kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Роман Елены Колмовской «Путешественник и сирены»

«Какой роман моя жизнь!» - это знаменитое восклицание Наполеона вполне может быть применимо, с поправкой на масштаб, и к жизни Никоса Казандзакиса, исколесившего практически весь цивилизованный мир (кроме Америки), причём не в статусе современного туриста – живя в гостиницах по путёвке и отправляясь на групповой осмотр достопримечательностей – но всякий раз плотно знакомясь с местной культурой и её деятелями самого высокого ранга. Огромное творческое наследие писателя, плоды его размышлений и многочисленных, разносторонних и парадоксальных путевых впечатлений так и просились сюжетом для какого-нибудь романа. И вот теперь этот роман, наконец, написан.
Путешественник и сирены

Но неверно будет считать его своего рода биографией писателя, хотя автором при написании использовалась зарубежная периодика и другие источники, ранее не переводимые в России (но в немалых количествах переведённые мной, в том числе и в этом журнале), а прототипами многим героям послужили реальные лица. Просто Казандзакис в своём творчестве и публицистике, да и всей своей жизнью практически идеально живописует всю палитру идей, исповедуемых западными интеллектуалами первой половины XX века – именно эти идеи, их столкновения, последствия и спокойно-отчуждённый анализ образуют сердцевину книгу.

Вскоре после провозглашения в России Страны Советов представители творческой интеллигенции Запада начали с восторгом аплодировать становлению большевистского государства, даже не видя его воочию. А уже в конце 1920-х – начале 1930-х годов десятки писателей, среди которых были и именитые, и не очень известные, стали гостями той самой загадочной и манящей для них Страны Советов. Вернувшись домой, эти деятели культуры привезли ворох самых радужных впечатлений. Для кого-то это была дань модным веяниям эпохи, для кого-то – поза, для кого-то – способ получения преференций в виде огромных тиражей в СССР или таких негласных, но всем очевидных подарков от красного Кремля, как обильные средства на издание европейских газет и журналов.

Но, помимо вполне ангажированных леворадикалов, чьи книги сегодня никто и читать не будет в силу их художественной бедности, среди поклонников русского коммунизма были и люди, казалось бы, искренние и при этом ослепительно одаренные. Неужели они сумели не разглядеть очевидных трагических моментов, сопутствовавших становлению нового государства? И, если все-таки разглядели, тогда что же послужило причиной их славословий в адрес обитателей Кремля и проводников коммунистической идеи на местах? Действие романа начинается с описания путешествия греческого писателя и поэта, интеллектуала и мистика по России периода НЭПа и ближайших после него лет. Чем обернутся его поиски новой духовности?

«В этом старом доме, одиноко стоящем на берегу моря в окружении кипарисов и лимонных деревьев, я, тоже одинокий, добровольный затворник, укрылся ото всех, кто мне дорог, чтобы завершить, быть может, главный труд своей жизни.

Я всегда знал, что долг человека – не преодолеть обезьяноподобного предка в себе, но преодолеть и самого человека – ради восхождения к Богу.

Природа дала нам великий пример: обращение гусеницы в бабочку. Что может быть загадочней, прекраснее, страшнее, чем это полное перерождение, чем эта смерть существа ползающего во имя жизни крылатого.

Смерть – воскресение – вознесение. Именно так. Тайна, что пленяла и завораживала еще древних: не случайно на родном моем языке Ψυχη – душа – порой, еще и «бабочка».

Гусеница qua гусеница умирает – ее останки пребывают в гробу-коконе – в урочный час кокон трескается, открывается гробница – слабое создание вылезает на свет Божий, расправляет крылышки и – наконец – взлетает.

Вот чего хотел бы я для человека.

Но человек – существо трагически-двойственное; земля и небо борются в нем: отец-небо зовет к себе, а праматерь-земля не отпускает.

Есть люди земли – подобно свиньям глядят они вниз, в свое корыто, подобно козлам входят в раж от похоти. В этом нет вины – такова их природа: плоть главенствует в них; и по-своему они счастливы. Их счастье похоже на теплый, уютный и вонючий хлев.

Есть люди неба – единицы, избранные, ученые, философы – подобно облакам парят они в недоступной другим вышине. В этом нет заслуги – голос плоти в них слишком слаб. Они тоже счастливы. Их счастье похоже на чистый разреженный воздух в горах.

И есть все остальные, огромное большинство – те, кто всю жизнь скитается меж небом и землей. Они похожи на листья,  несомые ветром, что кружатся, то опускаясь, то взлетая, и наконец – неизменно – падают, становясь перегноем, а значит – землей. Возможно ли счастье для людей-листьев? Разве что, преодолевая законы нашего мира, подняться как можно выше, взлететь хоть на миг, прежде чем сойти в землю.  

Всю жизнь дух и плоть боролись во мне, попеременно добиваясь – каждый – кратковременного успеха, но никогда – окончательной победы. И, обрекая себя на добровольное одиночество в доме на берегу моря, я надеюсь изо всех сил, что дух восторжествует. До тех пор, пока не приплывет за мной ладья Харона, я буду бороться – со своей природой, с миром, с богами. Бороться единственным доступным мне способом – моим пером.

Все, что я писал, всегда было на один шаг, на одну ступеньку выше реальности, с ее правдой и ложью, ибо художник за суетой обыденного видит вечные символы, а «реализм» есть не что иное, как опошление вечного, оскорбительная карикатура на него.

Возвышая, одухотворяя реальность, я создавал миф – эта склонность досталась мне от далеких предков, творивших в те прадавние времена, когда боги не гнушались участвовать в людских делах, но сходили с Олимпа, брались за меч, впрягались в плуг, а порой – любили дочерей человеческих.

Я не знал большего счастья, чем те часы, когда кровь моя претворялась в чернила, изливалась на белый бумажный лист, даруя жизнь новым ликам, образам, новым мирам. В такие часы я был землей, в которой прорастало зерно, я кричал от боли, как рожающая в муках женщина, я мычал от радости, как отелившаяся корова. И я молил судьбу только об одном – чтобы созидательные силы не пресеклись во мне…»

География романа обширна – Берлин, Париж, Москва, российская глубинка, Афины, Крит, Македония, Бавария; героя вдохновляют картины природы и местный колорит; трагическое и смешное нераздельно сплетены в его воспоминаниях. За реальностью он пытается «прозревать сущность», чему способствуют некие мистические озарения – то ли сны, то ли грезы, вплетающиеся в яркий, живой и «дышащий» повествовательный текст и дающие ключ к разгадке этой самой «сущности».

За ночь море успокоилось; солнечным утром, тихим и нежным, мы прибыли в Афины. Оставили пожитки в гостинице, переоделись и уже через час взошли на Акрополь.

Сколько бы ни поднимался я сюда, всякий раз это – Восхождение, ибо неизменно испытываю я священный трепет; должно быть, то же чувство владело Ламбракисом: он наклонился и погладил блестящие камни, отполированные за тысячелетия бесчисленным множеством ног.

Мы миновали ослепительно-белые Пропилеи, и перед нами, во всем своем величии, во всей чистоте, стройности и гармонии предстал Парфенон; слезы счастья и гордости навернулись нам на глаза.

Сквозь строгий ряд дорических колонн синело небо, гулял легкий ветер, и такое согласие царило меж воздухом и храмом, что казалось: храм готов взлететь, и облака удержат его на своих мягких перистых крыльях.

Мне хотелось раствориться в пронизанном солнцем воздухе, рассеяться – так, чтобы дух мой вечно обнимал Акрополь, и атомы, из которых прежде состояло мое тело, проникли в расщелины древних камней, прилепились к иголкам одинокой сосны и остались бы здесь навеки.

В этот ранний час лишь несколько иностранцев бродило вблизи Парфенона: какая-то дама, задрав голову, в лорнет разглядывала метопы и остатки фронтона; девочка в бархатной пелеринке присела, собирая кусочки мрамора; пожилой осанистый мужчина, отец семейства, тыча вверх тростью, что-то объяснял даме; они не испытывали никакого трепета – они осматривали достопримечательности. Ламбракис покосился на них неодобрительно. Улучив мгновение, когда никто кроме меня не мог его увидеть, он дотронулся до колонны своими заскорузлыми пальцами; «знаешь, она теплая», – сказал он и, как к святыне, приложился губами. Потом, склонив голову, долго стоял у подножия храма, что-то бормотал, тихонько, себе под нос, – мне казалось, я слышу его монолог:

«О, величайшее творение человеческого разума и души, подвиг воли и таланта, о, праматерь культуры, обитель света, единство числа и музыки, о, торжество духа, гимн, высеченный из камня, сияющее совершенство, – да пребудешь ты вечно, да пребудешь во веки веков.

Двадцать четыре столетия стоишь ты, взирая на человечество и словно вопрошая: достойны ли потомки своих пращуров – тех, кто создал тебя. Двадцать четыре столетия не получаешь ты ответа. Но, клянусь, придет время, когда…»

Впрочем, его слова были, конечно, иными. Я оставил его одного и, отойдя к невысокой стене ограждения, глядел на раскинувшийся внизу город: на изящные особняки напротив Иродиона, на красные черепичные крыши прильнувших к холму Акрополя домиков, на развалины древней Агоры.

И внезапно я услышал гул многотысячной толпы, крики осликов, скрип повозок, звон бронзовой посуды – Агора ожила и зашевелилась; торговцы расхваливали свой товар, смеялись женщины, сдержанно, с достоинством спорили мужчины; мелькали туники, хитоны, пеплосы, и вдруг множество ног в плетеных сандалиях устремилось на главную площадь: люди спешили – послушать… – кого? – не Сократа ли?

Светозарный дух Аполлона витал передо мной – и дикий буйный дух Диониса; слепая тень Гомера, спотыкаясь, брела вдоль колоннады; тяжко звенело оружие, скрипели снасти далеких кораблей, гремели речи ораторов; и с мудрой бесстрастностью взирала с небес богиня, давшая имя великому городу.

Всё жило в вечности, и каждый миг был вечностью, всё было бессмертно – до тех пор, пока человеческий род способен хранить память о прошлом.

Вдруг Афины моего воображения словно бы вздулись, лопнули, расплескались – на всю Элладу, и далее, далее – на весь мир, на всю Вселенную. Герои мифов смешались с живыми людьми, история – с вымыслом, сказка – с былью: всё двигалось, дышало, звучало, существовало – одновременно и всегда. Все легенды, что помнились с детства, все предания античного мира, все рассказы о событиях и людях, все понятия, символы, рожденные культурой Эллады и ставшие неотъемлемой частью моей души. Это было такое яркое озарение, такое громкое звучание, что я едва не закричал. Бог мой, что за богатство, что за несказанное богатство – и оно принадлежит мне, всем, любому, кто готов принять дар, ибо

Вечно течет Гераклита река, неизменно меняясь,

И быстроногий Ахилл не догонит никак черепаху,

Просит Царя Диоген: отойди и не засти мне солнца,

Чашу последнюю пьет, улыбаясь, мудрый Сократ.

Гнев Ахиллеса, Пелеева сына, глухой лишь не слышит,

Плач Андромахи по Гектору тридцать веков не смолкает,

И за улыбку Елены всё гибнет великая Троя,

Грозный коварный подарок недальновидно приняв.

Звонко оружьем гремит беспощадная стойкая Спарта:

«Иль со щитом и с победою, иль на щите – бездыханным»,

Вечно спартанский ребенок молчит, прогрызаемый лисом,

И на пути в Фермопилы встал вечный страж – Леонид.

По виноцветному морю плывет Одиссей на Итаку,

Демоса ропот в Афинах смиряет Перикл благородный,

Злую судьбу заклиная, судьбы не избегнуть Эдипу,

Снова и снова бесстрашно к Солнцу взмывает Икар.

Басни Эзопа на всех языках перепели поэты,

Славы Гомера достичь до сих пор никому не случалось,

Мира устройство – для нас и поныне «пещера Платона»,

Врач Гиппократову клятву дает уже тысячи лет.

Любо вести нам родство от когорты богов-олимпийцев:

Дух Аполлона несет, лучезарный, нас в горние выси,

Дух Диониса в нас буйную темную будит стихию,

И не предтеча ль Распятому – гордый титан Прометей?

Мысли мои текли гомеровским семнадцатисложником, и череду строк, каждая из которых наикратчайшим образом выражала бы целый эпизод или символ, или доктрину, можно было продолжать бесконечно.

Афины, колыбель современной Европы. Здесь, именно здесь родился европеец – такой, каким мы его знаем сейчас. Здесь родились философия и политика, цивилизация и культура, здесь мысль обрела строгие и стройные формы; отсюда, из этой земли, из этой почвы темная восточная мистика зачерпнула Платоновой мудрости и лишь потому смогла покорить сердца миллионов. Афины больше не принадлежат нам, эллинам, – они принадлежат всему человечеству, и все же, когда мы прощались с Парфеноном, я невольно сказал: «Господи, благодарю за то, что создал меня греком». И Ламбракис тихо, молча пожал мне руку.

Но, мистик в творчестве, в жизни Костас оказывается осмотрительным реалистом и в критических ситуациях заменяет поступок бездействием, которому неизменно находит оправдание. Что бы ни случилось, даже насильственная смерть близких людей – он глядит на события отстраненно и «беспристрастно». Свою отстраненность герой объясняет тем, что, когда его душа «сталкивалась с чем-то, чего не могла принять, а рассудок подсказывал, что это нужно принять, на помощь ему спешили стройные шеренги умозаключений».

Журналистка Катрин из русских эмигрантов, с которой его связывает случайный роман в Канне, говорит ему, что он «путешественник», который «приехал, посмотрел, полюбовался, решил, что всё охватил, всё понял, – и домой, – туда, где ваша настоящая жизнь...»

Ну, а «сирены»... это манящие героя «великие идеи».

Его божество – бергсоновский «élan vital», жизненная сила, что толкает материю вперед и вверх – и ради этого божества «никакие жертвы не могут быть избыточны».

Восхищаясь Лениным и Муссолини, он считает: «уж лучше новые агрессивные режимы, чем гнилое болото», – считает до тех пор, пока трагические события не коснутся его родной Греции.

Взгляды главного героя далеки от гуманистических и способны вызвать у читателя острое неприятие – однако, они весьма характерны для своего времени; ныне эти опасные взгляды вновь становятся популярны.

Но, написанный от первого лица, роман не дидактичен, – ибо неоднозначна личность героя-рассказчика, – и предоставляет читателю право судить обо всем самому.

Роман «Путешественник и сирены» в настоящий момент готовится к изданию. С некоторыми его фрагментами можно ознакомиться на авторском сайте Елены Колмовской http://kolmovskaya.com/. Наиболее репрезентативные его фрагменты (в связи с его неотъемлемой связью с тематикой данного журнала) будут периодически приводиться в последующих постах. Другие работы Елены Колмовской, так же отличающиеся сочетанием прекрасного языка с глубокой проработкой исторической канвы, можно приобрести как в крупнейших книжных магазинах Москвы, так и посредством Интернет-магазинов, например Ozon.ru.

Tags: Путешественник и сирены
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments