?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Эта глава нуждается в небольшом примечании, так как в греческом исходнике она специально обозначена как явно недоработанная Казандзакисом. Первая её половина представляет собой зарисовки метафизического характера, которые могут вогнать в ступор неподготовленного читателя, не знакомого с философией писателя, ибо зарисовки эти чрезмерно перегружены образами хоть и яркими и самобытными, но при этом часто не раскрывающими предмет того, что они явно призваны были раскрыть, поэтому я снова хочу напомнить, что «Братоубийцы» являются незаконченным романом, который Казандзакис правил до самой своей смерти. Если читатель сумеет всё же пробраться сквозь дебри этих сложных образов до сути, то ему в этой главе откроется фактически кредо Казандзакиса, неизменное еще с 20-х годов прошлого века, времени написания философского эссе «Аскетика» («Божьи спасители»), идеи которого прослеживаются во всём последующем творчестве писателя. Подробнее об этом эссе, столь важном и определяющем в творчестве Казандзакиса, в следующих постах.

Глава 14

Взобравшись на высокий сторожевой пост, капитан Дракос был от своих товарищей на расстоянии броска камня, и этот камень он сейчас медленно крошил в своем кулаке; он стоял в лунном свете, склонившись, с вытянутой толстой шеей, погруженный в свои мрачные мысли, и походил на мохнатого медведя, готового к нападению.

Пылающее, изрытое оспой бородатое лицо, круглая, крупная и сплошь заросшая волосами голова, а внутри нее разливались моря, по которым он странствовал, порты, в каких ему доводилось бросать якорь, и белые, черные, желтые и коричневые народы, какие ему доводилось видеть.

Разум его – темно-вишнёвое солнце – поднялся над бескрайней плодородной равниной и смотрел на землю, словно голодный лев. Сначала он ничего не мог различить; земля еще не проснулась, и нагота ее была сокрыта утренним туманом. Но постепенно тонкая вуаль заколыхалась; приподнятая солнцем, она стала прозрачной, превратилась в пар и осела на траве подобно росе; и тогда показалась залитая светом равнина и мутно-желтая река, широкая, словно море, и полная продолговатых лодок с приподнятым носом и кормой, с квадратными черными и оранжевыми парусами, а на этих лодках, подобно обезьянкам, пронзительно кричали и прыгали желтые человечки. И вдруг послышались барабаны и трубы, земля загрохотала, миллионы желтых ног топтали камни и грязь на своем пути. Из бесчисленных глоток в воздух вырвалась песня – неистовая, полная радости, ликующая песня, взывающая к свободе.  

И с противоположных песчаных склонов, с зеленых болот, с отдаленных гор одна за другой устремились поющие волны, круглые сплюснутые лица, сотворенные из ила мутно-жёлтой реки, с раскосыми глазами, длинными косичками и закрученными вниз усами. Утреннее солнце упало на них, и заблестели лбы, винтовки, штыки, бронзовые пуговицы на мундирах цвета хаки, красные и зеленые драконы на лентах-знамёнах и стальные кровожадные птицы в голубом раскалённом небе. Человечки уже перевалили через длинные стены, они разнесли древние заставы и устремились во все стороны; они окружили и опустошили тысячи деревень, смели старых пресыщенных аристократов и аристократок с их гаремами обоего пола, оторвали сытых от столов и усадили туда голодных. Они завесили стены огромными красными полотнами, на которых были изображены черные драконы и причудливые буквы, походившие на серпы и молотки, и отрубленными человеческими головами, и те, кто проходил мимо, останавливались и читали: «Ешьте и пейте, пролетарии всего мира, пришёл наш черёд!»

Из далёких деревень шли вестники, с косичками, босые и в остроконечных соломенных шляпах; они с воплями и мольбой падали на землю и торопливо причитали все разом, и различить можно было лишь несколько древних слов: голод, кнут, смерть! И армии снова поднималась в поход, разливаясь на север и юг; впереди шла Свобода, этот вооруженный призрак весь в крови, а позади нее в арьергарде - бессмертная шайка: Голод, Грабёж, Огонь, Резня.

«Что это за вонь? Кто это сюда спускается?» - спрашивала знать в бархатных шапочках, глядя из окон с позолоченными решетками. И в ответ на них с неба обрушились тысячи пылающих языков.

Солнце взглянуло на свои желтые армии и попыталось их пересчитать, но им не было числа, и тогда оно довольно улыбнулось и продолжило свой путь. Равнина и широкая река скрылись позади, и теперь оно проходило над джунглями, над жаркими влажными лесами, кишащими скорпионами и ядовитыми цветами; смрадный воздух искрился зелеными, розовыми и голубыми крылышками; хриплый ветер трещал словно попугай; тут стоял резкий запах камфары, корицы и мускатного ореха. Солнце уже поднялось высоко, и звери с окровавленными пастями и набитыми животами возвращались в свои логовища.

Солнцу не под силу было проникнуть в джунгли и, гневно покраснев, оно устремилось дальше. А там в просветах затаились тысячи муравьёв-человечков - аннамитов, малайцев, яванцев – тощих, костлявых, с пылающими беспокойными глазами. Одни сжимали гранаты и винтовки; другие – ножи, изогнутые подобно серпам. Кто-то держал толстые прутья со стальными набалдашниками или ленты-знамёна с изображенными на них хохочущими львами, белыми слонами и зелеными змеями. Целыми поколениями они голодали и работали, целыми поколениями они терпели и сохраняли молчание, но теперь – довольно. Солнце упало на них, нежно погладило их голодные и измученные тела и улыбнулось.

Однажды вечером, в час, когда они, закончив работать, плашмя растянулись у моря и тихо плакали из боязни быть услышанными белыми господами, на их берегах высадился один новый и причудливый бог. Он начал перекатываться по береговой гальке, приближаясь к ним подобно огромному круглому скорпиону, подобно колесу, усаженному тысячами быстро движущихся рук, которые сжимали серпы и молотки. Этот новый бог тяжело прокатился по испоротым спинам; он двигался по деревням, останавливался на площадях и начинал кричать. Что он кричал? Все вставали и протирали свои глаза, смотрели на него с радостью и страхом, и хоть они не понимали, что он говорит, сердца их подпрыгивали и рычали. Они не знали, что внутри них сидит дикий зверь; они думали, там маленькая дрожащая белка, но это было человеческое сердце, что пробуждалось и рычало от голода.

Они вскочили на ноги и протерли глаза; посмотрели по сторонам и впервые увидели горы, моря, леса, плоды на деревьях, поднимающихся из озер буйволов, птиц в воздухе – всё это, всё это принадлежало им. Это была их земля, созданная костями, потом и слезами, самим дыханием их отцов, и они склонились и поцеловали землю, словно целуя своих пращуров, словно обнимая своих потомков. И, заслонившись руками от палящего солнца, они посмотрели на белых господ, которые сидели на крытых террасах, пили освежающие напитки, курили благовонные сигары и, щурясь и пуская слюну, смотрели стеклянными голубыми глазами на хрупких яванок, обнаженных аннамиток, стройных малаек, которые смеялись, визжали и качали бедрами перед ними.

Раскосые глаза аннамитов, яванцев и малайцев наполнились желчью, и в этот миг они ясно поняли, о чем кричит этот новый бог.

«Убирайтесь! Убирайтесь! – раздались крики от одного конца джунглей до другого, от одного моря до другого. - Убирайтесь! Убирайтесь! Ява для яванцев, Аннам для аннамитов, Малайзия для малайцев, Голландия для голландцев, Франция для французов, Америка для американцев, вон! вон!»

Многоокое солнце поднялось теперь еще выше; оно смотрело на своих смуглокожих детей, слышало их свист и выкрики, улыбнулось, пробормотало им свое благословение и продолжило путь.

Теперь оно проходило над огромными заснеженными горами, над священными ленивыми реками, над тысячью грязных деревень и бесчисленными людьми с тощими телами, изъеденными голодом, и с большими бархатными глазами, полными терпения и мёртвых богов. А на краю реки один скелетоподобный монах-отшельник вращал прялку. Он вращал и вращал это древнее колесо судьбы, и вокруг него собрались миллионы душ, и он разговаривал с ними, улыбался и снова замолкал. Голый, беззубый, сущий водяной червь, с руками и ногами как у Святого Иоанна Предтечи, но вооруженный своим духом, он, неподвижный, сражался – здесь, на краю реки – с великой Империей.

Солнце застыло над ним и осветило его; лучи блуждали по лысой голове, истерзанной груди, пустому животу, тощим бедрам и ногам-тростинкам. «Какое чудо есть душа человека, настоящего человека, - размышляло солнце, - какое пламя, и печаль, и радость, какой мощный, бьющий вверх источник, что прорывает толстую кору земли! Одни зовут это местью, другие - справедливостью; некоторые зовут это свободой, другие – Богом; я же зову это душой человеческой! И пока она в силах пробиться из земли ростками, я верю, что мой свет не пропадает зря; сколько тысячелетий я ждало её, и вот она! Какое счастье, что у меня есть глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и руки достаточно длинные, чтобы коснуться и погладить мир! Какая это была бы пустыня, какая мука, если бы не существовало души человека, настоящего человека, и каким бесполезным был бы мой свет!»

Солнце поднялось еще выше; оно достигло вершины неба и остановилось. Перед ним теперь пустыня, пески, дымится раскалённая земная кора. Тут совсем мало воды, колодцы высохли, и свет льется по фиолетово-розовым холмам словно водопад – другого водопада в этой пустыне нет. Изредка мелькнет пальма, верблюд, сверкающая змея, или дикий скорбный вопль пронзит воздух. Поднимается горячий ветер, и песок приходит в движение, бурлит словно море; земной хребет сотрясается. И вдруг в этой бескрайней пустыне появляются шатры; темнокожие женщины длинными ловкими пальцами, окрашенными хной, смешивают муку с водой. Они потирают два камня и разводят небольшие костры; поднимается дым – это подлинное человеческое знамя - и смерть сменяется жизнью; а неподалеку, скрестив ноги, сидят мужчины в белых чалмах и внимательно слушают: с дальних берегов, из земли неверных пришел коробейник, продающий чётки, зеркальца, соль и разноцветные ткани; он тоже присел, скрестив ноги, в тени шатра и рассказывает о том, что происходит за тридевять земель. Он рассказывает о волшебных механизмах и новых ружьях, о белых женщинах и светловолосых мальчиках; он говорит о бедных и богатых, о голодающих, которые вдруг восстали, выломали двери в богатых домах и сели за накрытые столы, растянулись на мягких постелях, оседлали железокрылых коней и делают сны явью.

Бедуины слушают, и сердца их охватывает огонь, глаза выпучиваются и смотрят вдаль, сквозь раскалённый воздух, на запад. И коробейник понимает, что час настал; он вытаскивает из-за пазухи книжицу и начинает читать: он говорит, что это новый Коран, новое послание от Аллаха, что пришло издалека, с севера, из новой Мекки, которая ещё зовется Москвой. Пророк воскрес, взял себе новое имя, написал новый Коран и снова взывает к правоверным арабам – собраться вокруг него, чтобы вновь опустошить мир. Неужели вам не надоела пустыня, презрение, голод? Вперёд же, час настал! Распустите на ветру зеленые флаги Пророка! Нет бога кроме Аллаха, и Магомет пророк его. Сегодня Магомет зовется Лениным.   

На круглом добродушном лике солнца заиграла улыбка.

- Отлично, - подумало оно, - семя теперь упало и в пустыню, и скоро пустыня тоже распустится цветами. Голодный жук, этот коробейник, ходит от цветка к цветку, от шатра к шатру, от сердца к сердцу, и крылья его нагружены красными семенами. Благословляю тебя! Я устало от старого лика Земли, я всего лишь извозчик, что без конца движется по одному и тому же пути. Уже много лет я смотрю на то, как всё те же господа секут всё те же спины - так пусть же колесо повернется, пусть на свет появятся новые лица, пусть сердце сделает несколько шагов вперёд, чтобы и мир тоже пришёл в движение! Вперед же, Апостол Жук, старый коробейник, мужайся! Я повидало тысячи жуков вроде тебя, все они продают один и тот же товар, только называют его всякий раз по-разному. Я люблю вас, великие рассказчики. А люди – эти вечные дети – верят в ваши сказки, и, поскольку душа человека всемогуща, сказки эти становятся правдой. Проходит век, два века, три, четыре, когда, наконец, они, выпучив глаза, понимают: то была всего лишь сказка, и тогда они отшвыривают ее. Но приходят новые рассказчики, с новыми сказками, что дают миру новый толчок. Вот так я и коротаю время... Будь здоров, коробейник, хорошей торговли, но сейчас прости меня, мне пора в путь.

Капитан Дракос тряхнул головой и обвёл взглядом скалы, куда много месяцев назад он водрузил знамя свободы; казалось, все моря и земли собрались на этой горе. За все эти месяцы она и люди стали единым целым, их судьбы слились, и капитан Дракос чувствовал себя кентавром – ниже пояса он был этой горой; от нее он почерпнул дикости и твердости, а горе, похоже, передалась душа человека. Она и вправду обрела человеческую душу, и потому, когда она тянулась к небу и созерцала долину, то словно бросала вызов чернобереточникам внизу и уже ощущала себе не горой, подобной остальным горам, но оплотом свободы. Уже много месяцев люди орошали её кровью своих рук, когда пронзали её внутренности, чтобы вырыть гнезда для своих пушек, возвести брустверы, проложить тропы. Она была покрыта ранами от бомб, камни ее были обожжены, а редкие колючки и кустарники, которым удалось сюда взобраться, превратились в пепел. Эта гора напилась человеческой крови, наелась человеческого мозга, её ущелья были усеяны человеческими костями, и потому она ожила, она присоединилась к мятежникам, она сражалась за свободу, она тоже рычала и угрожала в бою, и не раз она со своей вершины метала огонь, словно подавая сигнал другим горам.

- Всё хорошо, всё хорошо, - бормотал капитан Дракос, - однако я вот-вот взорвусь.

Он в гневе отшвырнул камень, что крошил в своей руке, и услышал, как эхо от падения камня отражается на горном склоне и внутри него самого, а затем всё стихло.

- Да что за чёрт? - прорычал он. – Что это за бес опять в меня вселился, и куда он меня толкает? Он управляет всей моей жизнью – он, не я! Свобода, говорят они, – какая свобода?! Свободен только он – демон внутри нас, свободен он, а не мы! Мы для него сродни ослу, он седлает нас и пускается в путь. Но куда?

Перед его глазами пронеслась вся его жизнь. Он вспомнил свою молодость; он ел, пил, напивался и совокуплялся, дабы найти облегчение, но не находил. Демон внутри него поднимался и кричал: «Стыдись, стыдись, животное!» И чтобы сбежать от этого голоса, он покинул родину; он сделался боцманом на грузовом судне и затерялся в океанах. Что это была за жизнь, бурлящая и пугающая! Капитан Дракос посмотрел на свою волосатую грудь; сегодня он разворошил в себе старые могилы, и на свет вылезла его прежняя бродячая жизнь, воскресли радости и печали его юности. Неужели внутри нас ничего не умирает? Неужели ничто не может умереть в нас, пока мы живы? В висках его снова зашумели моря, по которым он странствовал, корабль, товарищи, экзотические порты – Александрия, Суэц, Порт-Судан, Цейлон, Малайзия, Гонконг – грязные желтые моря, грязные желтые женщины... И в ноздри ему вновь ударил тошнотворный запах мочи и специй, а ещё мускуса, что источали потные женские подмышки.

Гладковыбритый, с закрученными, черными как смоль усами и с папиросой за ухом, он сходил на берег и прогуливался по укромным кварталам, выбирая себе женщин. Знакомился он быстро и просто. Он подмигивал женщине, что пришлась ему по вкусу, или щипал ее за руку, либо же смотрел на нее и тихо мычал, словно теленок. Любовь для него была подобна той игре, в какую он играл в детстве со своими друзьями, – чехарде: пять-десять игроков нагибались, а он, поплевав на ладони, разбегался, а затем молниеносно перепрыгивал через них – одного за другим – и в ликовании приземлялся на мыски.

Из чего же сделано тело человека, раз оно может давать и получать столько счастья? Как так получается, что губы – простой комок плоти – могут прикасаться к твоим губам и сводить тебя с ума? Дракос ощущал огромное счастье, когда тело его прижималось к женскому телу; в такие моменты даже душа его становилась плотью, дабы тоже ощутить радость крепких объятий. И на рассвете он возвращался на свой корабль с полными пригоршнями бананов, ананасов и шелковых платков, пропитанных камфарой и мускусом.         

Бывало, что и его корабль пыталась оседлать Смерть, и тогда Дракос боролся с ней, прогоняя с носа, где она сидела, и море снова успокаивалось, а на камбузе матросы ставили на огонь горшок с парным мясом. Затем появлялись бутылки с вином, и матросы ели, напивались и начинали вести разговоры о доме, когда каждый вытаскивал из-за пазухи пожелтевшие фотографии и передавал их из рук в руки, дабы остальные могли полюбоваться его женой и детьми, что ожидали его на родине. Но у Дракоса не было ни жены, ни детей, лишь старая фотография его отца-священника, отца Яннароса, на которой тот был в епитрахили, с крестом на груди и тяжелой библией, раскрытой в руках. Он показывал фотографию своим друзьям и хохотал во все горло. Его товарищи набирались смелости и тоже смеялись. «Привет, козлобородый красавец!» - кричали они и все вместе насмешливо затягивали заупокойную.

Что это была за жизнь, полная контрабанды, срама и удали! Как-то раз он даже поднял на одном из кораблей мятеж: поднялся шторм, и судну угрожала опасность, а капитан сидел и пил в своей каюте с двумя желтыми женщинами у себя на коленях. Дракос собрал вокруг себя экипаж, схватил пьяного капитана, посадил его в трюм и сам встал за руль. В другой раз посреди океана на них напали японские пираты; разгорелась ожесточенная схватка, капитан Дракос захватил три пиратских судна, пришвартовал их к корме своего корабля и отбуксировал в Гонконг, где их продал.

И вдруг он всё бросил – корабли, контрабанду, женщин; он вошёл в один индийский порт, когда пришла телеграмма: война в Албании – макаронники вероломно в ночи ступили на греческую землю и уже настраивали свои гитары, чтобы обрушиться на Янину. Когда он это услышал, в нем взметнулся голос; то был не его голос, но голос его отца, голос его деда, древний голос, порожденный свободой и смертью. Услышав его, Дракос пришёл в бешенство: «Как смеешь ты приказывать мне исполнить мой долг? Ты мне для этого не нужен, и я тебе покажу!»

Он поспешил на самолет и вернулся на родину; он надел форму, пошел на войну, героически воевал и заработал нашивки, но вскоре настали чёрные дни; родина оказалась заражена, она кишела сапогами, гитарами и болгарскими шапками. Дракос ушел в горы и сражался со всеми этими империями вместе с полусотней других босых оборванцев, пока не настал благословенный день, когда подул Божий ветер, разметав иноземные вихри, и на греческой земле снова остались одни лишь греки.

Он много месяцев не мылся, не брился и не менял рубахи. Пропахший порохом, обросший волосами и покрытый грязью, он спустился в Салоники, чтобы отпраздновать освобождение своей страны. Он отправился в баню и помылся, пошел в цирюльню и побрился, а затем, переодевшись в чистое, направился со своими старыми боевыми товарищами в портовую таверну. Три дня и три ночи они пили и распевали песни свободы, а вечером четвертого дня за их стол присел один немолодой еврей, горбоносый и толстогубый. Они налили ему рюмку, затем другую, и вскоре он повеселел.

«Эй, храбрецы, - сказал он, - с вашего позволения я расскажу вам одну сказку. Слушайте внимательно, братья, ибо клянусь Богом, в которого я верую, благословен тот, кто её поймет – слепой прозреет, бессердечный обретет сердце. Он встанет, выйдет из этой таверны, посмотрит по сторонам и воскликнет: «Это чудо! Мир изменился!»

«Рассказывай же, старый скряга, мы умираем от любопытства! - сказал Дракос, наливая ему вина. – Выпей, чтоб тебе лучше сочинялись твои истории».

Еврей осушил свой стакан и начал: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Некогда в заснеженных краях Севера была страна – такая большая, что по ней можно было идти годами и так и не достичь края - она звалась Россией, вы о такой слыхали. В те годы тысяча человек, десять тысяч человек работали, чтобы прокормить одного, тогда как эта тысяча, десятки тысяч голодали; они звались мужиками, а тот, кого они кормили, звался помещиком. День и ночь помещики сидели у своих горящих каминов и пили крепкое белое вино, которое они называли водкой; они напивались, входили в раж, брали в руки карабины, строили мужиков в шеренгу и стреляли по ним как по мишеням».

«А мужики? Что же мужики? – воскликнул Дракос, стукнув кулаком по столу. – Эти тысячи и десятки тысяч? Да им достаточно было дунуть на этого одного, – и Дракос дунул, - и он бы свалился. Или плюнуть всем в него - и он сплюнул, - и он бы утонул. Что еще за байки ты нам травишь?»

«Нет, мой друг, - ответил еврей, - они не дули на него и не плевали, они боялись. Видишь ли, этот страх передавался у них от отца к сыну, этот страх начинался в миг их рождения и не покидал их до самой их смерти, потому они называли этот страх жизнью. Но однажды пришел человек, невысокий человечек в рабочей рубахе, с кепкой на голове и с раскосыми глазами - и начал стучаться в двери словно нищий; он начал ходить по подвалам и разговаривать с мужиками. Что он говорил им? Ничего неожиданного – вещи, что каждый знал, но позабыл - что они люди, что у них есть душа, что они голодают, что существует такая вещь как свобода, и еще такая вещь как справедливость, и еще такая вещь как…»

Еврей понизил голос, дабы хозяин таверны, который навострил уши и гневно прислушивался, не услышал его.

«Какая вещь?» - спросили его собеседники и поближе наклонили головы к губам еврея.

«Революция», - тихо ответил он и в страхе сжался, почувствовав на себе ручищу хозяина таверны.

«Иуда, большевик, вон! вон!»

Он схватил еврея за шкирку и прежде, чем остальные успели вмешаться, вышвырнул его на улицу.

Дракос вздрогнул; внутри него вдруг раздался голос: «Это бесчестный, несправедливый мир, и твой долг – спасти его!»

«Мне? Пьянице, мохнатому медведю, лжецу, вору и убийце?»

«Да, тебе! Встань!»

Он встал.

«Я иду с тобой», - крикнул Дракос еврею и поспешил за ним на выход. Он взял его за руку, и они исчезли в узких извилистых улочках.

Нынешней ночью, стоя в одиночестве на этом посту на горе Аэторахи, капитан Дракос воскрешал в памяти те опасные дни и пламенные ночи в захолустных тавернах, в заброшенных домах и темных подвалах Салоник. Должно быть, именно так выглядели катакомбы и первые христиане, нищие, голодные, преследуемые, и именно так, должно быть, горели их глаза – любовью и ненавистью, и, должно быть, именно так заговорщицки они собирались, задумывая уничтожать старый мир и построить новый. Товарищи его горели неуёмной радостью, гневом и уверенностью. «Мы спасём мир! - клялись они. – Мы спасём его – по-хорошему или силой!»

Душа Дракоса раскрылась, сердце его наполнилось негодованием и болью; он поклялся сам и приводил к клятве других; он собрал сподвижников, выбирая людей помоложе, которые ни во что не ставили жизнь и смерть, и все вместе они ушли в горы. Судьба вела его от горы к горе и загнала на эти эпирские скалы. Огонь и топор! Он сжигал деревни и безжалостно убивал старейшин и фашистов; это, говорил он, единственный путь, чтобы достичь любви – через ненависть! И недавно, когда он схватил отца Лаврентиоса, донёсшего на семерых женщин, которых из-за того и расстреляли у часовни Предтечи, он его не пощадил; Дракос сам взял две балки, приколотил их крест-накрест, изготовил толстые гвозди и ночью спустился в деревню и распял его, дабы селяне смотрели и ужасались тому, как караются предатели.

- Всё хорошо, всё хорошо, - снова пробормотал он, - однако я вот-вот взорвусь!

Он потянулся, чтобы перевести дух – он весь кипел от злости.

В последнее время в его сердце словно вошел нож: неужели этот путь был неправильным? С чего это его сердце снова начало рваться из груди? И куда оно рвалось? Куда, черт возьми, оно рвалось? Сама эта мысль приводила его в ярость. Нет, нет, это правильный путь, вперед! - кричал он, дабы обрести мужество, - вот она цель, в атаку! И он слепо бросался в бой, чтобы заглушить этот новый голос, что поднимался в нем. И недавно, когда он схватил священника и собственноручно распял его, и красные, и черные ужаснулись, но он на несколько дней обрёл покой. Вот он путь, повторял он снова и снова, убеждая самого себя, это единственный путь и другого не существует, следуй ему до конца! Не слушай никого, вперед!

Горе тем малодушным, кто остановились на полпути; спасение ждёт только в конце.

С того дня, как в нём зазвучал этот новый голос, капитан Дракос пришел в неистовство; он всё глубже и глубже погрязал в крови, словно желая уничтожить все мосты внутри себя и достичь конца выбранного им пути, хотел ли он того или нет. Причиной тому был не распятый им священник, нет, причиной тому был этот новый голос, который он убивал, дабы голос замолчал. Но голос нельзя распять; можно убить тело, можно перерезать глотку, но голос останется; и сегодня он опять поднялся в капитане Дракосе и разрывал ему грудь. Говоришь, изменить мир? Принести свободу и справедливость? Но как ты изменишь мир, не изменив человека, человеческое сердце? Разве изменились мы, якобы новые люди? Разве мы стали лучше? Чёрта-с-два! Маленькие люди, рядовые бойцы – да, но вожаки, будь они прокляты! Взять, к примеру, Лукаса, моего подручного - завистливый, злобный доносчик, готовый всадить мне нож в спину! Рыба гниет с головы, и мы гниём!

Капитан Дракос кипел от злости – вот бы найти выход, глотнуть свежего воздуха!

- Эх, если бы мне только было под силу, - буркнул он, в бешенстве выдирая волоски из своих усов, - если бы мне только было под силу поднять свой собственный флаг!




перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

April 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner