, что печально поднималась над горой.

Мучимый бессонницей капитан сидел в дурном настроении на пороге казармы, куря одну папиросу за другой. Как тут уснуть, когда деревня, что ему доверили, находилась в опасности, когда его солдаты дезертировали один за другим, когда провизия и боеприпасы были почти на исходе? Его бросили, забыли в этой глуши, где он охранял ущелья, дабы по ним не прошли варвары. Но варвары всё равно проходили, они уже были в деревне. Возможно, они подают сигналы с горы, возможно они даже устраивают тайные сходки по ночам, чёрт бы их побрал!

Он швырнул окурок наземь и наступил на него своим изношенным сапогом.

- Крепости захватываются изнутри, а не извне, - бормотал он, - враги внутри, я должен их извести! И первым делом этого священника - этот негодяй мне пока не по зубам, но он ещё у меня попляшет!

Он встал и немного прошёлся, чтобы подышать холодным ночным воздухом; на вершине горы мятежники уже разожгли костры; у капитана прилила кровь к голове, он потряс кулаком в направлении горы.

- Подлецы, - прорычал он, - предатели, продавшие свою страну, я до вас доберусь!

И при этих словах его сердце стиснула страшная боль; он вспомнил свои первые дни по приезде в Кастелло; однажды утром он уснул, и ему приснился сон; ему снилось, что он лежит спящий в разрушенной часовне Предтечи на склоне горы и что вдруг во сне он услышал плач; он открыл глаза: перед ним стояла одетая в чёрное женщина, очень красивая, очень бледная, с большими глазами, и по её щекам и подбородку струились слёзы.

«Кто ты?» - спросил он и протянул к ней руки, посчитав, что это Богородица.

«Ты не узнаёшь меня? - ответила она. – Ты не узнаёшь меня, капитан?»

«Кто ты?» - снова спросил он, и его начала бить дрожь.

И раздался ее голос, тихий и печальный:

«Я – Греция, Греция, сын мой. Мой народ гонит меня, мне негде преклонить голову, и поэтому я пришла укрыться в тебе, сын мой».   

Он вскрикнул и вскочил на ноги; из глаз его текли слёзы.

«Матушка, - пробормотал он, - не плачь, я не оставлю тебя беззащитной, поверь, ради тебя я готов умереть!»

С того дня капитан стал другим человеком. Прежде он сражался на Великой Войне, то в горах Албании, то в песках Африки, один из тысяч греков, один из тысяч храбрецов, сначала лишь простым солдатом, но постепенно, благодаря своей отваге, он заработал капитанские погоны; как и многие другие, он стал капитаном, даже и не думая, что в нём, Димитрисе Лефасе из Румелии, нашла убежище целая Греция.

После того сна он уже не мог спать. Он чувствовал, что Греция не стоит больше перед ним – она внутри него и взывает о помощи. Если она погибнет, виноват буду я, думал он, а если она спасётся, то это я спасу её, и он яростно устремлялся в бой. Лишь однажды, будь проклят тот день, лишь однажды позабыл он о Греции. Как-то раз вечером он вернулся из битвы и не застал свою жену дома – она, проклятая, ушла в горы, присоединившись к мятежникам.

Он в бешенстве сплюнул и повернул назад – была уже полночь, и он вернулся в казарму; с его лба и подмышек струился холодный пот.

- Прости меня, матушка, - пробормотал он, - в тот день я забыл про тебя. Но мы всего лишь люди, несчастные горемыки. Мы любим наших жён, и это нас губит.    

Он сел на землю, скрестив ноги и откинув голову на стену казармы, и начал перебирать в уме горную деревушку в Румелии, свою мать, африканские пески, затем мысли его вернулись в Кастелло, к отцу Яннаросу, к своим солдатам - это отвлекало его от воспоминаний о его бесстыжей жене, которая в этот час шлялась неизвестно где и Бог знает с кем спала… Но вот он уже снова думал о ней и никак не мог прогнать ее из своей головы.

- Будь она проклята, будь она проклята, - пробормотал он, - лишь одного боится лев – вшей, но я не позволю ей извести меня, не позволю!

С этими словами он закурил очередную папиросу.

В одном из домов на окраине деревни, неподалёку от казармы, приоткрылась дверь, высунулась старуха с красной лентой в волосах. Она поглядела по сторонам - лампы везде были потушены, дорога пустынна; старуха набралась смелости и перешагнула за порог. Босая, в залатанной шали, она шла от стены к стене, время от времени озираясь, не идёт ли кто за ней следом. Она бесшумно доковыляла до казармы и увидела капитана, который теперь стоял, прислонившись к стене, погружённый в раздумья. Сердце её неистово забилось; она задрожала и остановилась, дабы перевести дух. Лунный свет упал на неё: она была старая, вся в морщинах, с большими горящими глазами и задеревеневшими руками, изъеденными многочисленными стирками; над ней насмехалась вся деревня, чьи жители покатывались со смеху, завидев её на улице, поэтому несчастная выходила из дома только по ночам или на рассвете. Это была Поликсена, с самого своего детства работавшая прислугой в доме старого Мандраса. Ей уже минуло шестьдесят лет, и теперь, постарев, она стала вдевать в волосы красную ленту. Долгие годы девственности сказалась на её рассудке; у неё случались приступы головокружения, и она часто с воплями падала на землю. Не так давно она влюбилась в деревенского бакалейщика Танасиса, тридцатилетнего парня, и каждый субботний вечер, нацепив красную ленту, она бродила возле бакалейной лавки и вздыхала.

«Танасис, когда ты возьмёшь меня в жёны? – спрашивала она всякий раз, как заставала его в одиночестве, – когда мы обвенчаемся, дорогой? Я не в силах больше ждать». И дабы отделаться от неё, он отвечал: «Мне нужно большое приданое, моя голубка. Мы обзаведемся детьми, а на детей нужны деньги, я же хочу, чтобы ты жила как королева».     

«Танасис, милый, большое приданое?»

«Мне нужно двенадцать колыбелек, шесть серебряных кадил и пятьдесят пар кальсон».

«Хорошо, моё сокровище, я передам это хозяину». Она возвращалась в дом и падала в ноги старому Мандрасу.

«Хозяин, - говорила ему она, - сжалься надо мной, дай мне двенадцать колыбелек, шесть серебряных кадил и пятьдесят пар кальсон, чтобы я могла выйти за Танасиса. Он говорит, что иначе не возьмёт меня в жёны».

А старый Мандрас смеялся: «У этого скромника губа не дура. Я не могу тебе этого дать, Поликсена. Где мне найти пятьдесят пар кальсон? Забудь ты о нём». И несчастная возвращалась к бакалейщику: «Хозяин говорит, что не может всего этого дать. Для него это слишком много».

«Значит, не судьба, моя дорогая. Что тут поделать?»

«Давай сбежим», - отвечала она и покачивала бёдрами.

«Хорошо, - сказал он ей однажды вечером, не в силах больше этого выносить. – Я зайду за тобой в полночь, и мы сбежим, так что готовься». Она бегом вернулась домой, дождалась, когда все заснут, помылась, расчесала волосы, переоделась и притаилась в ожидании за парадной дверью. Она всё ждала… минула полночь, занялся рассвет, но Танасис так и не появился. Несчастная от горя слегла больной, у неё участились головокружения, тускнел разум, а годы всё шли. Но сердце её не могло уняться; она влюбилась в ткача Стелианоса - он понравился ей тем, что у него был низкий голос и большие уши. Однажды она подкараулила его в церкви, когда все остальные уже разошлись после вечерни. «Стелианос, дорогой, - сказала она, - ты хочешь взять меня в жёны?»

«Поликсена, как я могу? – ответил он, зная про её горе и сочувствуя ей. – Как я могу, если я уже женат? Но мой брат Софоклис, офицер, любит тебя – я это знаю точно. Так что дождись, когда он вернётся в деревню, и тогда он женится на тебе».

Хитрый старый Мандрас прослышал об этом и пошёл к Стелианосу; они потолковали и сговорились, и когда несчастная Поликсена пришла к Стелианосу спросить, скоро ли вернётся ее суженый, он ответил ей, что только что получил от него письмо. «И что он пишет про меня, Стелианос, дорогой?»

«Он пишет, что приедет на Рождество, а от тебя просит лишь одного: чтобы ты была хорошей домработницей, тщательно чистила курятник хозяина, занималась стиркой без всяких жалоб и не била посуду. И еще он говорит, не проси у Мандраса жалованья, не унижайся до такого – не забывай, что ты женщина офицера, и гордись этим!»

Она дождалась Рождества, оно пришло и ушло; затем пришло и ушло следующее Рождество, проходили годы; Поликсена поседела, груди её обвисли, зубы выпали, у неё выросли усы. А затем вспыхнула гражданская война, и в деревню прибыл капитан. «Вот и мой брат Софоклис, - сказал ей Стелианос. – Ступай и поговори с ним».

И теперь каждую ночь несчастная куталась в свою залатанную шаль и, когда деревня засыпала, бесшумно сбегала из дома и кралась вдоль стен к казарме, и когда она заставала капитана в одиночестве, то ковыляла к нему, дрожа всем телом. Как-то раз капитан замахнулся, чтобы ударить её, и тогда она в счастье сцепила руки. «Ударь меня, любимый, - сказала она, - ударь, дабы я могла ощутить на себе твою руку».    

Но сегодня, заслышав её вздохи, он рассвирепел.

- Я не в настроении, - рявкнул он, - убирайся!

- Хорошо, хорошо, я ухожу, Софоклис, дорогой, - покорно сказала она, потуже затянула свою дырявую шаль и исчезла, снова крадучись вдоль стен.

- Я свихнусь в этой деревне! - прорычал капитан и зашагал взад-вперёд, проклиная мятежников, учителя, отца Яннароса, эту полоумную…

- Митрос, подойди, - позвал он своего земляка, сержанта-румелиота, - давай присядем и поговорим. Что ты скажешь про этого чёртового священника, про этого отца Яннароса?

Сержант поморщился и пожал плечами.

- Что я могу сказать, капитан? Странная вещь, когда его нет рядом, я его не боюсь и готов схватить его за бороду и вырвать её по волоску, но стоит ему только появиться передо мной - отыди, сатана! - мои колени слабеют. Что это может значить? Неужели то, что он говорит, это правда? Но, черт возьми, если это правда, тогда нами точно завладел дьявол, капитан!

- А что он говорит, Митрос? Хватит морщиться!

- Он говорит: «Христос стоит от меня по правую руку, никто кроме меня Его не видит, и потому я никого не боюсь». Неужели это правда, капитан?

Капитан почувствовал раздражение.

– Я думаю, что ты, бедняга Митрос, тоже начинаешь сходить с ума. Пора выбираться отсюда, пока мы все не лишились рассудка, потому я тебя и вызвал. Теперь слушай: мне совсем не нравятся действия отца Яннароса. Разве ты не видишь, Митрос? Он отказывается подчиняться, тайком беседует с солдатами, часто захаживает в дом к этому чахоточному учителю, к этому грязному большевику. Помяни мои слова, этот безбожник что-то затевает вместе со своим предателем-сыном в горах. Что скажешь? Эй, я с тобой разговариваю – ты где витаешь?

Сержант покачал головой.

– Я не знаю, что сказать, капитан. Лишь одну вещь я всё пытаюсь выкинуть из своей головы, но она никак не уходит! Всю эту Страстную Седмицу она день и ночь меня гложет, и я рад, что застал вас сейчас в хорошем расположении духа – капитан, разрешите задать вопрос?

- Давай.

- Капитан, неужели этот Пояс Богородицы настоящий?

Капитан пожал плечами.

– Тебе-то что, Митрос? Не занимайся ловлей блох. Настоящий или нет, своё дело он делает. Ты ведь слышал, что кричал тот монах, проезжая мимо казармы? «Убивайте! Убивайте, и получите благословение Богородицы! Убивайте краснобереточников, и простятся вам грехи ваши!» Вот что он кричал, благослови его Бог! Люди слышат из уст монаха глас Божий и убивают с большей охотой. Этот пояс получше любой пушки.

- Но, капитан, отец Яннарос говорит, что это он глас Божий, - осмелился возразить сержант, - и при этом он проповедует совсем другое. «Убивайте! Убивайте!», - кричит один. «Не убивайте! Не убивайте!» - кричит другой. Кто из этих двоих есть подлинный голос Божий? Или у Бога много голосов?

Капитан усмехнулся.

- Не будь дураком, Митрос, ты разве не видишь, что творится по всему миру? Или ты думаешь, что только мы имеем дело с мятежниками? Как, по-твоему, с ними поступают по всему миру? Лишь только кто осмеливается поднять голову, как тут же – бах! – лежать! Мы будем поступать так же. Вот в чём смысл Пояса Богородицы.

- Но, капитан, доколе ещё? Я не знаю, как там поступают русские, китайцы или негры, но нас очень мало, мы пропадём…

- Отставить разговоры! – нервно сказал капитан. – Не дай Бог и мы сейчас начнём задаваться вопросами, мы тогда все отправимся к дьяволу! Солдату положено убивать, не задавая вопросов. Ступай!





перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner