kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Японец-христианин (перевод kapetan_zorbas)

(Казандзакис прибыл в Японию в марте 1935-го года в качестве корреспондента газеты «Акрополис». Там он посетил такие основные города страны, как Токио, Киото, Осака, Нара, а уже в апреле отправился в Китай, где провёл ещё две недели. Впечатления от этой поездки подтолкнули его к написанию романа «Сад камней» - правда, по мнению многих исследователей его творчества, наиболее слабого в библиографии писателя. А настоящая заметка вошла в сборник «Путешествуя по Японии и Китаю»)

Мы уже поднимаемся к побережью Китая, приближаясь к Гонконгу. На пароходе, за обеденным столом, мы сидим вшестером: француженка, молодой пианист (причудливая смесь: отец – неаполитанец, мать – японка), поляк-скрипач, врач-индиец, возвращающийся из Лондона, а напротив меня – полноватый пожилой японец Каваяма-сан.

Низкого роста, тучный, серьёзный, он редко присоединялся к нашим разговорам, не смеялся, не курил, не пил, не играл в карты. Однако его руки с любопытством и чувственной настойчивостью ощупывали стол, хлеб, фрукты, детей. Разговаривая, он поджимал губы подобно старой деве; слова слетали с его изогнутых губ с торжественностью и нежностью, и он в экстазе закрывал глаза, когда видел что-то, что ему очень нравилось – будь то фрукт, чайка или закат.

Подобно всем японцам, он тоже любил рукой или взглядом всё гладить. Но в этих его ласках мне чудился некий нюанс – словно он ласкал тайно, украдкой, торопливо, стесняясь, будто совершая грех.

Мы подружились. Он нарисовал в моём блокноте священную гору Японии, Фудзи. Как она выглядит зимой, покрытая снегом, и летом – под безоблачным небом. Он со знанием и страстью рассказывал о природе – о тех таинственных, часто меняющихся красотах, какие свет придаёт пейзажу, о полёте разных птиц, о том, как вертятся и бьют хвостами разные рыбы, играя в волнах…

  Точно так же, со знанием и страстью, он любил свою нацию – её правителей, поэтов, художников, крестьян, рыбаков. Разговаривая, он странно жестикулировал – с силой прикладывал сжатые кулаки к животу и медленно тянул их вверх, раскрывая перед собой. Словно он совершал харакири, разрезая снизу вверх живот, вытаскивая внутренности и предлагая их в жертву.

И вдруг молния озарила мой разум. Всё прояснилось: жесты, слова, серьёзность, нежность, скрытая чувственность.

- Каваяма-сан, да вы же христианин! – воскликнул я, не в силах сдержаться.

Японец улыбнулся, с блаженством закрыл глаза и перекрестился.

Я обрадовался. Мне доводилось видеть Христа в самых разных частях света. Доводилось видеть его феллахом в лохмотьях неподалёку от Судана и в грубом волчьем тулупе в какой-то лапландской хижине неподалёку от Архангельска. Как-то раз на Афоне, в Григориате мне довелось увидеть узкоглазую Богородицу, жёлтую, с широкими скулами, подобную китаянке. И однажды мне приснилась Богородица в образе пастушки, в толстой шерстяной шубейке, со связкой золотых дукатов на шее, в красных царухи, взбиравшаяся на гору, а на спине её висела грубая люлька, в которой лежал пастушок-Христос. А сейчас настал миг мне полюбоваться Сыном Марии, одетым в кимоно, в саду хризантем, пьющим чай со своими учениками-кули.

Я алчно склонился над этим японцем-христианином, которого мне послала судьба. Мне не терпелось понять, каким образом религия стойкости и обожествление будущей посмертной жизни преобразила героическую, полную любви к этой земле, японскую душу.

- Мне казалось, - сказал я, - что естественной религией японцев является синтоизм, поклонение предкам. Японская земля была создана богами и продолжает непрерывно создаваться родителями, что покидают этот мир. Ваша естественная религия – это поклонение японской земле. «Японец, - как сказал один ваш великий предок, - не испытывает необходимости в молитве. Ему достаточно того, что он просто живёт на японской земле, таким образом постоянно пребывая в молитве». Так как же сейчас вашими душами овладела религия, которая отрицает границы родины и нации и переносит все надежды человека из этого мира в следующий?

Каваяма-сан закрыл глаза, словно погрузившись в глубокое раздумье. Затем открыл их, улыбнулся и сказал:

- Душа японца разом и проста, и запутанна. Она причудлива, тропы её неисповедимы, и европеец рискует в них заблудиться.

- Но я не европеец, - возразил я. – Я родился между Европой и Азией и потому понимаю.

- Я не хотел вас обидеть, - сказал мой собеседник, всплеснув своими пухлыми руками. – Но сейчас, направляясь в Японию с целью познакомиться с её душой, вам следует держать в уме некоторые из отличительных черт этой души. В первую очередь, вот какие:

1. Душа японца очень легко перенимает иностранные идеи.

2. Но перенимает их не рабски, а скорее растворяет в себе, обладая огромной ассимилирующей силой.

3. Растворив и усвоив, она приводит их в гармонию со всеми своими предыдущими идеями. И, таким образом, новые идеи составляют со старыми гармоничное и неразрывное целое.

- Нашей первой, подлинно-местной религией является синтоизм, поклонение предкам. Но вдруг в 552-м году из Кореи к нам пришла новая религия – буддизм. Мы её приняли, но не без сопротивления – она бы не смогла в нас укрепиться, если бы мы её не ассимилировали и не привели в гармонию с нашей предыдущей религией. Как мы могли принять Будду в качестве высшей вершины, когда веками почитали великую богиню Солнца, Аматэрасу? Старая вера сопротивлялась новой. Эта борьба продолжалась примерно три столетия, пока не появился великий священник Гиоки и не нашёл решение: Будда и Солнце есть один и тот же бог, только в Индии он принял облик Будды, а в Японии – облик Аматэрасу. И японская душа тотчас же, уже без всякого сопротивления, приняла новую религию. Почему? Потому что смогла ассимилировать и примирить её с предыдущей верой, синтоизмом.

- То же самое сейчас начинает происходить и с христианством. Нас, японцев, христианство привлекает не своей идеологией, этикой или церемониями. Оно нас привлекает потому, что в его основе лежит жертвенность. Жертвенность составляет суть христианства. (И японец снова сделал похожий на харакири жест, причём с такой страстью и выразительностью, что я отдёрнул назад голову, дабы меня не забрызгало его внутренностями.)

- Жертвенность, вот что пленяет нас, японцев, и делает нас христианами, ибо она есть самое сокровенное желание нашей нации. Принести себя в жертву земле предков. Принести себя в жертву Микадо, потомку великой богини Солнца. Принести себя в жертву своей чести, сделав харакири. А сейчас христианство делает шаг ещё дальше: принести себя в жертву чему-то, что превыше твоей индивидуальности, превыше царей и твоей нации; принести себя в жертву человечеству. Это – вершина жертвенности!

- И много среди японцев христиан?

- У нас 1708 церквей по всей Японии и 254 тысячи христиан. Пока немного. Но мы знаем об особенностях японской души и потому смотрим в будущее с уверенностью. Нет, не победы мы ждём, но слияния. У нас новое мировоззрение всегда стремится не уничтожить старое, а примириться с ним, слиться и стать единым целым.

Японец снова закрыл глаза и умолк. А я поднялся на носовую палубу: мы уже миновали Сиамское море и приближались к Гонконгу. Прелестные островки, сплошь голые, подобные телам, что искупались, а теперь греются и обсыхают на солнце. А промеж них снуют экзотические китайские парусники, с широкой, высокой кормой, смазанной смолой, и с тонкими закрученными носами, что возвышаются над водой, словно измученные жаждой драконы. А раскрытые паруса, тёмно-кофейного цвета, напоминают крылья огромной летучей мыши.

Нас окружают широкие и низкие лодки, на которых рыбаки круглый год живут целыми семьями. Отец семейства направляет лодку длинным веслом, закреплённым на корме; его жена, вечно согнувшись, стирает, штопает, готовит еду или ловит вшей на головах своих детей. А старший сын, весь голый, с кормы кричит нам: «Ао! Ао!», чтобы мы бросили ему несколько монет, а он бы нырнул за ними и достал их зубами со дна моря.

В Гонконге я вышел вместе с японцем-христианином. Сойдя на берег, я замер в восхищении: узкие улицы, флаги-вывески с чёрными, красными и зелёными иероглифами, молчаливые женщины, которые шьют или готовят, сидя на корточках прямо на тротуарах; мандарины в чёрных шёлковых шляпах и с редкими козлиными бородами; кули, что, тяжело дыша, таскают рыбу, рис, сахарный тростник; гортанные крики, зияющие канавы, тошнотворные китайские запахи – словно вдруг поднялся занавес, и передо мной предстал китайский город.

Я бросил взгляд подобный сети, чтобы объять это зрелище, и повернулся к своему японскому товарищу. Тот мягко, но настойчиво взял меня под руку.

- Идёмте, - взволнованно сказал он мне, - идёмте. Здесь в Гонконге есть большая церковь. Пойдемте, помолимся.

- Вон там на углу, - ответил я, - я вижу палатку, полную фруктов – ананасов, манго, папайи, помело. Я, пожалуй, отправлюсь туда.

Так мы разошлись. Вечером, когда по всей горе зажглись огни, и ночной Гонконг предстал во всём своём великолепии, я вернулся на пароход. На лестнице я повстречал своего друга. Я, радостный, держал в руках корзину с фруктами, а мой друг, хоть был и с пустыми руками, но тоже светился радостью.

- Все дороги ведут к радости, - сказал он мне с лёгким укором.

- Да, но мне по душе дорога фруктов, - со смехом ответил я и вручил ему тяжёлую гроздь бананов.

перевод kapetan_zorbas

Печать Казандзакиса


Печать Никоса Казандзакиса, ставшая эмблемой греческих изданий его книг, которую сам он называл «священным колесом синтоизма» и которая была выложена чёрно-золотистой мозаикой на притолоке его дома на острове Эгина. В центре знаменитый символ Инь-Ян, означающий первичные космические силы, женскую и мужскую, Луну и Солнце. 8 триграмм из сплошных и пунктирных линий по всему периметру символизируют вечную игру элементов, составляющих всё сущее.

Tags: Путевые заметки Казандзакиса
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments