kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Category:

Россия распятая

Приводимая ниже заметка – перевод очередного отрывка из книги Казандзакиса «Путешествуя по России».
Настоящей заметкой я планирую здесь открыть небольшой цикл, который обобщенно можно назвать «Казандзакис и тоталитаризм». 

В связи с тем, что в России Казандзакис известен, в основном, по «Последнему искушению», у отечественного читателя могло сложиться впечатление, что этот роман принадлежит перу религиозного писателя и гуманиста, что далеко не так.


Некий религиозный подъем и экзальтация присущи Казандзакису на позднем этапе его творчества, что естественно для пожилого человека, особенно грека. В примечаниях к российским изданиям его трудов можно найти такие забавные строки: «Герои многих его [Казандзакиса] произведений – сильные, отважные люди, наделенные необыкновенными способностями и титанической энергией, всегда готовые пожертвовать собой ради свободы и счастья своего народа. …Последующая победа миролюбивых сил в антифашистской борьбе, …могущественное движение народов за сохранение и упрочение мира, их стремление к свободе и прогрессу окончательно привели писателя в ряды великого лагеря мира». (Яннис Мочос в предисловии к роману «Христа распинают вновь»). В действительности же костяк философии Казандзакиса сложился уже к середине 20-х годов прошлого века и не претерпевал больших изменений на протяжении оставшегося периода жизни писателя (если сравнить философское эссе «Божьи спасители», написанное в 1927-м году, с предсмертной автобиографией Казандзакиса «Отчет перед Эль-Греко» от 1956-го, эта неизменность становится особенно явной). Костяк этот представляет собой гремучую смесь из мыслей Ницше, Бергсона, Шпенглера, Дарвина и Фрейда, что в контексте исторического момента можно даже назвать типичным для тогдашних европейских интеллектуалов, весьма далеких от того понятия гуманизма, что широко распространилось в мире лишь после потрясений Второй Мировой войны. В своё время, читая послесловие Олега Цыбенко к «Последнему искушению», где немало внимания уделяется одержимости Казандзакиса Лениным и коммунизмом, я посчитал, что у Казандзакиса хватило всё же наблюдательности разглядеть, что скрывалось за идеологической мишурой советского «Нового Иерусалима», например: «…впоследствии Н.Казандзакис увидит и отобразит на страницах своих книг кровавые ужасы и мучения «распятой России». Тогда мне еще не удалось прочитать на иностранных языках прочие основные произведения Казандзакиса. Но вот, наконец, я добрался и до той самой «России распятой» - и что же? Никакие переживания относительно «ужасов и мучений» автора не беспокоят. Напротив, тут видится еще одна весьма типичная черта интеллектуала 20-30-х годов прошлого века: с восхищением и трепетом рассматривать кровавые шоу в различных уголках мира (желательно, подальше от места проживания этого интеллектуала). Никакими сантиментами в отношении судьбы отдельных людей (а «гуманизм», игнорирующий ценность жизни отдельного человека, на деле превращается в нечто противоположное) и «прав человека» Казандзакис на протяжении большей части своей жизни озабочен не был – более того, он часто их высмеивает, явно отдавая предпочтение тоталитарным режимам 30-х годов, отстаивающим самую дикую и кровавую архаику. Впрочем, интерес Казандзакиса к тоталитарным идеологиям превосходно описан уже упоминавшимся здесь Питером Бьеном, перевод очерка которого по данной теме будет приведён в следующей заметке.

Всё сказанное выше не преследует цели каким-то образом принизить Казандзакиса-писателя, да это и невозможно. Мне лишь хочется показать ту основополагающую черту его жизненной и творческой философии, которая несколько упускается из виду в связи с мощным религиозным посылом позднего Казандзакиса, – восхищение перед силами Хаоса, великими потрясениями и катастрофами, якобы способствующими обновлению общества и его движению вверх; грубо говоря, «чем хуже, тем лучше». Сам же Казандзакис на этих кровавых представлениях всегда выбирал для себя скромную роль наблюдателя, сторонящегося категоричных оценок – релятивизм, весьма типичный, повторюсь, для крупных писателей и мыслителей той поры, эдакий «дух времени».

 

Никос Казандзакис

Россия распятая

(из сборника путевых заметок «Путешествуя по России»)

перевод с новогреческого – kapetan_zorbas

 

Как-то раз я и один мой друг из Европы удрали с какого-то коммунистического собрания. Выйдя на свежий воздух, я отдышался. В прокуренном большом зале часами напролет выступали с речами и кричали рабочие; неподвижные крестьяне, суровые, со скрещенными мозолистыми ручищами, перебирали своими огромными пальцами и слушали бесконечные речи. Вечно одни и те же фразы, вечно одни и те же правильные и крупно нарезанные догмы, одна и та же монотонная настройка народной души. Конечно, для утонченных интеллигентов повтор одних и тех же общих мест невыносим; однако Историю делают не утонченные, и человека двигают вперед не высокомерные властители дум; массы обладают толстой черепной коробкой – чтобы в нее что-то проникло, нужно монотонно и ритмично стучать и стучать по ней.    

   Ах, думалось мне, дух, что превыше этих жалких докучающих мелочей, не раздражается ими, но борется, чтобы перемесить тела и умы подобно тесту и швырнуть в бешеный вихрь своего вращения всю эту грязь, дабы придать ей форму! Засучив рукава, широкий сердцем, способным вместить разом красоту и безобразие, рабочий Дух-месильщик склоняется над сырой человеческой массой. Сколькие из людей просветятся, избавятся от проклятия индивидуальности, поймут закон и, свободные, последуют ему? Меньшинство. Однако все вместе, голодая, страшась и смеясь, сражаются они за свет, который, быть может, никогда их не осветит.

Я обернулся. Друг рядом со мной вздыхал. Я со смехом толкнул его в плечо.

- Эй, товарищ, - окликнул я его, - ты будто выходишь из преисподней и пока не можешь привыкнуть к сладкому свету чистилища, земли, и натыкаешься на прохожих; о чем ты размышляешь? 

- Мне отвратительны люди! - вот о чем размышляю. Идея обесценивается, как только соприкоснется с людьми. Внутри нашего разума она высится - неприкосновенная, сотканная из света и любви, но как только спускается на улицы, становится публичной – она красится, кокетничает, ласкается, являя собой лишь брюхо и матку. Мне это не нравится.

- Что для тебя Идея, товарищ? Покрытая паутиной старая дева в твоей голове? Идея, как ты верно заметил, это женщина; брюхо у нее для того, чтобы есть, а нутро - для того, чтобы рожать. Что бы стало с Идеей внутри твоей ученой головы? Она бы блуждала, поблекла и умерла от бесплодия и злобы. …

- … Эх, товарищ, разве ты еще не почувствовал, что массы прежде, чем получить власть, должны просветиться, понять, зачем сражаются, и что конечная цель стола – не наесться, а денатурировать пищу и превратить ее в дух? Но все эти рабочие слушают тебя, а сами только и мечтают о том, чтобы жаркое у них дымилось, а женщины раздевались. Ну и как можно ожидать, что такая масса возродит мир?

- Но как ты представляешь себе возрождение мира, мой утонченный товарищ? - возразил я ему. -  Какой приманкой, по-твоему, можно увлечь массы? У тебя очень тонкие нервы, ты придаешь девственности Идеи слишком много христианских достоинств; надень рясу, если хочешь стать аскетом, но не считай людей за аскетов. Или же, если хочешь, садись и опиши очередное идеальное государство, населенное людьми, естественно, без брюха и бесполыми – ни мужчинами и ни женщинами – эдакими пешками, и дай им решить в качестве жизненной цели какую-нибудь геометрическую задачу. Но на нашей грешной земле, населенной этими проклятыми беспокойными созданиями, наделенными брюхом, фаллосом и маткой, чего ты хочешь?

Заново прокручивая в голове твои слова, я не принимаю ничего из тобой перечисленного. Ты хочешь, чтобы все сначала просветились… а затем, уже просвещенные, поднялись и произвели революцию. Но когда революция была делом большинства? Всегда немногие, организованные какой-либо идеей или страстью, мобилизуют вокруг себя стольких, скольких могут, приманивая непременной и  немедленной наградой; поднимаются все яростные, они начинают войны, проигрывают, побеждают, получают власть, попирают свободу, сеют террор и несправедливость до тех пор, пока не укрепятся. А как укрепятся – становятся опасливы, начинают признавать допустимое, то есть уже безвредное, существование противника, свобода снова возвращается, и вместе с ней – и слава Богу! - смутные, но несомненные возможности грядущего переворота.

Кровь всегда являлась необходимой инициацией. Если б я мог выбирать, каким путём новой Идее обрести господство – кровавым или мирным – я бы сказал: кровавым. Конечно же, не потому, что я кровожаден, но потому что я знаю: чем неистовее сопротивление зла, чем кровавее победа, тем мощнее и наш порыв вверх, и тем прочнее эта победа.

Видишь ли, «Бог» - назовем так эту таинственную силу – вовсе не добрый глава семьи, как мы полагали. Он жесток, ему нет дела до отдельных людей, он убивает, рожает, снова убивает, снова рожает, движется вперед, он не вмещается в наши добродетели и желания. Он тебе не нравится? Ты бы хотел, чтобы он был с кротким человеческим лицом, в белых одеждах, с чистыми руками, что-то вроде богослова, держащего весы и распределяющего промеж людей справедливо и поровну и разум, и хлеб! Увы, он нас не спрашивает; он нисходит так, как угодно ему, вцепляется, куда ему вздумается – в брюхо, в сердце, в разум – и сотрясает всё в человеке.

Первый миг его вдохновения зовётся Хаосом. Со временем жар спадает, страсти утихают, силы приходят в равновесие. В крови и слезах взращивается и пускает корни новое семя. Вечное счастье, мир, справедливость? Слава тебе Господи, не ныне и не впредь! Снова несправедливость, голод и несчастье. Снизу слышится новый гул: это новое Божье войско, новые обиженные.

Справедливость и счастье – это сонливость, противоположная высокой природе жизни; они всего лишь химеры, которые толкают массы подниматься, и, поднимаясь,  возносить жизнь всё выше. Несправедливость и голод всякий раз взламывают затвердевшие общественные шаблоны, порождают желания, ненависть, надежды, пробуждают кровь, творят новые грёзы. Обиженные тогда бросаются вперед; одурманенные новым Мифом, они стремятся одолеть обидчиков, чтобы принести – как  они искренне и простодушно верят – счастье и справедливость. Вот они – высшие моменты человека, моменты штурма. Человек более не застаивается в болоте рабства; он еще не укрепился в победе и благополучии; он устремляется вверх - и вместе с ним вся жизнь.

Друг мой возмутился:

- А когда поднимется, наестся, объестся и выродится, снизу ринутся другие людские массы, и так вечно? Мой разум этого не принимает; он хочет найти, наконец, какой-то предел и успокоиться.

- Бедный людской разум устаёт, ты прав; он жаждет поставить перед собой какую-либо цель, достичь ее и на том успокоиться; но жизнь, неутомимая, не имеющая логики, начала и конца, вечно вращает в своем колесе тела и души. Самые лучшие с ужасом безмолвно встречают её, не отворачивая лица; другие принимают ее без напрасных надежд и пытаются путём мучительной борьбы или вакхического опьянения возлюбить ее; иные, напротив, воюют с ней, противостоят ей и желают запихнуть ее в шаблоны своего сердца или разума…

Вот какой я вижу борьбу человека, вот какими предстают передо мною волны Истории. Поэтому мы должны взглянуть в лицо современному движению Пролетариата и с уважением склониться над Россией; сегодня она находится в авангарде мира, сегодня она открывает путь, сквозь голод и кровь, чтобы еще выше поднять жизнь.

 В одном апокрифическом Евангелии говорится, как любимому ученику Иоанну в час, когда он стоял в слезах перед Распятым, явилось одно поразительное видение: что крест был не из дерева, но из света, и на кресте был распят не один человек, а тысячи мужчин, женщин и детей, стонущих и умирающих. Иоанн дрожал и не мог разобрать их лиц, ибо они, бессчетные, текли и сменялись; и постепенно все угасли и остался на кресте один лишь распятый Крик. 

Сегодня это видение живёт и корчится перед нами. Вся Россия, миллионы мужчин, женщин и детей, распяты и страдают. Они исчезают, текут, какой-либо определенной формы и не разберешь; но среди этих бесчисленных смертей останется бессмертный Крик.

Вот так, товарищ, вновь спасется мир. Что значит «спасется»?  То, что мы найдем новое оправдание жизни, ибо старое выдохлось и не может больше выдержать здание человечества. Идет некий Избавитель - то есть, приемник и одновременно передатчик своей эпохи – и творит новую химеру. Он творит ее не в одиночку; его сердце собирает все разбросанные части химеры, тревоги и надежды и формулирует в простое Слово сырое, безликое, нечленораздельное, страстное желание масс.

И вдруг – нам кажется, что вдруг, но это происходит после долгого мучительного созревания – Слово вновь становится плотью и шагает по земле. Его предвестники смотрят на него, и их охватывает ужас. Его предвестники – идеологи, поэты, ученые, мечтатели – восклицают: «Мы никогда не хотели убийств, никогда не хотели голода. Мы добивались справедливости, свободы и любви». Они не знали, что у трех этих дочерей  человеческих – Справедливости, Свободы, Любви – забрызганы кровью ступни – ступни, лодыжки и колени. Они кричат, протестуют, проклинают; но некий Дух, что превыше предвестников, проносится над ними, оставляет их позади и объявляет по всей земле мобилизацию.

Этот Дух превыше предвестников, превыше вождей, превыше России.


Tags: Путевые заметки Казандзакиса, историцизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments