?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Приводимая ниже заметка – перевод отрывка из книги Казандзакиса «Путешествуя по России».

Неудивительно, что автор «Истории русской литературы» был хорошо знаком с творчеством наших корифеев. Тем не менее, эта его статья, на первый взгляд, может показаться наспех написанным школьным сочинением – беглый и поверхностный обзор жизненных вех писателей, почему-то идущих неразлучной парой у большинства иностранных исследователей, вряд ли сообщит что-то новое интересующимся творчеством Толстого и Достоевского. Зато сообщит немало любопытного о самом Казандзакисе, в связи с чем я ее и привожу.

Во-первых, поражает масштаб осведомленности Казандзакиса в отношении творчества обоих писателей. При всей простоте и краткости его заметки, разбору подвергаются вовсе не «Война и мир» и «Преступление и наказание». В части, относящейся к Толстому, Казандзакис обращается к рассказу «Люцерн», а также к толстовской «Исповеди». Воистину, мало найдется отечественных авторов, которые с такой бы скрупулезностью интересовались творчеством иностранных собратьев по перу. Во-вторых, Казандзакис рассматривает Толстого под характерным для себя углом: его интересует вовсе не глубочайшие размышления Толстого в «Исповеди» о религии или предназначении науки (размышления, к слову сказать, абсолютно не устаревшие и свежо читающиеся и поныне), а только борьба духа и плоти, являющаяся центральным моментом его собственных произведений. Даже в этой небольшой статье можно проследить широко известное – в том числе со слов самого Казандзакиса – влияние на него Толстого. Так, например, возражение Иисуса-Лазаря арапчонку из «Последнего искушения», цитировавшееся в прошлой моей заметке («Если ты поставил себе целью задушить меня, словно пчелу в меду, так знай, что твои старания пропали зря. Я наелся меду вдоволь, сколько мог, но не утопил в нем свои крылья»), вряд ли случайно перекликается с ярким образом из «Исповеди» – человек, лижущий «мёд жизни», вися над пастью дракона. И, в конечном счете, первое впечатление от этой небольшой статьи как от поверхностной уступает место иному: оказывается, Казандзакису удалось схватить самую суть творческого метода и проблематики обоих великих писателей.

Касательно перевода, так как Казандзакис (или его издатель) не подкрепляет приводимые им цитаты из Толстого и Достоевского соответствующими ссылками, то и я, в свою очередь, никаких ссылок не даю. Там, где Казандзакис цитирует толстовскую «Исповедь», я привожу оригинал на русском; там же, где цитируется переписка Толстого или Достоевского, то я просто перевожу перевод Казандзакиса (получается забавная схема: с русского на новогреческий и обратно на русский), так как найти какой-то конкретный кусок в том море писем, что оставили отечественные писатели, чрезвычайно трудно даже при наличии поисковых систем. Не думаю, что это существенно исказило исходные тексты. Цитируя же Достоевского, Казандзакис также ссылается на «Пушкинскую речь» и «Дневник писателя».


Никос Казандзакис
Толстой-Достоевский
(из сборника путевых заметок «Путешествуя по России»)
перевод с новогреческого – kapetan_zorbas

В мифические годы нашей юности мы были захвачены двумя русскими драконами: Толстым и Достоевским. Эти двое стали нашими великими Отцами.
Однажды в гостинице швейцарского Люцерна один нищий певец встал перед столами, где ели богатые и разодетые дамы и хорошо упитанные господа, и начал петь с необычайной нежностью; а как только закончил, то протянул руку, но никто не подал ему милостыни. Это обыденное происшествие так бы и осталось незамеченным, если бы не было там беспощадного взора, увидевшего и ухватившего это: взора Толстого.
И эту неукротимое душу сразу же охватило отвращение; ему открылась истина: вся эта славная европейская цивилизация, со всем ее научным и промышленным прогрессом, осталась жестокой и бесчеловечной. Богатство сосредоточено в руках немногих, а народ задавлен бедностью и неграмотностью. Любовь к человеку отсутствует, в основах цивилизации таится варварство, эгоизм, бешеная жажда золота! И Толстой впервые ставит вопрос: «Неужели распространение разумной, себялюбивой ассоциации людей, которую называют цивилизацией, уничтожает и противоречит потребности инстинктивной и любовной ассоциации? И неужели это то равенство, за которое пролито было столько невинной крови и столько совершено преступлений?»
Глубоко потрясенный Толстой возвращается в Россию. Постепенно в нем рождается идея: если хочешь возвысить народ, надо начать с детей народа; открыть школы, чтобы их просветить. Он открывает школу по собственной педагогической системе, но сомнения и колебания вновь овладевают им: «Я не считаю свою душу чистой, мне кажется, что я порчу души крестьянских ребят». Усталость овладевает его телом, а горечь – душой. Он бросает всё и сбегает в башкирские степи, где пьет кумыс и живет простой, первобытной жизнью.
Из степей он возвращается полным сил, женится, обретает покой, двадцать лет счастливо живет в Ясной Поляне и пишет свои лучшие работы. Поэт Фет увидел в ту пору жену Толстого и описывает ее как идеал супруги: «Она одета во всё белое, с большой связкой ключей на поясе, простая, веселая и вечно беременная».
Толстой счастлив. Он пишет Фету: «Я стал другим человеком, я счастлив; благополучие царит в моем доме и на моих полях, сопутствует мне во всех моих видимых и невидимых стараниях! У меня есть ульи, скот, сады с плодовыми деревьями». Он покупает бесконечные новые уголья, приобретает сотню кобылиц для получения кумыса, разводит свиней, всё глубже и шире пускает корни в русскую землю, как настоящий патриарх.
Но постепенно все больше одолевают его два страшных вопроса: «Зачем?» и «К чему?» Проходят годы, и, как он сам исповедуется, он оказывается на краю бездны. Он хочет покончить с собой. Он выносит из своей комнаты шнурок, чтобы не повеситься, и перестает ходить с ружьём на охоту, чтобы «не соблазниться слишком лёгким способом избавления себя от жизни».
Откуда у Толстого такой страх? Как с такой высоты счастья патриарха впал он в такое отчаяние и тревогу? Толстой приближается к старости, и с ужасом сознает, что перед ним маячит неизбежный результат всякой жизни – смерть. Он с содроганием чувствует, как силы покидают его тело; он сам рассказывает, что видит, смотрясь в зеркало: его мускулы слабеют, волосы седеют, зубы выпадают.
Вместе со старением тела началась и агония души. Душа и тело всегда были для Толстого неразрывным целым. Жизнь представляется теперь ему бессвязной, мучительной, бессмысленной. «Все наши действия, рассуждения, наука, искусства – всё это предстало мне как баловство. Я понял, что искать смысла в этом нельзя. И я понял, что смысл, придаваемый этой жизни, есть истина, и я принял его».
У него больше нет сил заглушать темные голоса, что сотрясают недра его существа; он хочет от всего отречься, бежать. «Я ничтожный паразит, жалкий червь, поедающий дерево. Спасение лишь в одном: отречься от всего – от семьи, имущества, славы – и жить более свободно, сообразно чистым заповедям Христовым».
С этой поры противоречия в его жизни только возрастают; теперь его идеалом и единственным долгом являются: бедность, отшельничество, абсолютная свобода. Однако из слабости, из малодушия он живет абсолютно противоположной жизнью: в богатом поместье, среди многочисленных и враждебно настроенных домочадцев, которые надзирают за ним и порабощают его, а со всей России и со всех концов мира к нему стекаются его обожатели.
Он теперь ненавидит и презирает себя, ибо другому он учил и к другому призывал. Он пытается найти некий компромисс, он его нашел, но то был малодушный и удобный компромисс, и он это знал: он отрекся от своего состояния, однако передал его семье; он носил простую деревенскую рубаху и босой работал в полях, однако вечером возвращался в свой особняк, а его почитатели, толпившиеся во дворе, гордились им. Он не ел мяса, однако его одетые во фрак слуги подавали ему отборные деликатесы, приготовленные по самым разнообразным вегетарианским рецептам.
Толстой, таким образом, стремился примирить Божью волю с волей своей жены, графини Софьи Андреевны; но в глубине души он ощущает свое малодушие и безнравственность: «Уют почтенной и состоятельной семьи, – говорит он, – которая расходует для своего благополучия столько, что можно было бы накормить сотни голодающих рядом людей, является более безнравственным, чем самая отвратительная оргия».
Он презирает и ненавидит – потому что очень любил и любит – искусство; он обращается к простым людям – к мужикам, к беднякам и неграмотным, к старцам – и в их простых речах он ждет ответа на свою внутреннюю тревогу. Что он находит: вернемся же к первым бесхитростным христианским общинам. Жизнь должна стать простой. Путь идеала труден, и мы должны непрерывно и с упорством бороться, дабы выдержать. Того, что нам препятствует при достижении идеала – богатство, Церковь, Государство, войны – мы должны избегать, отказываться от этого, но не насильственно, а с пассивным непреклонным сопротивлением. Не противостоять злу насилием – таково этическое учение Толстого.
Напрасно Тургенев писал ему со своего смертного одра: «Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ведь этот дар вам оттуда, откуда все другое. Ах, как я был бы счастлив, если б мог подумать, что просьба моя так на вас подействует! Друг мой, великий писатель русской земли – внемлите моей просьбе!»
Толстой однако не внемлет; его нравственная тревога только усиливается; люди, приходящие к нему на поклон, считают его святым, однако он вопиёт: «Я проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления, которого бы я не совершил».
Он больше не сдерживается; ночью 28-го октября 1910-го года он принимает решение уйти из дома. Но было слишком поздно; ему было 82 года, он не мог выдержать напряжения подобного зимнего побега; на маленькой станции Астапово он слег больной, и 7-го ноября угасла «живая совесть России».
Так умер величайший писатель, «слон русской земли». Он не смог достичь высшей гармонии; вплоть до последнего мига он пытался победить внутри себя нечто темное и необузданное. Он страстно желал возлюбить людей и ради них принести себя в жертву, однако всю свою жизнь он оставался эгоистом, высокомерным, одиноким, не имея друзей. Он страстно желал обрести некую веру, что укрепила бы его, победила страх смерти, но ему так и не удалось обрести такую веру, которая преображает жизнь и наши деяния и размышления в абсолютную простоту. «Я выпавший из гнезда птенец, – говорит он сам, – который лежит на спине и пищит в высокой траве».

Рядом с гигантской эпической фигурой Толстого высится трагическая маска Достоевского. И эти двое стремились за внешним обликом вещей найти и запечатлеть «Бога»; однако совершенно разными путями.
Толстой был богатый аристократ, богатырского здоровья, корнями вросший в русскую равнину подобно дубу; Достоевский же был мелким горожанином, всю свою жизнь страдавшим от бедности, голодавшим, больным, с нервной системой, чувствительной к каждому душевному дуновению, нервным пролетарием большого города.
Толстой смотрел на внешний мир взором изумительной ясности, радуясь телу, питая огромную любовь к нему; Достоевский же ненавидел тело, оно казалось ему темным дьявольским препятствием, и он одним прыжком преодолевал его и входил в человеческие глубины.
В Толстом преобладал, главным образом, трезвый рассудок; он был реалист, знавший, чего хочет, и пытавшийся внести строгую архитектуру в свои произведения, в свой метод нравственных поисков и в свою жизнь; для Толстого жизнь была задачей, которую он пытался решить с помощью разума. Достоевским правит темное сердце, скрытое беспокойство, хаос, тайные страсти, галлюцинации. Работы его беспорядочны, неровны; его жизнь, внутренняя и внешняя, это сплошные бледные молнии и тьма. Для Достоевского жизнь и душа человека есть одна страшная мрачная загадка, полная тайны, которую разуму никогда не под силу разрешить; прочувствовать ее может только любящее сердце.
Для Толстого боль – это дорога, ведущая нас к избавлению; для Достоевского боль и жизнь, боль и любовь, есть одно, боль есть одновременно и избавление.
Внутренняя драматическая борьба Толстого-моралиста с Толстым-художником, так терзавшая его в последние годы жизни, не присуща Достоевскому; он не ощущал никакого противоречия между своей художественной и нравственной миссией; для него поэтическое творчество, то есть попытка глубоко проникнуть в человеческую душу и запечатлеть ее в художественном произведении, было высшим долгом.
Герои Достоевского не ведут борьбу с окружающими их установленными порядками, они не отрицают Государство, Церковь, Родину; напротив, они признают все эти деспотические силы и пытаются отыскать их скрытый смысл. Герои Достоевского не умиротворяются, когда соприкасаются с землей, с музыкой, с природой; единственная атмосфера, в которой они могут передвигаться и дышать – атмосфера грязная, грозовая, вопящая на все голоса – это обширный большой город, это дьявольское изобретение, где души людей ослабляются. Герои Достоевского, в отличие от героев Толстого, это не крупные помещики, князья, мужики, но пролетарии духа, которые ходят по тротуарам большого города и балансируют на грани убийства, сумасшествия и голода. Душевный хаос – вот та мастерская, в которой трудится Достоевский.
Он скупо говорит о природе, однако в его редких природных зарисовках ощущается глубокое чувство, скромная и скрытая любовь к земле, воздуху, дереву. Он не описывает, подобно Толстому, «плотское тело» Руси, полное крови, грязи и запахов; скорее, ее тайное тело, по которому пробегает, словно пламя, от пяток до макушки, душа.
Центральный герой всех произведений Достоевского – это униженный и презираемый полоумный, который несет свою боль не с героизмом, а с восторгом и благодарностью. У человека один долг, который одновременно и большое счастье – любить людей, чувствовать их боль и приносить себя в жертву. Эта любовь придает герою Достоевского способность чувствовать и понимать боль другого, разделить эту боль и, тем самым, ее облегчить; как и Христос, он страстно желает взойти на крест, чтобы взять на себя все грехи мира и спасти человечество.
Герои Достоевского одержимы «демонами», темными силами, и всю свою жизнь они сражаются со своими демонами. Безбожники, нигилисты, сатиры, преступники – все они принимают свое наказание с радостью, страстью, озаренные величием. Чувствуется, что в этих героях борется и подвергается наказанию душа самого Достоевского; всё та же душа человека и всей Вселенной. Рай существует, но чтобы его достичь, нужно пройти через Наказание.
Кого спасает Бог? Только того, кто чувствует внутри себя смирение и любовь; два этих пламени могут вспыхнуть даже в душе безбожника и преступника. Обладать горячей душой, горячим телом – вот что необходимо для спасения. Холодные, рассудительные, счастливые, разрешившие трудности и не ощущающие больше никаких тревог – таким спастись невозможно.
Никого не презирает Достоевский столько страстно, как обществоведов, которые, основываясь на логике, обещают людям счастье и справедливость. Он ненавидит социалистов и либералов, которые требуют равенства и желают впутать народ в политику. Он защищает Церковь, потому что она придает форму темному ощущению Божественного; он сторонник монархии – конечно, не николаевской, но древнерусской, до-татарской, когда монарх был отцом народа.
Он фанатичный панславист; он хочет остаться русским – то есть, как он говорит, человеком. Русский живет со всем и внутри всего – он един с тем, что есть человеческое, без различий, определяемых национальностью, расой, страной. Русский обладает чувством «всечеловеческого».
Достоевский твердо верит, что России предназначено «свыше» спасти мир. Он считает Европу «кладбищем», где все великие души умерли и остались только бездушные, практичные, заинтересованные в выгоде «бакалейщики». Из России вырвется первый крик воскрешения. Достоевский порой сравнивает Россию с женой из «Апокалипсиса», что облачена в солнце, имеет во чреве и рожает сына. Сын, которого родит Россия, это новое Слово, что спасет мир.
Грех, похоть, страсть, «демон» в работах Толстого прост, физиологичен и по существу неопасен; пожилой человек способен с ним бороться и победить. В Достоевском же этот демон есть непобедимая, темная, глубоко таинственная сила, единая не только с нашей плотью, но и с нашим духом – а, возможно, и с Богом. Гармония есть потребность человеческого разума, но Бог выше разума, выше гармонии. Возможно, самое глубокое различие, какое можно провести между Толстым и Достоевским, следующее: Толстой явился пророком такой гармонии, а Достоевский – пророком такого Бога.


Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner