kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Роман Елены Колмовской "Путешественник и сирены". Фрагмент главы 3, "Гробница Вечно Живого".

(основу этого фрагмента составили литературно-переработанные путевые заметки Казандзакиса о посещении им празднования 10-летия Октябрьской Революции; фрагменты пролога и первой главы романа приведены в предыдущих постах)


Празднество состоялось через несколько дней после нашего с Ламбракисом приезда.

Сегодня – четверть века спустя, да с багажом всего пережитого и передуманного – я вряд ли был бы способен в точности воспроизвести прежние ощущения, но мне помогут мои путевые заметки «Паломничество в Красный Иерусалим»:

«Как описать чувства, обуревавшие нас – этот восторг, единение, растворение в ликующей толпе, объятия незнакомых людей, слезы радости, гордость за бедный и прежде бесправный люд, священный трепет перед Гробницей Вечно Живого.

Накануне мы побывали там – Гробница была установлена в самом сердце Москвы, прямо у стен Кремля – и Вождь, действительно, выглядел живым и только спящим. Воздух в подвале был тяжелым, спертым; мужики, что шли перед нами, воняли хлевом  – но вдруг их чудовищные морды неандертальцев словно бы озарились внутренним светом и вмиг очеловечились: они узрели Спящего; наверное, с такими же просветленными лицами прежде подходили они к Распятию. Какая-то старуха пала на колени и осенила себя крестным знамением; я поднял ее: «что ты? что ты делаешь?» – «И, мила-ай, – всхлипнула она. – И кому же нам теперь молиться!»

Мой товарищ выказал недоумение: что за дикая фантазия – сделать из вождя мумию, совсем как в древнем Египте. Но мне были внятны чувства советских людей – они не хотели расставаться с Любимым; им необходимо было знать, что в трудный, непереносимый час у них есть возможность прийти сюда, узреть Его Лик и принять Причастие революции. Вчерашние рабы, полудикари, внезапно ставшие хозяевами своей земли – далеко ли ушел их разум от времен фараонов? И, если при созерцании Вечно Живого, сердца голодных, изнуренных трудом людей обретают веру, зажигаются счастьем – мумификация есть, без сомнения, всенародное благо».

Впрочем, возрождение языческого культа привело и к нежелательным последствиям, о которых я, разумеется, не упомянул в своем «Паломничестве». Несколькими месяцами позже один из новых здешних приятелей сверхобщительного Ламбракиса рассказывал о каком-то видном большевике, у которого умерла жена: тот набальзамировал тело усопшей, поместил в стеклянный саркофаг, соорудил для саркофага склеп. Я был тронут до глубины души: этот несгибаемый человек, уничтоживший сотни, а может, тысячи врагов,  – прежде он служил в киевской ЧК, – оказался нежнейшим возлюбленным. Беднягу осудили за «культ мертвых» и «первобытные верования», исключили из партии, упекли в тюрьму; а ведь, в сущности, он сделал для себя самого то же, что советские руководители – для всего народа; но что положено Юпитеру, не положено быку. Хотя, возможно, причина его ареста была иной – на обустройство склепа он потратил государственные деньги, и еще сколько-то пропил, ибо был алкоголиком. Одним словом, печальная история.

Но я отвлекся. Итак, празднество, Красная площадь, восторженные толпы, масса иностранных гостей, военный парад, – вот, как я описал его в своем «Паломничестве»:

«Мимо нас движутся кавалеристы, пехота, артиллерия, матросы – балтийские и черноморские, – потом войска ГПУ, Московский гарнизон, суровые рабочие и работницы с ружьями на плечах; площадь содрогается от тяжелого топота. Проплывают лица, тысячи лиц – решительных, грубых, с безумным жаром в глазах. В толпе гостей раздаются приветственные крики, вверх взлетают руки, сжатые в кулак, постепенно экстаз охватывает всех – всех без исключения.

Мы с моим товарищем стоим в толпе иностранцев – тут собрались представители всех рас и цветов кожи: индусы, китайцы, японцы, персы, афганцы, монголы, негры – мы все бросаемся друг другу в объятия, обнимаемся, рыдаем от восторга, клянемся, что отныне станем жить исключительно ради освобождения Человека от несправедливости и лжи, как это сделали наши русские братья. Великий миг, великая клятва».

Помнится, тот день завершился роскошным банкетом в богато убранном зале; с нами за столом оказались две прелестные молодые индианки – поскольку они не говорили ни на одном из известных Ламбракису языков, бедняга, лаская их медовым взглядом, лишь томно вздыхал и прижимал руку к сердцу; девушки смеялись, с милой застенчивостью – но и в сознании собственной красоты. Шампанское пить они отказались.

В течение последующих двух недель мы с Миррой – только теперь уже и с Ламбракисом – опять посещали заводы, осматривали советские школы, больницы и тюрьмы; на этом настоял Ламбракис: его интересовали условия содержания заключенных – в свое время он сам несколько месяцев отсидел. Так вот, условия были вполне приемлемые, даже хорошие – за это могу поручиться, что бы там ни говорили разные «свидетели»; нам показывали котлы с кашей и борщом – не думаю, чтобы рабочие питались лучше. Кстати, все преступники, с которыми мы беседовали, были исключительно убийцы и воры, и все горели желанием перевоспитаться и стать полезными членами общества. Потом мы смотрели «Броненосец Потемкин» – видимо, этот фильм входил в обязательную программу пребывания иностранцев, а поскольку Ламбракис приехал впервые, мне пришлось смотреть повторно.

Ну, и, разумеется, Мирра водила нас в театры. Большой произвел на моего товарища колоссальное впечатление: «Какое великолепие, какая роскошь! – Ламбракис вертелся и цокал языком. – Золото, бархат… А люстра! Это хрусталь, да?» – «Прежде, – объясняла Мирра, – здесь бывали одни аристократы, вельможи, расфуфыренные дамы в мехах и бриллиантах, пролетариату попасть сюда было невозможно, а теперь искусство, даже самое изысканное, принадлежит народу, и любой кочегар, любая прачка в косынке и простой синей блузе может наслаждаться балетом из царской ложи». Ламбракис покрутил головой: «Но эта ложа пуста, там никого нет. Почему?» – «Наши люди скромны, – улыбнулась Мирра, – вероятно, никто не захотел выделяться».

Уверен, Мирра тщательно продумывала все наши экскурсии и маршруты, но не все можно было предусмотреть. Когда из окна нашего авто мы увидели длиннейшую очередь, Мирра объяснила: это желающие подписаться на заем;  впоследствии, поговорив с кем-то в такой же вот очереди, Ламбракис узнал, что люди часами стоят за продуктами. В другой раз в центре города вблизи каких-то торговых рядов нас обступила толпа детей-оборванцев; Ламбракис решил, что они попрошайничают; Мирра отмахнулась: просто шалят; но он тут же купил у грязной задастой бабы целую кастрюлю пирожков и раздал детям – те налетели, распихивая и толкая друг друга, как стая щенят. «Они голодные, – оскалился Ламбракис. – Тут полно голодных детей, а у нас что ни день, то банкет».

Наедине я упрекнул Ламбракиса: хозяева изо всех сил  стараются показать нам все самое лучшее в новой России, так к чему заострять внимание на тяжелых сторонах советской жизни – ведь идет борьба, и трудности неизбежны; он замотал головой:

«Уж так я устроен: если кого полюблю – я к нему в сто раз строже, чем к другим. Вот я тебя полюбил от всего сердца, и, знаешь, как часто мне хочется дать тебе в морду!»

«Может, не стоит любить так сильно?» – заметил я с усмешкой.

«А! Ты не понимаешь, – рассердился Ламбракис. – Настоящая любовь не в том, чтобы льстить и восхищаться, а в том, чтобы видеть всё, как есть, да помогать бороться с недостатками. Я так считаю: если б я не любил Советский Союз, то и не имел бы права критиковать, а когда я, любя, критикую – так это только на пользу. Разве не прав я? Ведь для меня, для тебя, для тысяч других красная Россия – это земля обетованная… всё, о чем мы мечтали, за что готовы все силы отдать. Я хочу видеть пример, как мне жить».

А еще мой спутник хотел видеть своего кумира Троцкого; Мирра замялась и пробормотала что-то об ошибках и заблуждениях. Кажется, Ламбракис был шокирован, но для меня тут никакой загадки не было – как известно, революции пожирают своих детей (впрочем, почему «детей»? – скорей уж, «отцов»). Мирра теперь натужно восхищалась свирепым рябым усачом; поминутно оглядываясь с благоговейным ужасом, – словно усач был вездесущ и мог услышать ее, – она рассказывала, какие гонения, издевательства и пытки претерпел он при царском режиме, какую поразительную силу духа и стойкость проявил, так что я невольно стал испытывать почтение к этой восходящей и, признаться, довольно мрачной звезде большевизма. Троцкий был, конечно, блестящ, но, как я понял, его песенка спета, он теперь политический труп, и заниматься им более нечего – как ни жестоко это может показаться, правда всегда на стороне тех, кто ведет человечество вперед, к новым свершениям.

Но, откровенно говоря, оба «непримиримых» – и «второе лицо революции» и усач – не слишком занимали меня; все мои помыслы были отданы Красному Прометею – Ильичу; об этом низеньком лысом человечке, об этом новом святом, – а, может, люцифере, –  перевернувшем мир, я собирался писать книгу. Разумеется, это был бы миф, притча, почти сказка: я хотел изобразить его, в кепчонке и залатанном пиджачишке, пробирающегося из Германии в Россию, прижав к груди самое дорогое – свои рукописи в свитках. Маленький, бледный, неказистый, с глубоко посаженными и горящими неистовым огнем бусинками глаз, затравленный, всеми преданный, но великий духом, он был совсем один, а против него – ощерившаяся штыками железная махина Империи, с ее надменными и жестокими сановниками, зверями-золотопогонниками, зажравшейся поповщиной, темной и дикой мужичьей массой, с казармами, тюрьмами, каторгой, кнутом. Едва перешагнул он границу, как в голове его прозвучал голос демона-искусителя, обещавший власть надо всей бескрайней Россией: «Только скажи заветное слово – и я омою эту землю кровью твоих врагов, молотом размозжу им черепа, серпом перережу горла, только скажи – и красное знамя воссияет над золотыми куполами». Что ответил демону маленький невзрачный человечек, я пока не придумал – мне надо было лучше узнать советскую Россию.

Мысль об этой притче родилась во мне вскоре после праздника Революции и посещения Гробницы. Помню, мне приснился странный сон: огромный негр, – очень похожий на того, что стоял рядом со мной во время парада на Красной площади, – голый по пояс, блистающий эбеново-черным торсом и белозубой улыбкой, плясал у Гробницы, словно бесноватый. Играли, перекатываясь под лоснящейся кожей, его крепкие мускулы, сверкали глаза. Внезапно в его руках появилась гипсовая маска – по необъятному лысому лбу я понял, что это посмертная маска Ленина – негр напялил ее, продолжая плясать. Потом он словно бы размножился – теперь их были тысячи, черных дервишей, вращающихся все быстрее в безумном танце, и на каждом – лик мертвого Ленина; площадь сотрясалась от их прыжков, тучи пыли взлетали из-под босых ног. И вдруг ослепительная, невыносимой яркости, вспышка озарила всю эту картину, за нею грянул взрыв – и Гробница, Храм Василия Блаженного, Кремлевская стена с башнями, колокольня Ивана Великого взлетели на воздух, исчезли в клубах дыма. Когда дым рассеялся, на месте Кремля и площади я увидел пустыню; и посреди нее медленно шел, излучая сияние, воскресший, улыбающийся, румяный Ленин. И я понял, что именно так закончу свою будущую книгу.

Tags: Путешественник и сирены
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments