kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Никос Казандзакис о своих путешествиях, о Кавафисе и о своём кредо

(из сборника путевых заметок «Путешествуя по Италии, Египту, Синаю и Пелопоннесу»; описываемые события относятся к 1927 году)
перевод с новогреческого – kapetan_zorbas; стихотворение Кавафиса приводится в переводе С.Ильинской

Тигрица-спутница

Творец сражается с жестокой, невидимой сущностью - той, что превыше его. И самый великий победитель оказывается побежденным, ибо всегда самая глубокая наша тайна – единственная, о которой стоит говорить – остается невыразимой. Она никогда не подчиняется материальному контуру искусства. Мы заблуждаемся в каждом слове. Мы смотрим на цветущее дерево, на героя, на женщину, на утреннюю звезду и восклицаем: «Ах!», и ничего более наше сердце вместить не может. Когда мы хотим, анализируя это «Ах!», превратить его в размышление и искусство, передать его людям, спасти его от разрушения нами же самими, как оно обесценивается в словах бесстыдных, напомаженных, пустых и чванливых!
Однажды ночью мне приснился сон: я сидел, сгорбившись, над какой-то грудой бумаг и всё писал, писал, писал… Я тяжело дышал, словно поднимаясь в гору; я боролся, чтобы спасти, чтобы спастись, я бился со словами, я сражался, чтобы укротить их, я чувствовал, как они скачут вокруг меня словно дикие кобылицы и сопротивляются. И вдруг, всё еще сгорбленный, я ощутил на себе чей-то пронизывающий взгляд. Я в ужасе поднял глаза и увидел, что передо мной стоит какой-то карлик с черной бородой; он медленно и презрительно покачивал крупной головой и смотрел на меня. Испуганный, я согнул шею под своё ярмо и продолжил писать. Но взгляд его беспощадно сверлил мою голову. Я снова в страхе медленно поднял глаза и увидел, что карлик по-прежнему качает головой с печалью и презрением. И вдруг, впервые в жизни, в груди моей поднялось отвращение, негодование к этим бумагам, книгам и чернилам, в которых я погибал, к своей нечестивой борьбе за то, чтобы запереть душу в колодки красоты.
И с тошнотой во всем своем существе я проснулся. Во мне прозвучал суровый голос. Словно передо мной всё ещё стоял и говорил карлик:
- Твоя жизнь прошла в пустых попытках. В конце каждой дороги сидит Победа и ждет. Но ты же всегда спешишь, малодушный, и поворачиваешь назад. Толпа не видит Сирен, не слышит в воздухе песен; она слепа, глуха, она сгорбленно идет в кладовые земли. Но подлинные избранники, капитаны, слышат внутри себя Сирену – свою душу – и по-царски расточают с ней жизнь. По-твоему, у жизни есть какая-то другая ценность? Но жалки те, кто слышат Сирен и не верят, они полны благоразумия и трусости, они расчетливо взвешивают «за» и «против» на протяжении всей своей жизни. И умирают. И Бог, не зная, куда их швырнуть – дабы не украсить ими ад и не запачкать рай – велит подвесить их между гибелью и спасением, вверх ногами в воздухе.
- Ты жалок, и мне стыдно брать тебя с собой в путь.
И я тряхнул головой и ответил.
- Я дошел до конца, и в конце каждой дороги я обнаружил бездну.
- Ты обнаружил свою неспособность двигаться дальше! Бездной мы зовем то, через что не можем навести мост. Не существует бездны, не существует края, есть лишь душа человека, и она именует всё согласно своему мужеству или своей трусости. Христос, Будда, Магомет обнаруживали бездну, но воздвигали мост и шли дальше. И вместе с ними идут человеческие стада. Потому они пастухи. Потому они герои.
- Один становится героем благодаря Богу, другой – благодаря собственной борьбе. Я борюсь!
- Героем? Но герой означает подчинение более высокому порядку, нежели личный. А ты по-прежнему полон беспокойства и распутства. Ты не можешь подчинить хаос внутри себя и создать цельное слово. И ты оправдываешься, хныкая: «Старые формы меня не вмещают!» Но делая успехи в искусстве, ты мог бы достичь границ героических, что способны вместить, обработать десять таких душ, как твоя собственная! Требуя истины, пусть и жалкой и человеческой, ты мог бы подчинить физические силы, найти и сформулировать законы, что ширят над землей круг нашей свободы. И от этих еще пробуждающихся религиозных символов придти к своим собственным божественным попыткам и придать современную форму вечным страстям Бога и человека.
- Ты несправедлив. Твое сердце не знает пощады. О, ненавистный, бессердечный голос, я снова тебя услышу, на каком бы распутье не оказался.
- Ты будешь слышать меня всегда при каждом своем бегстве.
- Я никогда не убегал. Я всегда иду вперед, отрекаясь от всего, что полюбил, разрывая себе сердце.
- И как долго ты готов идти вперед?
- Не знаю. Пока не достигну своего пика. А там лягу на покой.
- Пика не существует. Есть лишь высота. Покоя не существует. Я ненавижу твое тело, твою душу, твой разум. Я больше не могу, больше не хочу путешествовать с тобой.

Этот безжалостный голос – Тигрицы-спутницы – сопровождал меня, пусть и ненавидя, во всех моих путешествиях. Мы всё видели вместе. Вдвоем мы ели и пили за чужеземными столами, вместе страдали, вместе радовались горам, женщинам, идеям.
И когда нагруженные трофеями возвращаемся мы все в ранах в нашу прохладную тихую келью, эта безмолвная тигрица скребется у меня в макушке – там ее логово. Она распластывается в моем черепе, вонзает свои когти мне в мозг, и мы размышляем о том, что видели, и о том, что нам еще предстоит увидеть.
Мы вдвоем радуемся тому, что весь этот мир, видимый и невидимый, есть одна неразрешимая тайна; глубокая, непонятная, находящаяся за пределами ума, желания, определенности. Мы вдвоем беседуем – Тигрица-спутница и я – и смеемся тому, что мы такие жестокие, нежные и ненасытные, и тому, что однажды вечером нам точно хватит горсти земли, чтобы насытиться. И когда мы в счастии или в нестерпимой печали, мы играем и заставляем Бога петь, содрогаясь, страстные гимны несчастному человеку.
Что это за радость, Господи, жить и видеть и, не боясь, играть с огромной Тигрицей!
И однажды утром ты просыпаешься, чтобы сказать: «Слова! Слова! Другого спасения не существует! В моем распоряжении нет ничего, кроме 24 оловянных солдатиков, я провозглашу мобилизацию, построю войско, одержу победу над смертью!»
И ты прекрасно знаешь, что смерть не победить; но достоинство человека заключается не в Победе, но в борьбе за Победу. И ты знаешь также более сложное: даже не в борьбе за Победу. Ценность человека заключается лишь в следующем: жить и умереть мужественно, считая вознаграждение ниже своего достоинства. Но есть и третье, еще более сложное: уверенность в том, что не существует вознаграждения, которое наполняло бы тебя радостью, гордостью и доблестью.

Кавафис

Самой выдающейся интеллектуальной фигурой в Египте несомненно является поэт Кавафис.
В полумраке его особняка я пытался разглядеть его наружность. Между нами - маленький столик, заставленный бокалами с хиосской мастикой и виски, и мы пьем.
Мы обсуждаем массу личностей и идей, смеемся, умолкаем, и он снова, с некоторым усилием, возобновляет разговор. Я же за смехом стараюсь скрыть свое волнение и радость. Вот передо мною цельная личность, которая гордо и молчаливо вершит подвиг искусства, вождь-отшельник, подчинивший любопытство, честолюбие и сладострастие строгому порядку эпикурейской аскезы.
Ему следовало родиться в пятнадцатом веке во Флоренции, кардиналом, тайным советником папы, чрезвычайным послом во Дворце Дожей в Венеции, и в течение долгих лет, проведенных за выпивкой, любовью, бездельем на каналах, литературным трудом и молчанием претворять в жизнь самые дьявольские, запутанные и скандальные дела католической церкви.
Я различаю во мраке над диваном его лицо – иногда оно становится мефистофелевским и насмешливым, и его красивые черные глаза, едва на них падает отблеск свечей, вдруг мечут молнии, а порой оно вновь угасает, становясь утонченным, увядшим, усталым.
Голос его полон жеманства и красок – и я получаю удовольствие от того, как в этом голосе раскрывается его хитрая душа, подобная кокетливой, наряженной и напомаженной старой грешнице.
И сегодня вечером, впервые его видя и слушая, я чувствую, как мудро эта сложная, тяжело обремененная душа, исполненная святого увядания, смогла найти свою форму – совершенную и столь подобающую ей форму – в искусстве, и тем спастись.
Кажущийся импровизацией, но полный мудрых размышлений стих Кавафиса, его намеренно изменчивый язык, его простая рифма есть единственное тело, которое смогло верно обрисовать и раскрыть эту душу.
Душа и тело едины в его стихотворениях. В истории нашей филологии подобное единство редко проявлялось настолько органически-совершенно.
Кавафис является одним из последних цветов культуры. Со сдвоенными поблекшими листьями, с длинным слабым стеблем, без семян.
Кавафис обладает всеми типичными чертами выдающегося человека декаданса – он мудрый, ироничный, гедонист, обольститель, полон воспоминаний. Он живет как равнодушный, как отважный. Он смотрит из своего окна, расположившись в мягком кресле, и ждет появления варваров. Он держит пергамент с тонкими каллиграфически написанными восхвалениями, он празднично одет, тщательно напомажен и ждет. Но варвары не приходят, и весь вечер он тихо вздыхает и иронически улыбается простодушным надеждам своей души.
И сейчас я смотрю и любуюсь этой мужественной душой, что прощается долго, страстно, бессильно, но без малодушия, с Александрией, которую теряет.
- Но вы совсем не пьете! Это хиосская, я вам приказываю! Почему вы умолкли?
Он наклоняется, наполняет мой бокал, и взгляд его на мгновение блеснул сарказмом и благородством.
Но я молчал, потому что задумался о его великолепном стихотворении «Покидает Бог Антония» и не отвечаю ему, ибо медленно цитирую про себя:

Когда внезапно в час глубокой ночи
услышишь за окном оркестр незримый -
божественную музыку и голоса -
судьбу, которая к тебе переменилась,
дела, которые не удались, мечты,
которые обманом обернулись,
оплакивать не вздумай понапрасну.
Давно готовый ко всему, отважный,
прощайся с Александрией, она уходит.
И главное - не обманись, не убеди
себя, что это сон, ошибка слуха,
к пустым надеждам зря не снисходи.
Давно готовый ко всему, отважный,
ты, удостоившийся города такого,
к окну уверенно и твердо подойди
и вслушайся с волнением, однако
без жалоб и без мелочных обид
в волшебную мелодию оркестра,
внемли и наслаждайся каждым звуком,
прощаясь с Александрией, которую теряешь.

В тот же вечер прощальный ужин.
Я никогда не забуду этот вечер, потому что, на мой взгляд, он характеризует то критическое время, в которое мы живем. Угроза, разлитая в воздухе, тревога, что пронизывает и самые задушевные сладостные часы, придают дружбе воинственный привкус.
Мы, пятнадцать друзей, вместе поели, немного посмеялись, а затем один, помладше меня, угрюмо и с беспокойством сказал мне:
- До вашего отъезда мы должны поговорить. Со многим из того, что вы написали в «Возрождении», мы не согласны.
Он неотрывно смотрел на меня, дрожа от любви и ненависти.
И я, всегда восхищавшийся молодостью; я, чей слух всегда был устремлен к молодым - бдительно, обеспокоено, хищно – я обрадовался.
- Мы поборемся, - ответил я со смехом, - вы выскажете своё мнение, я выскажу своё, поглядим, чья возьмет!
Мы все расселись за большим круглым столом, выбрали председателем врача Павлоса Петридиса, и схватка началась.
Я знал, что мы не будем говорить об искусстве. Еще несколько лет назад этот высший культурный круг Александрии до рассвета рассуждал бы о Паламасе и Кавафисе, о проблемах искусства и эстетики и декламировал бы стихи. Теперь же, сколько дней я пробыл с ними, мы редко и между делом говорили об ученых и филологах. Фронт битвы внутри наших душ переместился. Всё это казалось нам древним, тщетным, пустым занятием праздных и отсталых людей.
И сегодня воздух вокруг нас был пропитан воинственностью. Молодые были бледны, немногословны, неистовы. Они говорили так, как и должны говорить молодые – решительно. Они были цельны, непреклонны, без многогранных игр разума, они верили.
Мы говорили – с волнением, будто исповедуясь – о текущем долге человека, о нашем долге. К какому лагерю нам примкнуть и как вести борьбу.
Очень скоро всё это вечернее дружеское собрание начало превращаться в военный совет. Словно мы в самом деле оказались под осадой и собрались, чтобы принять решение.
И мы разделились на два основных лагеря.
Одни утверждали, что перводвигателем Истории всегда выступают экономические причины. Только они способны пролить свет на эволюцию жизни и направлять нашу мысль и наши действия. Все остальные причины являются вторичными и производными.
Другие не согласились. Один из них, выражая свою мысль, сказал:
- Часто я сомневаюсь, что всё можно объяснить только экономическими причинами. Лишь если они меня сдавят, я соглашусь с этим всевластьем экономики. Если меня сдавят, т.е. от теории я буду обязан перейти к практике. Тот, кто теоретически обозревает развитие человеческой деятельности, возможно оказывается обязанным принять и психологический фактор, иногда, в качестве основного двигателя истории. Однако тот, кто, оставляя теорию, бросается к практике, обязан - дабы получить твердую почву для того, чтобы идти и строить – признавать только экономический фактор. В противном случае он потеряется в таинственных опасных неопределенностях.
Когда настала моя очередь изложить свое мнение, признаюсь, я был немного взволнован. Дружеский стол, со мной прощались мои друзья, но миг этот был настолько важен, что не допускал сантиментов. А друзья сурово смотрели на меня и ждали.
Я попытался вкратце сформулировать своё кредо:
- Я монист. Я ощущаю, что на глубинном уровне Материя и Дух есть единое целое. Внутри себя я ощущаю одну единую сущность.
Однако когда я обязан высказаться, как сегодня, и сформулировать эту сущность, я естественно вынужден прибегнуть к словам, т.е. к разуму. Поэтому, следуя природе разума, я вынужденно разделяю то, что по сути своей неразделимо. И потому человеческое восприятие ограниченно; из всех бесконечных, пожалуй, сторон или источников реальности, я различаю лишь две: ту, что мы называем Материей, и ту, что мы называем Духом.
Еще хочу сказать: Материя или Дух, поскольку каждое из этих слов из-за частого употребления утратило четкое содержание, выразили бы лишь частично единую сущность, как я ее чувствую.
И потому, когда я хочу сформулировать словами то, что есть едино, я разделяю надвое и высшие двигатели Истории – человека или группы: Голод и Страсть.
Я использую «страсть», а не «дух», потому что это слово приобрело идеологическое, нематериальное, дистиллированное содержание, которое мне непонятно и ненавистно. «Дух» содержит гораздо больше «материи», чем представляют себе материалисты. А «материя» содержит в себе гораздо больше «духа», чем представляют себе идеалисты.
Соответственно, я могу сформулировать свою мысль довольно грубо: голод – экономические причины – является в обычных, т.е. в большинстве случаев, перводвигателем. Но в критические моменты (гнев, ненависть, любовь, репродуктивный инстинкт и т.п.) перводвигателем является страсть.
Однако, согласно с тем, что я сказал выше, когда мы углубляем наши разногласия, мы видим, как они исчезают.
Так мы разговаривали и проговорили до самого рассвета.

Tags: Кавафис, Путевые заметки Казандзакиса
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments