?

Log in

No account? Create an account

[sticky post] О содержании журнала

К настоящему моменту в этом журнале читатель может ознакомиться со следующими произведениями Никоса Казандзакиса, никогда прежде не переводившимися на русский язык:

·         роман «Братоубийцы»
·         полностью адаптированная для современного театра грандиозная пьеса «Будда»
·         философское эссе «Аскетика»
·         пьесы «Комедия», «Курос», «Христофор Колумб», «Мелисса»
·         1-я глава романа «Капитан Михалис»
·         синопсис поэмы «Одиссея»
·         диссертация «Фридрих Ницше и философия государства и права»
·         заметки Казандзакиса о его путешествиях по России, Италии, Испании, Греции, Японии, Китаю и Англии
·         переводы критических и биографических материалов о Казандзакисе и его работах
·         дипломная работа автора блога, посвящённая «Последнему Искушению»
·         фрагменты романа «Путешественник и сирены», сюжет которого вольно обыгрывает  творческий путь Казандзакиса
·         цикл "Грекомания", изначально посвящённый крупнейшим писателям первой половины ХХ века, возродившим интерес к современной Греции, но теперь разросшийся до серии очерков о греческой литературе от архаики до современности
·         заметки о других литераторах, так или иначе связанных либо с Казандзакисом, либо с Грецией в целом
·         фотоотчёты о посещении автором блога мест, связанных с Казандзакисом (острова Крит, Эгина и т.д.)
·         культурологический фото-очерк "Ирландские записки", связанный с посещением автором блога Изумрудного острова

Все эти и другие работы можно найти по соответствующим тегам слева.
Копия журнала расположена по адресу: https://kapetan-zorbas.dreamwidth.org 
Цель начатого мной здесь цикла «Грекомания» заключается в том, чтобы при обсуждении греческой литературы на всех этапах её развития на первый план выдвигались бы не разного рода толкования художественных произведений, но, собственно, сами эти произведения, многие из которых вполне способны и сегодня вызывать неподдельный интерес и читаться как вполне себе современная литература. Способность же вызывать  неподдельный интерес обычно связана с обладанием объектом некими знакомыми для субъекта, т.е. современного человека, чертами. Потому в этом очерке речь пойдёт не просто об эллинских поэтах доклассической эпохи, что первые в истории европейской литературы выдвинули в центр своих произведений непосредственное отображение отдельной личности, её мыслей и чувств, но будет предпринята попытка найти в этих творениях тот живой нерв, что вполне актуален и для нынешней эпохи. Многими авторитетными исследователями отстаивается та точка зрения, что отдельный человек, конечно, в любую эпоху остаётся человеком, но вот общество, в котором он живет, – оно постоянно меняется, и понять личность в отрыве от общественных реалий нельзя, а строить аналогии между столь далёкой и непривычной для нынешнего человека эпохой и современностью неправомерно. Я же со своей стороны попробую не согласиться с этой точкой зрения, на примере отдельных строк эллинских поэтов продемонстрировав, что их внутренний мир, а значит и внутренний мир их благодарных слушателей часто не сильно отличался от питаемых нами ныне чувств и эмоций. Что же до принципиальной инаковости эллинской общественной формации, в отдельные исторические периоды уподоблявшейся муравейнику, в котором государство-полис превыше всего, и использовавшей рабский труд… В конце концов, в ХХ веке во многих частях света происходил откат к самой дремучей архаике, при этом что современные немцы, что россияне, что китайцы не считают общество своих отцов или дедов принципиально непознаваемым, а самих этих отцов и дедов за людей совершенно иного и непонятного склада, а ведь разница между сталинским СССР 30-х годов и Россией 1990-х, хоть и составляя номинально 60 лет, по своей фундаментальности попросту громадна. Что совершенно не мешает нам общаться на одном языке с представителями старых поколений и прекрасно понимать их внутренний мир и общество, в котором они жили. Словом, в этом очерке мной будет предпринята попытка найти максимум возможных параллелей между главными ценностями личной и общественной жизни у греков доклассической эпохи и у их современных потомков (столь многое у первых перенявших), а то и жителей Европы в целом. Параллели, благодаря которым древние и покрывшиеся основательным слоем пыли художественные произведения могут вновь овладеть вниманием самой широкой публики, ибо часто и в самом деле заслуживают этого.   

«Книги и учителя сбили нас с толку: Древняя Греция утвердилась в нашем сознании как ряд бездушных мраморных статуй, и когда мы отправляемся поклониться античным развалинам, нам хочется видеть их отрешёнными и молчаливыми, в романтической заброшенности. Но Древняя Греция была полна голосов, ругани и торговцев. … Древняя Греция не была лишенным запаха, неприкосновенным сверхъестественным цветком, - она была древом, пустившим корни глубоко в земле, вскормленным грязью и потому и расцветшим. Знаменитая античная простота, соразмеренность, спокойствие не были естественными, достигнутыми без труда добродетелями некоей спокойной, уравновешенной нации. Для этого были совершены разные подвиги, а трофеи завоеваны в страшной борьбе: разнузданные темные силы веками боролись со светлыми силами человека. И случилось так, – это и есть греческое чудо, – что на несколько лет человеческий Логос возобладал над хаосом».  (Никос Казандзакис)

***
Для начала совсем чуть-чуть теории. Историю древнегреческой литературы можно условно разделить на четыре эпохи: VIII в. до н. э. – это эпос (с его ярчайшими представителями: Гомером и Гесиодом), VII-VI вв. – лирика, V в. – драма (Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан), IV в. – проза (Платон и Демосфен). Эпосу в рамках настоящего цикла мной посвящено первые четыре очерка, а настоящей очерк будет посвящён второму этапу, т.е. лирике. Начнём мы с VII века до н. э. - именно с этого момента греческая лирика оформилась в самостоятельный литературный жанр, поскольку ранее лирики, принадлежавшей определенным авторам, а не фольклорной, в Древней Греции практически не существовало. Древнегреческая лирика имела две разновидности: монодическую и хоровую. В монодической лирике пел сам поэт, от собственного лица. Петь он мог, аккомпанируя себе на лире (мелическая лирика) – отсюда, собственно, и идёт понятие «лирика» – либо же под аккомпанемент флейты (элегии), тогда в помощь поэту приглашался флейтист, или же сам поэт играл в перерывах своей мелодекламации. В хоровой лирике, как следует из этого термина, пел хор – и часто не от лица поэта, но от лица общества, образующего этот хор.  Поскольку, как мы уже отметили, монодическая лирика был неразрывно связана с личностью поэта, то и тематика её глубоко личностная, связанная с радостями, горестями и размышлениями отдельного человека; предметом же хоровой лирики были гимны богам, славным событиям и людям, прославляющим тот или иной город, т.е. тематика тут, в основном, общественная. На этом закончим с теорией, ибо по соответствующим ключевым словам (как и именам поэтов) в Интернете можно найти целый океан справочной информации, потому далее я не буду уточнять ни стиль того или иного поэта, ни метрику, ни аккомпанировавший ему инструмент, ибо ныне произведения обоих указанных направлений древнегреческой поэзии читаются исключительно с листа как образцы словесности, поскольку нам практически неизвестно, как звучала музыка той эпохи. Не так давно отдельным диском был выпущен сборник этаких реконструкций музыкальных произведений той далёкой поры, но в отсутствие нот утверждать о полной аутентичности этого материала не приходится, потому привожу ссылку на этот сборник лишь в качестве симпатичной иллюстрации.

Отметим же главное: «музыка поэзии» для той поры –  это отнюдь не фигура речи, а единственно возможная поэтическая форма, поскольку что монодическая, что хоровая лирика исполнялись исключительно под музыку.
Read more...Collapse )

Казандзакис и Россия

13 августа 2018 г. в Главном здании Московского педагогического государственного университета состоялся семинар под названием «Образ России в европейской литературе первой половины XX века (от Э.-М. де Вогюэ к Н. Казандзакису: дух эпохи и образ России)». Посетители этого семинара получили возможность прослушать доклад на тему взаимоотношений Никоса Казандзакиса с Советской Россией от известного эллиниста Олега Цыбенко, переводчика, среди прочего, романов «Последнее Искушение», «Невероятные похождения Алексиса Зорбаса» и ряда пьес классика новогреческой литературы, в своё время любезно предоставленных для этого блога.

Поскольку Россия в Греции, в частности, на родном острове Казандзакиса Крите, традиционно воспринималась совершенно по-иному, чем в большинстве стран Европы (с Россией связывались чаяния на освобождение от многовекового турецкого ига), то в творчестве писателя образ России занимает совершенно особое место. Уделявший огромное значение путешествиям, Казандзакис неоднократно посещал Советскую Россию, в том числе, отдаленные регионы и «национальные окраины», и впечатления от этих поездок впоследствии воплотились в некоторые чрезвычайно колоритные сцены ряда его произведений. Об этих произведениях и их предыстории и идёт речь в докладе. В представленном ниже ролике доклад, посвящённый Казандзакису, начинается с 01:01:00.

С официальным пресс-релизом мероприятия можно ознакомиться здесь

Возможно самое известное произведение мировой литературы, получившее несчётное количество осмыслений и интерпретаций. Но, несмотря на это (а скорее – даже благодаря этому), сама поэма в наши дни мало кем читается, поскольку основная её сюжетная линия  посредством таких осмыслений и интерпретаций известна, пожалуй, каждому, даже само её название давно уже стало именем нарицательным. Тем не менее она также способна преподнести немало сюрпризов современному читателю и является обязательной к прочтению для всех тех, кто желает приобщиться к греческой культуре.

Для одного из первых литературных памятников Европы «Одиссея» отличается поразительно сложной структурой, превосходя этим даже «Илиаду»: первые её четыре песни повествуют о событиях, преимущественно связанных с уже взрослым Телемахом, т.е. через 20 лет после окончания Троянской войны; с 5-й песни появляется Одиссей, коротающий время в плену у нимфы Калипсо, которая по прямому приказу Зевса отпускает его на волю; с 9-й по 12-ю песню Одиссей, выброшенный морем на берега дружелюбных феаков, рассказывает на местном пиру о своих приключениях, растянувшихся на целых 10 лет, и здесь прежде более-менее реалистичная поэма превращается в настоящую сказку странствий, являя собой ещё и первый образец столь впоследствии востребованного жанра, как путешествия в неведомые края, населённые страшными чудищами, а то и схождение в мир иной. Только с началом второй половины поэмы повествование становится последовательным: Одиссей возвращается на Итаку и убивает всех тех, кто посмел посвататься за время его отсутствия к его супруге Пенелопе, но практически в каждой из 24 песен поэмы нередки отступления, отбрасывающие нас как назад во времени (например, в эпоху Троянской войны, в частности, именно из «Одиссеи» мы узнаём про эпизод с Троянским конём), так и вообще непосредственно не связанные с общим повествованием (например, песнь аэда Демодока про интрижку Ареса с Афродитой и месть им со стороны Гефеста). Некоторые изобразительные приёмы достигают ещё большей зрелости: например, Одиссей иногда объясняет, откуда ему известны те или иные речи богов («Это мне было открыто Калипсой божественной; ей же все рассказал вестоносец крылатый Кронионов, Эрмий»), тогда как диалоги богов в «Илиаде» передаются всеведущим автором. Кроме того, в «Одиссее» чрезвычайно мало смакования физиологических подробностей при описании сцен насилия и убийств, даже избиение женихов в сравнении с «Илиадой» практически «бескровно». Отсутствует в поэме и тема судьбы, и даже боги отодвинуты здесь на второй план – их помощь (или противодействие) главному героя носит чисто номинальный характер, потому «Одиссея», в первую очередь, есть гимн человеческой воле и смекалке, позволяющим выпутаться из самых безнадёжных передряг; да и мораль её, прославляющая возвращение к семейному очагу и семейные ценности, здорово отличается от вселенских страстей «Илиады». Словом, многое даёт основания приписать авторство этой поэмы другому поэту, однако компьютерный анализ вроде бы подтвердил наличие у двух произведений единого автора, так что поверим умным машинам, хотя произведения эти и впрямь очень и очень разные.

***

«Одиссея» начинается с так называемой «Телемахии», где всё внимание уделено Одиссееву сыну и положению, сложившемуся на Итаке спустя двадцать лет после отплытия главного героя на Троянскую войну. Под личиной заезжего гостя во дворец Одиссея является сама богиня Афина и интересуется у Телемаха:

«Что здесь у вас происходит? Какое собранье? Даешь ли
Праздник иль свадьбу пируешь? Не складочный пир здесь, конечно.
Кажется только, что гости твои необузданно в вашем
Доме бесчинствуют: всякий порядочный в обществе с ними
Быть устыдится, позорное их поведение видя».

Телемах печально обрисовывает ситуацию:

«Все, кто на разных у нас островах знамениты и сильны,
Первые люди Дулихия, Зама, лесного Закинфа,
Первые люди Итаки утесистой мать Пенелопу
Нудят упорно ко браку и наше имение грабят;
Мать же ни в брак ненавистный не хочет вступить, ни от брака
Средств не имеет спастись; а они пожирают нещадно
Наше добро и меня самого напоследок погубят».

Вкратце, вся окрестная знать спустя много лет после пропажи без вести царя Итаки сватается к его жене, не желая покидать дворец до тех пор, пока последняя не сделает свой выбор. Про главное преступление женихов – разграбление имущества Одиссея – поговорим позднее, а пока зададимся вопросом: почему ни Пенелопа, ни сын царя Телемах не могут попросту выгнать всю эту публику? Каков вообще социальный статус царицы и её сына от сгинувшего царя? Вот Антиной, наиболее непочтительный из всей этой пришлой братии, в ответ на замечание Телемаха отзывается:

«Сами боги, конечно, тебя, Телемах, научили
Быть столь кичливым и дерзким в словах, и беда нам, когда ты
В волнообъятой Итаке, по воле Крониона, будешь
Нашим царем, уж имея на то по рожденью и право!»

С одной стороны, это вроде бы говорит о наследном характере царской власти. С другой, Телемах уже вполне взрослый, но власти выгнать женихов из дома у него нет, поскольку роль царя на Итаке, да и в древнегреческом мире вообще подразумевает не абсолютную власть, ибо есть ещё и народное собрание (к помощи которого Телемах скоро и прибегнет), но скорее должность верховного главнокомандующего, которая должна здесь и сейчас достаться не неопытному юноше, не дряхлому отцу Одиссея и даже не вдовствующей царице, но наиболее достойному и сильному зрелому мужу. И это не является неожиданностью даже для самого Одиссея, который, спустившись в Аид и встретив там умершую мать, вопрошает (здесь и далее – курсив мой):

«Также скажи об отце и о сыне, покинутых мною:
Царский мой сан сохранился ли им? Иль другой уж на место
Избран мое и меня уж в народе считают погибшим?»

Именно по этой причине видные мужи из самых знатных родов Итаки и всего окрестного архипелага сватаются к женщине, чья красота в «Одиссее» может объясняться лишь законами эпической поэзии – поскольку Одиссей покинул Итаку 20 лет назад, то Пенелопе должно быть уже под сорок, причём все эти годы она, по законам всё того же жанра, неустанно льёт слёзы и чахнет в тоске, что вряд ли пошло на пользу её красоте. Нет, должность военного вождя, которую можно заполучить через брак с царицей (аналогичным образом власть в Микенах захватывает Эгисф, женившись на Клитемнестре, или Эдип в Фивах, женившись на Иокасте), – вот что их интересует, а вовсе не богатства Одиссеевого дома (о коих мы ещё упомянем).

Read more...Collapse )

Современное отношение к этому грандиозному литературному памятнику двойственно: с одной стороны, «Илиаду» и поныне продолжают активно экранизировать (помимо крупнобюджетной «Трои» с Брэдом Питтом в этом году британскими кинематографистами был снят мини-сериал «Падение Трои»); с другой, сама поэма кажется настолько окаменевшей в своей древности, что в наши дни практически никем не читается (за исключением разве что сценаристов вышеупомянутых картин, да и то не факт), что порождает порой необоснованные и вовсе не вытекающие из поэмы смыслы и толкования, например, в части взаимоотношений Ахиллеса и Патрокла. Действительно, перевод Гнедича изобилует нарочитыми архаизмами в целях создания соответствующего ощущения давно ушедшей эпохи, но сегодняшнего читателя это скорее отпугивает – а зря, ибо достаточно лишь сделать над собой небольшое усилие, прочитав первые три-четыре песни, как «Илиада» преображается, являя собой именно то, чем она и в самом деле является: монументальным эпосом-экшном, возможно, величайшим в истории литературы. Полемография и в наши дни остаётся одним из наиболее востребованных жанров в искусстве, но все аспекты батальной тематики, как то натурализм, мучительность смерти, горе побеждённым и, в целом, бессмысленность войны (равно как и бессмысленность и скоротечность жизни её героев) уже выступают лейтмотивом в этом первом крупном произведении европейской литературы.

Поразительно «продвинутой» выглядит сама структура этого древнейшего памятника. В гораздо более поздних произведениях повествование будет идти наивно последовательно: от рождения до смерти какого-либо героя, либо от начала до конца какого-либо конфликта, но совсем не так в «Илиаде» – поэма начинается и заканчивается десятым годом осады Трои; зачин конфликта и его краткая предыстория даются вскользь, в небольших, но многочисленных отступлениях, из которых мы узнаём основные биографические подробности не только главных действующих лиц поэмы, но и героев других крупных циклов, например, про аргонавтов или осаждавших Фивы. В частности, один из ахейских героев Диомед, любимец Афины, нанесший рану самому богу войны Аресу, – это сын Тидея, павшего в ходе событий цикла «Семеро против Фив». Кроме того в «Илиаде» можно прочесть и про рождение Геракла, и про подвиги Мелеагра с Беллерофонтом… Т.е. поэма пытается вобрать в себя весь корпус подвигов ахейцев, или четвёртого поколения людей по Гесиоду – поколения, что не имеет никакого отношения ни к Гесиоду, ни к самому Гомеру, поколения супергероев, полубогов, свободно общающихся и даже дерущихся с самими богами. Для сравнения, у Гесиода в «Теогонии» расстояние между богами и людьми пятого поколения (т.е. поколения самого Гесиода) неизмеримо, между ними почти нет ничего общего. У Гомера же боги уже вполне очеловечены, под человеческой личиной собственной персоной участвуют в битвах, иногда в их адрес высказывается даже определённый скепсис, как, например, Гектором, весьма прохладно относящимся к гаданию по полёту и крику птиц, пользующемуся у Гесиода большим уважением. Но на этом перечень «слоёв» и смыслов «Илиады» не заканчивается: например, предпоследняя XXIII песнь, в которой рассказывается об играх в память Патрокла, так вообще подробно описывает ход и правила разного рода соревнований, вроде гонок на колесницах и прочих практически олимпийских дисциплин. И даже заканчивается поэма, по сути, ничем: Троя по-прежнему не взята, исчерпан лишь конфликт между двумя главными действующими лицами. Резюмируем главное достоинство «Илиады»: если с Гесиода начинается обработанная в литературную форму мифология, то с Гомера, собственно, сама литература, причём Гомер сразу же задаёт её высочайший стандарт.

Read more...Collapse )

В отличие от «Теогонии», в которой Гесиод приводит перечень основных легенд и преданий, ходивших в его время в народе, в центре поэмы «Труды и дни» – жизненный уклад этого народа, свойственный не только жителям Беотии, но и всем обитателям северной части Греции. Как и «Теогония», поэма «Труды и дни» также представляет собой мешанину из самого разнообразного материала, вновь поданного, в отличие от эпопей Гомера, без какого-либо сюжета или даже определённой системы. За обращением к музам следует мифологический блок (легенда о Прометее и Пандоре, легенда о пяти поколениях людей), но здесь он здорово разбавлен назидательными советами, в том числе о полевых работах (отсюда в названии «труды) и удачных и неудачных для этих работ днях.

«Труды и дни» также знаменательны тем, что являются первым в истории европейской литературы произведением, написанным от имени конкретного автора и по личному поводу. Предыстория такова: Гесиодов отец поделил между двумя своими сыновьями наследство, но брат Гесиода Перс с помощью нечистоплотных судей сумел заполучить себе большую часть (потому немалая часть поэмы посвящена важности справедливого суда); судя по всему, будучи непутёвым бездельником, Перс быстро спустил свою долю и обратился к брату за помощью, которую Гесиод и предложил, правда, то были не ожидаемые Персом средства, а поэма о том, как правильно прожить жизнь своим собственным трудом.
Зачином «Трудов и дней» выступают уже знакомые легенды о Прометее и Пандоре, и здесь поэма перекликается с «Теогонией». Далее же следует чрезвычайно любопытная концепция пяти поколений людей.

«Создали прежде всего поколенье людей золотое
Вечноживущие боги, владельцы жилищ олимпийских,
Был еще Крон-повелитель в то время владыкою неба.
Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою,
Горя не зная, не зная трудов. И печальная старость
К ним приближаться не смела. Всегда одинаково сильны
Были их руки и ноги. В пирах они жизнь проводили.
А умирали, как будто объятые сном. Недостаток
Был им ни в чем не известен. Большой урожай и обильный
Сами давали собой хлебодарные земли. Они же,
Сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства.
Стад обладатели многих, любезные сердцу блаженных.
После того, как земля поколение это покрыла,
В благостных демонов все превратились они наземельных
Волей великого Зевса: людей на земле охраняют,
Зорко на правые наши дела и неправые смотрят».

Легенда о первом поколении людей представляет собой явно что-то очень древнее, в духе синтоизма, про наблюдающих за нами духов. В современной Гесиоду Беотии рощи, источники и реки были чтимы простыми поселянами, ибо там жили те существа, что были ближе богов к людям. Из «Теогонии» мы видим, что расстояние между богами и людьми огромно, между ними, в отличие от гомеровских эпопей, почти нет ничего общего, боги живут далеко, на небе; духи же, витая в горах, рощах, над деревьями и реками, были частью повседневной жизни. Ничего похожего мы у Гомера не встретим по понятным причинам – слишком уж велика была ментальная разница между более продвинутой гомеровской Ионией, где скоро появятся первые философские учения целиком светского характера, и более простой, сельской и первобытной гесиодовской Беотией. Снова отметим важность в этом вопросе масштабирования: Гомер и Гесиод считаются почти современниками и, для современного человека, уж точно соотечественниками, но на деле у них чрезвычайно мало общего, кроме того, что оба они черпали вдохновение из песен древнейших аэдов и народных преданий, часто совершенно различных.

Read more...Collapse )
Знакомство практически каждого человека, родившегося в СССР, с греческой мифологией начиналось с легендарной книги Н.А. Куна «Легенды и мифы Древней Греции», и вся первая часть этой книги – о происхождении мира и богов – полностью взята из «Теогонии» Гесиода, что неслучайно. Именно Гесиод – автор первых в истории европейской литературы произведений, пытавшихся всеохватным образом объединить в цельную и непротиворечивую систему происхождение мира, богов, человека и место последнего на земле. «Откуда возникли боги, существовали ли они от вечности или нет, какой они имели образ, об этом греки не знали ничего, так сказать, до вчерашнего дня, ибо Гесиод и Гомер не более как на четыреста лет древнее меня. Они суть те, которые создали родословные богов и определили вид их». Эти слова Геродота, таким образом, задают исходную точку настоящей серии очерков. И несмотря на то, что в наши дни фигура Гомера видится несколько более древней, чем личность Гесиода, начать эту серию я бы хотел с последнего, благо влияние Гесиода ничуть не менее важно для формирования древнегреческой литературы, чем гомеровское, а отдельные легенды, сохранённые Гесиодом, куда лучше выражают религиозные воззрения современных ему греков, чем эпопеи Гомера.

В общих чертах обозначим временные рамки: это VIII век до н.э., когда от некогда яркой крито-микенской цивилизации остались лишь обрывочные легенды. Одолевшие славных ахейцев варвары-дорийцы с благоговением отнеслись к несоизмеримо более высокой культуре побеждённых, со временем наделив их статусом полубогов. В указанный исторический период среди уже осевшего и перешедшего к земледелию народа бродили сказители самых разнообразных (как туземного, так и пришлого происхождения) древних преданий, что пели свои песни и рассказывали свои легенды на пиршествах и собраниях богатых людей. Песни эти славили либо богов, описывая их генезис, либо известные царские и знаменитые роды, что и заказывали подобного типа музыку. Таким образом, производство генеалогии от богов и героев ахейского периода стало главным трудом певцов-сказителей по всей Греции в так называемый период архаики, предшествующий классическому периоду, – в современной России наблюдается схожая одержимость подлинной или мнимой генеалогией, восходящей к славным дворянским, а то и боярским родам.

Отец Гесиода занимался морской торговлей, но не слишком удачно, поскольку в итоге переселился в Беотию, что на юге граничит с Аттикой. Памятуя о связанных с морем отцовских неудачах, Гесиод вырос убеждённым домоседом и, по его собственному признанию, никогда не совершал поездки по морю. Лишь однажды он отважился отправиться на соседний с Беотией остров Эвбея для участия в состязании рапсодов (сказителей эпических произведений), на котором одержал победу. Несмотря на такой успех, Гесиод как поэт, на мой взгляд, слабее своего предшественника Гомера (впрочем, многие исследователи считают их современниками). В настоящей заметке я не буду касаться ни «гомеровского вопроса», ни знаменитого «Состязания Гомера с Гесиодом», приписываемого Александрийской школе, из которой вышло немало стилизаций под творчество древних писателей. Информации по этой теме море; кому интересно, тот может ознакомиться с ней самостоятельно.

Во время своих песнопений Гесиод, будучи рапсодом, пел без аккомпанемента и, скорее всего, держа в руках лавровую ветвь. Эта подробность, а также побудительный импульс к творчеству описан им так: некогда музы

«Песням прекрасным своим обучили они Гесиода
В те времена, как овец под священным он пас Геликоном.
Прежде всего обратились ко мне со словами такими
Дщери великого Зевса-царя, олимпийские Музы:
«Эй, пастухи полевые, — несчастные, брюхо сплошное!
Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду.
Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем!»
Так мне сказали в рассказах искусные дочери Зевса.
Вырезав посох чудесный из пышнозеленого лавра,
Мне его дали и дар мне божественных песен вдохнули,
Чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что еще будет.
Племя блаженных богов величать мне они приказали,
Прежде ж и после всего — их самих воспевать непрестанно».

Таким образом, традиционное для каждого поэта обращение к Музам во вступлении своих произведений носит у Гесиода отнюдь не общий характер: он прямо заявляет, что передаёт информацию, так сказать, из первых уст. Такое обращение имело приблизительно следующий вид, за тем исключением, что, как уже отмечалось, у Гесиода аккомпанемента не было.

Кроме того, обратим вниманием во вступлении к «Теогонии» на чрезвычайно поэтическое обоснование любого творчества:

«Блажен человек, если Музы
Любят его: как приятен из уст его льющийся голос!
Если нежданное горе внезапно душой овладеет,
Если кто сохнет, печалью терзаясь, то стоит ему лишь
Песню услышать служителя Муз, песнопевца, о славных
Подвигах древних людей, о блаженных богах олимпийских,
И забывает он тотчас о горе своем; о заботах
Больше не помнит: совсем он от дара богинь изменился».

Read more...Collapse )

Полтора года назад в этом журнале мною был начат цикл «Грекомания», посвящённый тем писателям ХХ века, что возродили в западном мире эллинофильство. Древнегреческой же литературе я прежде уделял здесь совсем мало внимания, ибо тема эта поистине необъятна, да и освещается практически всеми кому не лень и потому дополнительного освещения вроде бы не требует. Однако я давно замечал, что, несмотря на, в целом, высокую эрудицию образованных людей в отношении древнегреческого наследия, непосредственно исходные тексты мало кем читаются. Характерный пример из современности – фильм братьев Коэн «О, где же ты, брат?». Обладатели самых престижных кинематографических наград, Коэны с полным на то основанием могут считаться культурной элитой нынешней эпохи, однако они сами признают, что, снимая фильм, в основе которого лежит вольная интерпретация гомеровской «Одиссеи», саму «Одиссею» не читали. Её вообще целиком мало кто читал. Что совершенно не мешает множеству людей свободно оперировать смыслами и идеями из этой поэмы.

Но откуда берутся эти идеи и смыслы? Из работ академических специалистов, что в своих трудах переделывают исходные тексты в некие более удобочитаемые для современной им публики адаптации. Исходные древние тексты и в самом деле здорово отличаются от нынешней литературной традиции и потому часто требуют немало усилий от тех, кто изъявляет желание с ними ознакомиться, а в современной перенасыщенной информацией среде таких желающих с каждым годом становится всё меньше и меньше. Мы передоверяем тяжёлый труд прочтения славных поэм прошлого специально обученным экспертам и формируем наше представление о первых на основе видения вторых, но такое видение не защищено как от личных пристрастий специалиста, так и от желания привнести в исследование что-то своё – литературоведческими изучениями не могут заниматься люди, сами не чувствующие в себе творческих задатков, которые обязательно – вольно или невольно – будут проявляться в их трудах. При такого рода подходе часто оказывается, что условное «Рождение трагедии» Ницше пользуется большим вниманием в Западной Европе, формируя определённое отношение к древнегреческой цивилизации, но встречает весьма прохладный приём у самих греков – как нечто надуманное и чуждое. В результате, эллинист-немец далеко не всегда найдёт общий язык по профильной теме с эллинистом-греком.

В России также современные эллинофилы с большей охотой читают и горячо обсуждают то же самое «Рождение трагедии» Ницше, чем, собственно, сами древнегреческие трагедии. Вспоминается старый анекдот про немца, который, увидев две двери, на одной из которых написано «Рай», а на другой – «Лекция о рае», ни секунду не колеблясь, устремляется во вторую. Не первый год отмечая, в целом, неплохое знание «лекций о рае», я при этом вижу и неважное знание самого «рая», т.е. на греческую литературу часто ссылаются, но практически её не читают. Можно ли это исправить? Скорее всего, нет. Это объективный процесс, связанный с ежегодно увеличивающимся накопленным человечеством объёмом литературных произведений, что давно уже не позволяет отдельному человеку ознакомиться со всеми заметными произведениями мировой литературы, только с их синопсисом, а то и вовсе с парой цитат. Конечно, это редукционизм, но без него в нашу перегруженную информацией эпоху, к сожалению, никуда.

Но, несмотря на все различия, связанные с восприятием литературы древними и нами, масса древнегреческих авторов на самом деле заслуживает прочтения. Потому цель настоящего цикла – дать слово самим писателям, обходясь без излишней интерпретации их слов; показать по отобранным фрагментам, что их вполне возможно читать и ныне, причём не только с историческим интересом, но и с подлинным удовольствием; обойтись без каталогизирования их работ, без препарирования их стилей и техник, что уже давным-давно сделано. В одном из рассказов Рэя Брэдбери духи умерших писателей жили на другой планете и полностью исчезали, когда исчезал их последний читатель. Я не уверен, что многочисленные литературоведческие исследования и препарирования добавляют такой «жизни» славным древним грекам, потому предлагаю в «Грекомании» эдакое возвращение к корням – освещение наиболее знаковых сохранившихся (именно сохранившихся) произведений древнегреческой литературы посредством предоставления слова самим поэтам, риторам, писателям. В уже написанных заметках этого цикла основная роль отводилась именно цитатам рассматриваемых авторов; в древнегреческом же цикле роль цитат будет подавляющей, поскольку давать подробности из жизни самых известных людей в истории человечества считаю просто ненужным. В перспективе «Грекомания» будет охватывать как древнегреческий, так и византийский и современный период. На данный момент в рамках первого периода мною кратко рассмотрено творчество Анакреонта, в рамках второго – поэма «Дигенис Акрит», в рамках третьего – творчество Кавафиса, Миривилиса, Сефериса и, естественно, Казандзакиса. Результатом мне бы хотелось видеть исторически последовательное рассмотрение основных вех греческой литературы всех периодов – вех, что представляют максимальный интерес, и соответствующих текстов, что в максимальной степени заслуживают непосредственного прочтения даже в наши дни.

Read more...Collapse )

Персональные выставки, посвящённые юбилею того или иного великого русского живописца, Третьяковская галерея уже не в первый раз проводит на замечательно высоком уровне, потому я давно стараюсь не пропускать ни одной из них. Какие-то понравились мне больше (Коровин, Левитан), какие-то меньше (Серов, Айвазовский), но все они дают всесторонний охват творчества больших мастеров, к тому же весьма стильно оформленный. Нынешняя же выставка, посвящённая Верещагину, на мой взгляд, вообще может претендовать на статус самой удачной в таком формате. Мало того, что она организована в духе прижизненных выставок художника, так ещё и разносторонность её способна обеспечить богатую пищу для размышлений даже тем, кто вроде бы неплохо знаком с творчеством Верещагина. Меня лично поразил его японский цикл, о котором прежде слыхать не доводилось. Общее впечатление: ты словно попал в какую-то кунсткамеру, лавку древностей, красочный мир Востока, чрезвычайно детально прописанный. 

Read more...Collapse )
Такова природа и миссия идеального человека, которого представлял себе и желал Ницше. Этот идеальный человек уничтожит в себе и посредством себя господствующий табель ценностей и узрит крах всех тех надежд, что прежде поддерживали и утешали даже его, как то: религия, мораль, государство, вера в существование души и загробную жизнь, убеждённость в свободе воли и равенстве людей. И всё же, несмотря на такой крах, это не лишит его мужества, и он не падёт духом; напротив, он теперь будет продвигаться без костылей, благословляя свою жизнь и принимая её целиком, со всеми её муками и радостями. Он не будет лишать людские массы той среды, что является для неё спасительной, – благополучия и достатка, ибо прекрасно понимает, что рыбы заинтересованы – да это для них и просто жизненно необходимая органическая потребность – оставаться в своём водном плену вместо того, чтобы пытаться взмыть вслед птице небесной.

И, как мы уже отмечали, сверхчеловек создаёт для себя собственную специфическую мораль, лежащую за пределами традиционной морали, и обозначает сферу деятельности и восприятия «по ту сторону добра и зла» – или, скорее, сферу, что включает в себя как добро, так и зло, и использует их для достижения цели самопреодоления. «Самый дурной человек не хуже, а то и гораздо полезнее, чем самый высокоморальный, поскольку посредством самое себя и от имени всех остальных он способствует сохранению инстинктов, без которых человечество уже давным-давно бы пришло к упадку и разложению. Те натуры, что в любом другом отношении наделены величайшей гордыней и порочностью, вплоть до сего дня являлись двигателями величайших достижений мирового прогресса. Вечно они воспламеняли дремлющие в обществе страсти, вынуждая людей сопоставлять каждую идею и каждый идеал с их полной противоположностью. И всё это с помощью оружия, нарушения границ, попирания благочестия, но также и посредством новых религий и новых моральных принципов». Наши современники всегда видят зло в душе каждого учителя и предтечи новой религии или новой морали, ибо всё новое всегда считается злом, стремящимся к уничтожению общепринятых границ и всех существующих правил соблюдения благочестия. Достойным и нравственным считается только старое, общепринятое и прочно укоренившееся в сознании. «В любой эпохе добродетельными были те, кто изучал и чтил господствующие законы, сумев сделать их продуктивными. Но всякая почва в конце концов истощается и становится бесплодной, и тогда необходимы грабли зла, чтобы взрыхлить и взбороздить эту почву».

Прав ли тогда Альфред Фуллье, утверждая, что «для Ницше мораль есть самый ядовитый из ядов; если человечеству не удалось достичь великого прогресса, то причиной тому мораль»? Такая предвзятая и укоренившаяся критика Ницше обязана невнимательному изучению его трудов. По Ницше, мораль является сегодня опасной, поскольку она не в силах более обманывать и, следовательно, не в силах более служить стимулятором для жизни и действия. Потому мораль представляет собой яд только для тех, кого она более не может обманывать. Но для всех остальных она исключительно благотворна, отвращая  их от нигилизма; в отсутствие морали заурядные люди, неспособные перенести крах всех своих надежд, поддались бы такой болезни и погибли бы.

Неправда и то, что, как утверждает тот же Фуллье, Ницше путает мораль с христианством. Диагностируя, что современная мораль проистекает из иудео-христианского идеала, Ницше с самого начала обращает своё обвинение на её корни, но не для того, чтобы  снять ограничения с человеческих страстей, а напротив – обозначить пределы и уравновесить такие страсти в рамках более строгой и более «нравственной» морали. Единственное и самое серьезное нарекание, которое можно адресовать позитивной системе Ницше, касается его резкого и произвольного разграничения людей на два класса: класс «рабов» и класс «господ». Как провести различие между двумя этими классами? В чём заключаются отличительные признаки «господина» и «раба»? Не вызывает сомнений, что каждый поместит себя в первую категорию и, следовательно, отринет узду морали и справедливости, что представляет тем самым серьезную угрозу для общества и государства.

И здесь фундамент трудов Ницше начинает шататься и всё здание готово рухнуть. Read more...Collapse )

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

September 2018
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner