kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Роман "Путешественник и сирены", отрывок из главы 5

Все то время, что длилась моя платоническая связь, я продолжал жить с Миррой, раздваиваясь и полностью утратив внутренний покой и гармонию.
Я пытался успокаивать себя тем, что не делаю ничего дурного – не изменяю Мирре, не обманываю Таню; но внутри меня звучал чей-то ехидный шепоток: врешь, врешь – и изменяешь, и обманываешь.
Не знаю, из-за моих ли встреч с Таней или из-за угнетающего чувства вины, но только Мирра все больше раздражала меня. Я устал от ее темперамента, взвинченности, неутолимой страстности, от ее притязаний и навязчивой опеки. А еще – от запаха пота, что постоянно исходил от нее; раньше я всего лишь отмечал этот запах, теперь он стал мне неприятен. Словом, к чему лукавить – Мирра мне надоела. Наш роман начался когда-то в Берлине со взрыва похоти; моя похоть давно прошла, ее – никак не унималась.
Иногда случайно брошенный мною взгляд приводил к неприятным открытиям: я не понимал, что привлекательного мог прежде находить в этой вульгарной женщине, еще молодой, но с уже оплывшим от переедания и неумеренных возлияний лицом. 
Замечая этот мой недоуменный, а, порой, и неприязненный взгляд, Мирра нервничала, устраивала истерики и сцены, как самая пошлая буржуазная мещанка. Пытаясь заманить меня в гости к родителям, она обнаружила свои матримониальные планы, я же, отказавшись от визита, в свою очередь обнаружил полное отсутствие таковых, всё это не способствовало гармонии.
Женщина всегда остается женщиной – хоть коммунистка, хоть чекистка – все равно; она есть страшная преграда на путях восхождения мужчины к высотам духовности. Да, она бывает нам необходима – из эстетических соображений или для удовольствия, но беда в том, что она норовит повиснуть на шее, а с таким жерновом не взлетишь – остается лишь ползать по земле.
Мой прежний брак, слишком ранний и недолгий, научил меня осмотрительности, вновь совать шею в ярмо я не торопился. До тех пор, пока... но об этом – молчок. И, если я говорю о женщинах и позволяю себе отзываться в таком вот ключе – так только о тех, что явились полустанками на моем пути, и Мирра – одна из них.    
Она, между прочим, повадилась таскать меня в гости к своим друзьям, все они были давние коммунисты, в основном, с семнадцатого года, некоторые служили в ГПУ. Вечеринки  проходили всегда по одному и тому же сценарию: чай – и официальные слова, как будто бы взятые из передовиц «Правды», повышенный энтузиазм, восхищение властями; затем водка – и постепенно языки развязывались, разговор становился свободней; затем карты, снова водка – и гневные выкрики, споры, слезы. Иногда эти люди пели ужасными голосами ужасные песни (Господи, как их «веселье» отличалось от греческого!), иногда, хорошенько набравшись, рассказывали ужасные истории времен гражданской войны, с гордостью расписывали свои подвиги, подчас сводящиеся к лихому обману, подчас носящие вполне живодерский характер.
Помню один такой вечер. Крупный блондин средних лет, с белесыми ресницами и глазами снулой рыбы, рассказывал, как в двадцатом году погасил мятеж рабочих оружейного завода:
«Приезжаю, значит, и вижу: митингуют вовсю. Крик, ругань: жрать нечего, семьи голодают, не пойдем в цеха, так твою растак и разэтак, речей наслушались – хлеба давай. Что делать? Какого хлеба, откуда? Ну, думаю: надо пугнуть их, ошеломить, значит, наскоком, а заодно и обезвредить зачинщиков. И тут я давай орать: «Подлецы-мерзавцы, сообщники белых генералов, пособники Антанты! Негодяи, в этот страшный для Республики час заботящиеся о своем брюхе! Пусть они знают – каждая такая гадина будет безжалостно раздавлена мозолистой рукой рабоче-крестьянской власти!» Смотрю, притихли. Сбавил я, значит, тон и говорю: «Но я уверен, среди собравшихся сволочи нет. Ведь так, товарищи? Ведь нет среди вас предателей революции?» – «Нету, нету таких!» – кричат. А я продолжаю гнуть своё: «А знаете ли вы, что вчера ЧК нашла склад ружей в подвале такой-то церкви?» – «Как? что? почему?» – «Да, товарищи, мы нашли ружья, приготовленные врагами для расправы над рабочими». На самом-то деле, церковь расчищали под амбар, ну, и вскрыли, значит, могилы – захоронение солдат, погибших в Первой Турецкой. Могил там было двадцать, много – тридцать, и в каждой лежало ружье – старое, допотопное, отсыревшее давно. Но я не лгал. Были ружья? – были. И оттого я орал особенно убедительно. В толпе заволновались: «Неужто вражьи агенты замышляют взорвать Смольный?» Впору было рот раскрыть, ведь до чего дикая логика: ружья и взрыв Смольного – какая связь? Что у них в головах, сам черт не разберет. Но я посуровел: мол, так и есть, только говорить мне о том не велено. Тут они совсем всполошились: «Что, ЧК раскрыла новый заговор?» Я нахмурился еще строже, давая, значит, понять: тайна сия велика есть, но вы мыслите, товарищи, в правильном направлении. Одним словом, сломал я их – пошли себе в цеха как миленькие. Перед тем спели «Вихри враждебные» да еще на руках отнесли меня к моему автомобилю – как триумфатора».
Его историю встретили одобрительными возгласами:
«Ну, ты молодец, Сашка, не растерялся!»
«Когда же это наш Сашка терялся?!»
«Здорово, умно!»
«Подход надо иметь к народу, подход, я всегда это говорил», – ухмыльнулся блондин, хватил водки, поддел вилкой кусок осетрины и, отправив его в рот, принялся энергично жевать.
Его бахвальство вызвало зависть соседа по столу, лысого, с ленинской бородкой и раскрасневшимся лицом; он нервно заерзал и начал: «Это что! Вот у меня...», но слабый голос потонул в общем гаме застолья. Отчаянно пытаясь обратить на себя внимание, обладатель интеллигентной бородки поднял руку и выкрикнул:
«Товарищи, товарищи, послушайте... Вот у меня был случай... и не в тылу – на фронте... Товарищи!»
К нему обернулись, но как-то снисходительно – без того подобострастия, что было выказано «Сашке». 
«Бросили меня в одну дивизию, – продолжал он торопливо, будто боясь, что перебьют. – Воевать не хотят, митингуют, жалуются, что их вши заели, и все в таком духе. У них уже были случаи дезертирства, и перебежчики были, а тут еще...»
Байка, в сущности, напоминала Сашкину, – тоже удачный обман, или ложь во спасение, – кроме того, в повадках «интеллигента» было что-то заискивающее; он относился к той несчастной породе людей, которые, что бы ни сказали – всё выходит фальшиво и вызывает у окружающих неудобство; все же две жалостливые дамы наградили его порцией жидких одобрительных смешков.
А новый оратор, иссиня-бледный, с горящим взглядом и странно расширенными зрачками, уже спешил рассказать свою историю:
«Помните, товарищи, в январе двадцатого отменили смертную казнь в тылу? Семнадцатого января декрет был подписан, но еще не опубликован...»
Он сделал паузу, и все вдруг разом замолчали, лица застыли. Только «интеллигент» с бородкой покашлял в кулак.
«Ну, стало быть, – продолжал рассказчик, весь подергиваясь и как бы даже подмигивая, слишком увлеченный своими воспоминаниями, чтобы уловить общее замешательство, – стало быть, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое вывели мы этих рабов божьих – не то триста душ, не то поболе – вывезли загород, да и отправили в штаб Духонина. Мы ведь как рассуждали: народные комиссары блажат, разыгрывают милосердие – на здоровье, а наше дело – извести контрреволюционную вошь. Пускай потом накажут, а все-таки мы свое дело сделаем. Но ничего, обошлось. А, может, мы еще и угодили кому, а?»
Христианин внутри меня скорчился, в ужасе закрывая лицо руками; коммунист же робко вопрошал: как же это, Владимир Ильич? – но неистовый лысый Прометей с презрением бросал: эх, ты, буржуй! снявши голову, по волосам не плачут, лес рубят – щепки летят.
«Гнали по ночам в глухие места, – вспомнились мне слова Тани, –  раздевали, заставляли рыть себе могилы...» И вдруг словно бы что-то произошло с моим зрением; комнату залил густой багровый свет – и обстановка, хозяева, гости – всё исчезло.
Я очутился в какой-то необыкновенно тоскливой местности: пустынные холмы, чахлый кустарник, кривенькие больные деревья без листьев с черными, изогнутыми, переплетенными ветвями, что походили на окаменелых червей. Был час рассвета, из-за горизонта неповоротливо выползало красное мохнатое злое солнце, его лучи едва пробивались сквозь мутную хмарь облаков, и оттого краски казались неестественны, мертвенны, и весь пейзаж дышал безысходным отчаяньем, миазмами безумия.
Прямо передо мною лежал овраг. Я знал, что заглядывать в него нельзя, ни в коем случае нельзя, если хочешь сохранить душевное здоровье, и все-таки, несмотря на страх, – а, может, как раз под влиянием страха (не оттого ли обернулась жена Лота?) – не удержался и... о, Боже, Боже! – овраг был полон голых тел, мужских, женских, молодых, старых, как попало наваленных друг на друга – горы белой плоти, ручьи крови, еще теплой, дымящейся. Вороньё с гнусным карканьем слеталось на пир, а по краям оврага стояло несколько человек в каких-то странных доспехах,  иные – с пиками, иные – с жезлами в руках. Жрецы, – догадался я, – человеческие жертвоприношения. Издалека доносились ритмичные звуки – вроде тамтама. Лица жрецов были невозмутимы, в глазах ни единой мысли; казалось, они отправляют свои ритуалы в состоянии транса. А там, в яме, еще копошились, оттуда еще раздавались стоны, когда забрызганный кровью жрец, – бледный, с расширенными зрачками, – властным жестом подозвал рабов, и те стали сыпать землю поверх человеческой массы. Я зажмурился, затряс головой – видение исчезло.
Неужели я ошибся, и это не Красный Иерусалим, но языческий Карфаген, бесчеловечный, наводящий ужас на соседей, чудовищный – даже по меркам древнего мира?
Я вспомнил, что у многих прадавних народов был обычай в каменную кладку фундамента вмуровывать трупы жертв – приношение богам, чтобы постройка была крепкой и стояла долго. Что, если обычай этот воскрешен в советской России, только с невиданным прежде размахом, и в подножие здания коммунизма положены тысячи и тысячи жертвенных приношений?
Карфаген, сгнившая мумия, истлевшая мрачная рухлядь, от которой в исторической памяти человечества остались только зверства да мерзкие нравы; тупик, путь в никуда, больная нежизнеспособная ветвь цивилизации. Ни человеческие жертвы, ни трупы в основании городских стен не помогли Карфагену – он был разрушен, обращен в руины и прах. Не значит ли это, что...
Я сам пресек собственные крамольные мысли, ибо это были мысли гуманиста и буржуа. Нет-нет, выводы делать рано, нужно дождаться результатов грандиозного эксперимента, и если они будут удачны, если, благодаря им, человечество продвинется еще на одну ступеньку вперед... что ж... 
И в то же время меня неотвязно занимал один вопрос; я  впервые видел перед собой живого палача и потому не мог не задать... в сущности, не самое ведь главное... не самое... но отчего-то засело в памяти и в душе накрепко – и вот я спросил:
«Скажите, это правда, что их заставляли рыть себе могилы?»
Палач (или жрец?) воззрился на меня с удивлением:
«А кто, по-вашему, должен был рыть?»
«В чем дело? – повернулся ко мне уже совершенно пьяный Сашка. – Эй, как тебя... ты кто такой? Откуда он взялся?»
Сашка уже вставал, высокий, мощный, явно намереваясь двинуться ко мне; мутные глаза ожили угрозой. 
«Он свой, свой, – Мирра сделала такое движение, будто хотела заслонить меня собою. – Товарищи, не беспокойтесь, это свой».
«Тогда какого черта...» – не окончив фразы, Сашка тяжело плюхнулся обратно на стул.
«Иногда красногвардейцы помогали, – пояснил успокоенный палач, – но их сил было недостаточно на такую ораву».
«А почему голыми?»
«Что?» – не понял тот.
«Почему голыми расстреливали?» – повторил я, не обращая внимания на Миррин каблук, впившийся мне в ногу.
«Так ведь какие годы были! Обуви не хватало, одежды опять-таки. И вообще, так удобней, и в отношении крови тоже. Бывало, моешься-моешься, льешь на себя одеколон, а всё никак не отбить запах. Собаки чуяли – подходить-то они к нам боялись, а эдак встанут поодаль, скалятся, рычат...»
Кто-то тут же сменил тему, а палач быстрым вороватым движением поднес ладонь к носу и понюхал ее. Увидев этот  немыслимый жест, я закрыл глаза, призывая на помощь Будду, чтоб он внушил мне: передо мной лишь фантомы, а на самом деле ничего этого нет. Спокойнее, спокойнее, – уговаривал я себя, – не стоит принимать услышанное слишком близко к сердцу, как делают наивные люди, ибо мир – фантасмагория, а страдания, жизнь, смерть – суть призраки. Да, весь мир – только видение, что отражается в бездонном оке Будды.
Усилием воли я сосредоточился и погрузил себя в черную пустоту, стараясь очистить мозг ото всех мыслей; на какое-то время мне это удалось, но потом наступило пробуждение – и окружающие снова были реальностью, пьяные, с раскрасневшимися рожами. И клубы табачного дыма витали вокруг них, и карты валялись на столе, а под столом – пустые бутылки.
Словом, я окончательно запутался; противоречивые сложные чувства владели мною: с одной стороны, я напоминал себе, что приветствую вовсе не ту действительность, к которой пришли большевики, но лишь ту, к которой они силятся прийти, а с другой –  мне ужасно хотелось спросить: не страшно ли им, не пробовали ли они поставить себя на место тех, других. Но тут я увидел – им действительно страшно, да только совсем по иной причине. Как раз в этот момент за столом шел разговор: такого-то исключили из партии и он застрелился, такой-то повесился, такая-то, тоже исключенная, наглоталась веронала, такого-то «взяли» (то есть арестовали), такого-то, видимо, скоро «возьмут». И чем страшней им было, тем громче орали они свои жуткие песни.
Со слов Мирры я понял так: из-за расхождений во взглядах партийной верхушки, – противостояния усача и «второго лица в революции», – слетают со своих постов служащие помельче, вот эти ее друзья, а жизни без партии для них не существует. Впрочем, я не слишком вдавался в подробности и причины их уныния – мне было и так ясно: революция начинает пожирать своих детей, это естественный процесс. Колесо истории катилось по ним, но главным для меня было то, что катилось оно вперед; а когда речь идет о движении масс, отдельно взятая судьба в расчет не принимается. Они, коммунисты, диалектики, наверняка это знали, должны были знать, да только не были готовы применить жестокий закон к самим себе.
Когда опьянение доводило их уже до скотского состояния, Мирра вставала, и мы уходили.
В вечер моего знакомства с палачом, по дороге домой она, как бы оправдываясь, сказала: не стоит принимать его слова всерьез, он почти сумасшедший, вот и болтает всякое... разумеется, всё это выдумки, плод больной фантазии... кроме того, это ведь были враги –  так или иначе, они заслуживали наказания...
«Постой-постой, ничего не понимаю. Так выдумки или заслуженное наказание?»
«Ах, – сказала Мирра, – если б я знала, что этот человек придет, ни за что бы не взяла тебя с собой». 
«А прочие – прекрасные люди, – объясняла она и добавляла шепотом. – Но, понимаешь, нынешняя атмосфера недоверия... все это так тяжело отзывается на их нервах».
Вот уж мне было все равно – нервы этих винтиков. Партийные функционеры, работники тайной полиции, овчарки, необходимые пастуху, чтобы отара не разбегалась. Но когда овчарка не повинуется или, того хлеще, кусает хозяина, ее пристреливают.
И еще одна мысль показалась мне особенно справедливой: миром правит Голод – это он толкает рабов требовать равенства и убивать хозяев. Сидящие в клубах табачного дыма люди, бывшие рабы, прогнали или уничтожили господ, завладели их добром и очень быстро сами превратились в хозяев – разжирели, возгордились, опьянели от власти; достаточно посмотреть, как ломятся их столы, как лоснятся лица, в каких нарядах щеголяют их женщины (кстати, гардероб моей Мирры теперь был огромный), как вышколена прислуга, чтобы понять: скоро придет их черед, и толпы голодных сокрушат их, чтобы в свою очередь, обожраться и стать господами – и так без конца. Кажется, что-то в этом роде я и сказал Мирре; она оскорбилась за своих соратников; я был этому даже рад – быть может, хоть на какое-то время, обиженная, она оставит меня в покое.
Но не тут-то было – ночью она проявляла все тот же неуемный пыл, а я боялся, что однажды – и очень скоро – просто не смогу ответить ей. Словом, мое пресыщение Миррой приближалось к критической точке.
Tags: Путешественник и сирены
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments