?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Приводимая ниже заметка – перевод еще одного отрывка из книги Казандзакиса «Путешествуя по России».

И вновь Казандзакис демонстрирует блестящее знание истории русской литературы и после приведения характерных, по его мнению, черт нашей литературы рассматривает ее как «героический мартиролог». Надо отдать должное, при очередном таком беглом анализе биографий отечественных классиков, этот взгляд также выглядит абсолютно справедливым. Прямо оторопь берет, насколько безрадостны были судьбы большей части русских литераторов, причем вне зависимости от политического режима, правда, всегда остававшегося более или менее, но тираническим. Стоит признать, что профессия литератора в России на протяжении всей истории русской словесности была, да и, пожалуй, остается в своеобразной группе риска.



Что касается собственно перевода, то в этой заметке Казандзакис приводит общеизвестные произведения, поэтому они цитируются не по его подстрочнику, а в оригинале. Исключение составляют фрагменты писем, которые, как я уже отмечал в заметке о Толстом и Достоевском, очень сложно найти в связи с огромным эпистолярным наследием того же Пушкина, например. Такие фрагменты переводятся непосредственно по Казандзакису.

Хочется обратить внимание читателей на один забавный казус, допущенный Казандзакисом в этой статье (из чего напрашивается вывод, что его русский был все же недостаточно хорош). Знаменитую фразу Потемкина, сказанную Фонвизину после премьеры «Недоросля»: «Умри, Денис, лучше не напишешь», Казандзакис понимает как угрозу: «Умри или не пиши больше» и отсюда делает вывод об ужасах царской цензуры.


Никос Казандзакис
Русская литература
(из сборника путевых заметок «Путешествуя по России»)
перевод с новогреческого – kapetan_zorbas



Я тоже вскормлен молоком – нет, не молоком, ибо она молока не имеет, но пламенем – русской литературы. Из шедевров знаменитых предков глубже всего мою душу захватили такие человечные – сплошная боль, страсть и мятеж – герои русских романов. У этой литературы были свои характерные черты – возможно пять – которые отличали ее от европейской и бередили мою кровь во дни моей юности.

1. Русская литература превыше красоты ставит религиозные, нравственные, метафизические цели. Русский писатель всегда обеспокоен великими проблемами жизни и смерти, он вопрошает о цели и смысле жизни – для чего мы живем, трудимся и страдаем. Целью русского, взявшегося за перо, является не беспристрастная игра искусства, не высокая девственная радость поэтического творчества; цель его – найти и донести до своего читателя некую новую иерархию ценностей, которые есть права, обязанности и надежды человека. Искусство становится метафизическим изысканием и нравственной мукой. И проповедью.

2. Русская литература революционна по своей сути. Она хочет пробудить, просветить народ, поднять его культурный уровень, преподать ему его права и любовь к свободе. Русский народ неграмотен, ленив, фаталист. Стремительная европеизация России Петром Великим еще глубже разверзла пропасть между интеллигенцией и народом. И литератор, обладавший силой письменно формулировать свои размышления, был редким исключением и считал своим долгом использовать эту магическую силу не столько для создания произведений роскоши и красоты, сколько для более неотложной цели: просветить свой отсталый народ.
Русский литератор первым почувствовал, что культурная и экономическая тирания является корнем зла; только когда этот корень будет вырван, народ будет спасен. И, как только русский литератор достиг этой уверенности, он благородно взял на себя эту ответственность. В те времена не было свободных политиков, журналистов, обществоведов, учителей; литератор заменял их всех; он единственный в бескрайней царской России возвышал свой голос, требуя свободы. Только он защищал бесправных, голодных, порабощенных, ибо только он отваживался – в плодах своей фантазии – дать голос своей совести. Он был предводителем и одновременно культурным духовником своего народа. Это его с тревогой вопрошали читатели: что делать? Как просветиться? Как обрести свободу?

3. Русская литература обладает героическим и жертвенным характером; вся ее история есть непрерывный героический мартиролог. Ей пришлось сражаться со всемогущими мрачными врагами: с деспотическим режимом – царем, цензурой, полицией; с высшим образованным обществом – поверхностным, равнодушным, стремящимся к наслаждениям, трусливым; с огромной народной массой – неграмотной, неповоротливой, фаталистичной.
Поэтому ни в одной другой литературе нет такого количества героев-интеллигентов и мучеников, которые бы умирали такими молодыми, подвергались мучениям, ссылке, гибли, сходили с ума. Русские литераторы не только проповедовали необходимость жертвовать частным ради спасения общего, но и первыми своей кровью подавали пример.

4. Русская литература уникальным образом объединяет острейший психологический анализ с точнейшим наблюдением и описанием окружающей жизни. Никогда прежде литература не опускалась так глубоко, часто с патологической восприимчивостью, но всегда с теплым человеческим сочувствием, в темные подвалы человеческой души; и одновременно никогда прежде не описывался с такой животрепещущей точностью окружающий мир. В ней смешиваются пылкий идеализм и реализм.
Поэтому русская литература, столь глубоко вросшая в русскую почву, так быстро преодолела свои географические границы и стала общечеловеческой.

5. Русская литература избавлена от тяжелых многолетних традиций. И поэтому, будучи очень молодой, она не обязана оборачиваться назад, с трепетом оглядываясь на прошлое; у нее нет великих предков, кому можно было бы подражать, или высмеивать, или отрекаться и терять свои корни; она смотрит вперед, она свободна, ей ничто не мешает искать новые формы и открывать новые, более смелые пути.

Поэтому она может бросаться непримиримо в радикальные теории, небрежно относиться к форме, пожертвовать в угоду содержанию архитектурной симметрией. У нее пока нет опыта, баланса и размера; она обладает всеми добродетелями, но она же и подвержена всем юношеским заблуждениям.
Ни одна другая литература не повлияла в таком объеме и за такой короткий отрезок времени, так глубоко и плодотворно на человека, как русская. Она помогла нам глубже ощутить мир, согнуться более низко и с особым страхом перед мраком нашей души. Она освободила нас от романтических и классических колодок, от удушающих мотивов эго или супружеской измены и научила нас смотреть другими глазами на внешний и внутренний мир.

Отправившись в Россию, на протяжении всего моего путешествия я с почтением вспоминал тот окровавленный путь, каким шло Слово в мученическую эпоху царского самодержавия. В обстановке варварства и тирании, под кнутом держало свой путь окровавленное и бессмертное Слово, подобно таинственному неиссякаемому ангелу из героической киевской былины. Ехали семь витязей верхом на своих конях, хмельные и распевающие песни: «Подавай нам силу нездешнюю – мы и с той силой, витязи, справимся». Но не успели они закончить эту хвастливую речь, как появляется ангел. «Давайте, витязи, бой держать, – предлагает он. – Не глядите, что вас семеро, а я один». Налетает на него богатырь Алеша Попович, разрубает его своим мечом надвое, сверху донизу; но тут же видит пред собой не одного, но двух ангелов; каждый кусок стал целым ангелом. Налетает на них Добрыня, разрубает двух этих ангелов на четыре части; и, пожалуйста – вылетают четверо целых ангелов. Их рубит Илья Муромец, их становится восемь. Чудо продолжается, и эти 8 становятся 16-ю, 16 превращаются в 32, 64, 128, тысячи…

Этому ангелу подобно и Слово.
Тирания веками его хлестала и рубила на куски, но оно только множилось и разрасталось. В годы Петра Великого духовные первопроходцы шли вперед, множество пламенных богатых душ, беспорядочных, многогранных, какими и рождаются великие души в каждом Возрождении: Татищев, пьяница, кутила – инженер, натуралист, художник, философ – стал первым русским историком. Кантемир, аристократ, поклонник французской филологии, первый поэт. Он предпринял попытку написать крупный эпос «Родина», но не осуществил свой замысел и обратился к сатире: «Я пишу сатиру, – говорил он, – по должности гражданина, отбивая все то, что согражданам моим вредно быть может». Он ведет храбрую и умную борьбу против неграмотности и жалкого состояния русского народа, против жестокости и узколобости высшего общества, против взяточников судей, против бессовестных льстецов.
Тредиаковский, первый языковед, профессор Петербургской Академии, он развлекал при царском дворе вельмож, гигант среди карликов. Однажды министр приказал избить его палкой, отправить его под караул, так чтобы к следующему утру тот сочинил приличные стихи для какого-то царского праздника. Новатор-мученик, с еще распухшей от побоев спиной, умирая от голода и страха, на следующий день надел наряд шута и продекламировал веселую песню, что он в слезах писал накануне ночью. Посредственный поэт и великий языковед (вплоть до того времени русский язык представлял собой беспорядочную смесь из разрозненных элементов: народных идиом, архаичного церковного языка, множества французских, польских, немецких, латинских слов), Тредиаковский пробует его очистить и придать ему цельный русский характер. Одновременно он создает новое стихосложение, более соответствующее новому живому языку; наконец, он с любовью изучает до того времени презираемые народные песни.

Просветители множатся. Вот Сумароков, отец русского театра; его работы рабски имитируют иностранные формы, однако герои его – чистокровные русские. Он говорит с напыщенностью, но проповедует либеральные политические, этические и общественные идеи. Иногда он с волнением описывает перелетную птицу, которая возвращается из других стран, где людей не продают словно скот, а сыновья не проигрывают отцовское состояние в карты; однако птица радостно возвращается и усаживается на ветвях старого русского дуба. Такими птицами были в то время русские литераторы.

И, наконец, крупнейшая фигура русского Возрождения, Ломоносов: натуралист, историк, языковед, химик, «первый русский университет», как назвал его Пушкин. Независимо от Франклина, он обнаружил электрическую природу молнии, первым открыл растительную сущность каменного угля и янтаря; одновременно он первым дал правила нового русского языка и образцы стихосложения и прозы. Он мечтал, чтобы Россия освободилась от духовного раболепия перед Европой и создала свои собственные, подлинно русские произведения науки и искусства; он обладал непоколебимой верой в русскую душу, подпитываемой пламенным патриотизмом и неукротимой гордостью. Он был огромного телосложения, начал пить, и часто его идеологическая борьба с оппонентами заканчивалась дракой. Он написал массу од, не обладая, однако, большим поэтическим талантом; Пушкин справедливо заметил: «Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом. Но в сем университете профессор поэзии и элоквенции не что иное, как исправный чиновник, а не поэт, вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекающий».

Разнообразный ум, сильная воинственная личность, ученый, отважный первопроходец, Ломоносов является крупнейшей фигурой русского Возрождения. Он относится к героическому периоду культуры страны – к эпохе безграничного энтузиазма, где открываются пути, где бушуют сильные страсти, и ненасытный отважный ум проникает во все ответвления человеческого знания, с детской оптимистической наивностью и часто с гениальными духовными веяниями.

Наряду с этими фигурами Возрождения стоит упомянуть и о царице Екатерине Великой. Верно говорит один ее панегирист: «Петр дал России тело, Екатерина вдохнула в это тело душу». И действительно, эта поразительная честолюбивая женщина сделала шаг вперед по сравнению со своим великим предшественником: она не столько принесла России техническую и научную культуру, сколько окультурила душу России философией, филологией и изящными искусствами. Сведущая в философии и филологии, ученица французских энциклопедистов, регулярно переписывающаяся с выдающимися философами и писателями своей эпохи, она и сама писала трагедии, комедии на русские темы, сказки, рассказы, философские и педагогические размышления. Поднимают головы интеллигенты, они издают газеты и журналы, пишут книги, в которых излагают свои либеральные политические и общественные идеалы. Но разразилась Французская революция, царица испугалась, вмиг превратилась во властную ненавистницу свободы и начала угнетать и высылать каждую свободную душу; мартиролог русского Слова возобновляется вновь.

Новиков, отважный просветитель народа, приговаривается к пятнадцати годам тюрьмы; Радищев, написавший знаменитое «Путешествие из Петербурга в Москву», с ужасающей правдивостью описывающее, какому гнету подвергается народ со стороны помещиков, получает десятилетнюю ссылку в Сибирь. Другая фигура Возрождения, великий комедиограф Фонвизин безжалостно нападает на знать в своей комедии «Недоросль». Главная героиня комедии, мегера Простакова обращается со своими крепостными хуже, чем с животными, она неграмотна и цинична. Как-то раз, услышав слово «география», она спрашивает, для чего нужна эта наука. «На первый случай сгодилось бы и к тому, что ежели б случилось ехать, так знаешь, куда едешь», – отвечают ей. На что Простакова с пренебрежением восклицает: «Ах, мой батюшка! Да извозчики то на что ж? Это их дело. Это таки и наука то не дворянская. Дворянин только скажи: повези меня туда, – свезут, куда изволишь». Эта комедия имела большой успех, однако любовник царицы, Потемкин, сообщает поэту: «Умри или не пиши больше!» Поэт всё понял, и с тех пор не написал ни строчки. Он обратился к вере и женщинам и, наконец, сбился в религиозный мистицизм.

Слово удушается еще более беспощадно наследником Екатерины, Павлом. Никто больше не осмеливается возвысить голос, дабы рассказать о своей боли или надеждах; каждая свободная совесть душится; поэзия хранит молчание или позорит себя лестью; лишь совсем раболепные чиновники пишут стихи и прозу, прославляя царя.
Но скрытое брожение продолжается; рабство крепнет, но с ним и страстное желание предполагаемой свободы. Хаос. Молодые аристократы, образованные, поверхностные, бестолковые; старики, необразованные, варвары, тираны, фанатично цепляющиеся за традиции предков; народ, погруженный в невежество и азиатскую покорность судьбе. Но семя уже упало в русский чернозем; там, в сыром мраке кормятся и готовятся распуститься первые ростки. Немногочисленные ласточки, Просветители, конечно, не принесли весну, но и они бы не появились, если бы не наступала весна.

Подобно весеннему веянию разнеслась по России весть о воцарении либерального, мечтательного и склонного к мистицизму Александра Первого. Этот царь был одержим верой в свою великую миссию, честолюбиво желал освободить Россию и всю Европу, сначала от Наполеона Великого, а потом от политического рабства. Разве не он сказал в парижском салоне госпожи де Сталь, что скоро освободит крепостных и раздаст поля всем, кто работает на русской земле?

Как только он сел на трон, он упразднил тайную канцелярию, запретил пытки, учредил новые школы, реорганизовал систему управления, привел в порядок судебную ветвь, дал свободу печати, доброжелательно выслушивал новые экономические теории Адама Смита.

Либеральные интеллигенты снова поднимают головы; они возвращают к жизни просвещение; французский псевдоклассицизм отступает; из Германии и Англии в Россию приходит и пускает корни романтизм. Отвлеченные классические понятия «человечество», «красота», «свобода», «идея», сделавшиеся безжизненными общими местами, получают новую жизнь, становятся пылким и страстным опытом человека. Старые псевдоклассические каноны, препятствовавшие сердцу говорить от первого лица, упраздняются, и поэт теперь исповедуется в своих личных страстях, радостях и печалях, не заворачивая их более в мертвые мифологические аллегории; его герои перестали быть безжизненными символами, превратившись в людей из плоти и крови, их устами говорит сам поэт.
Вместе с душой освобождается и русский язык. До того момента считалось, что предписание «пиши так, как говоришь» может применяться лишь в комедии; но вот молодой писатель и историк Карамзин показывает своими работами, что и в высоком творчестве разговорный язык способен выразить самые благородные чувства и самые высокие идеи. Многие пришли в ярость и начали войну против таких языковых новшеств, но вся молодежь встала на сторону яркого первопроходца и, как всегда и случается, после упорных баталий победила.

Отцом русского романтизма является Жуковский, сын богатого землевладельца и рабыни-турчанки. Тихий и мягкий, он ностальгировал по некоему незримому миру, что выше земного. Эта земля, провозглашал он, не более чем прихожая, где мы заперты; так будем же ждать со стойкостью и смирением смерть-освободительницу. Он переносил свои надежды в иную жизнь – бесполезно – ибо наслаждения этого мира беспрекословно оставлял за царской и церковной тиранией.

Таким образом, в русскую литературу снова входит новый идеал, ложный, как и отживший классицизм: безудержный романтизм. Средневековые легенды, рыцарские приключения, анемичная влюбленность, трубадуры и дамы в башнях – это призраки, которые не имеют ни малейшей связи с русской историей и душой. Романтизм не принес русской литературе свободу; она лишь сменила одно ярмо на другое.

Но трезвомыслящие новые интеллигенты раздосадованы этим духовным рабством, ибо задыхаются в другом рабстве – политическом. Либеральный царь, только-только победивший Наполеона, сам становится поборником тирании. Молодежь организовывает тайные общества, брожение всё усиливается; литераторы, не имея свободы самовыражения, находят прибежище: одни – в политических заговорах; другие – в аллегорических песнях. Страшное впечатление произвела басня Крылова «Кошка и Соловей». За прозрачным символом видна трагическая русская действительность – поэты, которые умерли молодыми в когтях тирании прежде, чем успели спеть.
Кошка держит в своих когтях соловья и говорит ему сладким голосом: «Я слышу, что тебя везде за песни славят. И с лучшими певцами рядом ставят… Не бойся: не хочу совсем тебя я кушать. Лишь спой мне что-нибудь: тебе я волю дам И отпущу гулять по рощам и лесам. В любви я к музыке тебе не уступаю». Но у несчастного соловья не получается петь в когтях у кошки; у него отнимается голос, он испускает несколько душераздирающих криков. Кошка фыркает: «Так этим-то леса ты восхищал!.. Где ж эта чистота и сила, о коих все без умолку твердят? Мне скучен писк такой и от моих котят. Нет, вижу, что в пенье́ ты вовсе не искусен: всё без начала, без конца. Посмотрим, на зубах каков-то будешь вкусен!» И съела бедного певца – до крошки.
И поэт с горечью добавляет: «Сказать ли на ушко, яснее, мысль мою? Худые песни Соловью в когтях у Кошки».

Двумя такими изумительными соловьями, задохнувшимися в когтях у кошки, были Пушкин и Лермонтов.

«Это бог!» – так говорят о Пушкине русские, стар и млад, большевики и эмигранты. Он открыл два больших пути русского реализма и идеализма, он оставил позади тесные псевдоклассические формы и придал языку и стихосложению волшебное и непревзойденное очарование. Он совершенствовался с каждым днем; за несколько дней до своей смерти он написал одному своему другу: «Я сейчас ощущаю, что душа моя расширилась и что я могу, наконец, творить».

Но не довелось; в 38 лет он погибает на дуэли, и тотчас же появляется один юноша, Лермонтов, который горькими, полными негодования стихами прощается с этой великой душой:

(Далее Казандзакис дает подстрочный перевод стихотворения «Смерть поэта». Мне показалось, что, чем цитировать на русском произведение, известное каждому школьнику, гораздо любопытнее привести именно дословный перевод Казандзакиса – для тех, естественно, кто знаком с новогреческим языком – прим.перев.)

Цитата 1
Цитата 2

Такой же трагичной оказалась и судьба Лермонтова; он также был убит, только еще более юным – в 27 лет, но он сумел продемонстрировать всю свою мощь в страстных песнях, полных сарказма, боли и свободолюбия. Его обвиняли в подражании Байрону. «Нет, – отвечал он, – я не Байрон, я другой…»

(Я снова привожу не оригинал всем известного стихотворения Лермонтова, но его подстрочный перевод, выполненный Казандзакисом – прим.перев.)

Цитата 3




Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

April 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner