?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

(пролог, глава 1 и фрагменты последующих глав приведены в предыдущих постах)

Это был мой третий и последний приезд в Россию. На сей раз, подъезжая к Москве, я не испытывал никакого трепета, ибо не ждал новизны впечатлений.
Вновь Мирра встречала меня на вокзале; она раздалась еще больше, совсем отяжелела, и очень ее портил двойной подбородок; но главное – глаза, прежде такие яркие, вспыхивающие искрами желтых крапинок, потухли и словно бы помутнели; я даже подумал, уж не больна ли.
«Ты непременно должен познакомиться с моим супругом, – сказала она через две минуты после нашей встречи, – я ему столько о тебе рассказывала».
Я едва сдержал смех: ну, поспешное сообщение о замужестве – это как раз понятно; а вот интересно, что она могла рассказывать мужу? Как набросилась на меня в квартире Эстер? или как любила покусывать мое ухо? или как нарочно оставляла засосы на моих плечах? – этакое клеймо хозяйки. Забавные существа женщины.
«О нашем сотрудничестве, о множестве талантливых статей, которые ты написал не без моего участия», – ответила Мирра на незаданный мною вопрос.
«А», – сказал я.
По-моему, она ждала, чтоб я спросил, кто ее муж. Но я не спросил, мне было всё равно, и ей пришлось продолжать самой:
«Мой супруг – один из руководящих работников ГПУ, я некоторое время служила под его началом, и, ты понимаешь, общность взглядов и всё такое... Надеюсь, ты не ревнуешь?»
Бедняжка, она была смешна; я давно о ней и думать забыл.
«Напротив, я очень рад за тебя».
«Прекрасно, раз ты так на это смотришь. А то я боялась, вдруг перемены в моей... э... судьбе повредят нашей дружбе».
Я поморщился: перебор. Глупые бабьи штучки, попытка взять реванш за некогда оскорбленное самолюбие.
«А ты? По-прежнему холост?»
Вот прицепилась! Ну, хорошо, хорошо, так и быть.
«Что же я могу поделать. У нас, бедных поэтов, нет никаких шансов перед руководящими работниками ГПУ».
Мирра ответила довольным смешком – теперь она могла спокойно разговаривать со мною.
Впрочем, впоследствии оказалось, что супруг (меня коробило от этого выспреннего словечка и от той значительности и даже торжественности, с которой Мирра его произносила), так вот, супруг, к сожалению, очень занят и никак не выкроит минутку, чтобы со мною познакомиться. Слава богу, ума хватило – у нее или у него, не знаю.
Домой Мирра меня не приглашала, в гостиницу ко мне не заходила; мы встречались в ее рабочем кабинете, где я в полной мере мог оценить, как она развернулась, какой властной стала, какой уверенной. Она восседала за огромным начальственным столом, а в углу кабинета за ундервудом примостилась «пишущая барышня»; когда я входил, Мирра повелительным кивком удаляла девицу, потом нажимала кнопку звонка на столешнице – и тут же являлся военный с подносом, разливал чай в изящные фарфоровые чашки и молча, бесшумно удалялся.
Я вглядывался в нее, пытаясь силою внутреннего зрения воскресить рыжую девчонку, что бродила со мною по улицам Берлина в дырявых башмаках и мешковатом пальто с чужого плеча. Та прежняя распустеха была мне милее; я вспоминал, как азартно она спорила, как заразительно хохотала – куда все это делось? В бюрократически-помпезном интерьере передо мною ныне предстало существо без пола и возраста, воплощавшее даже не власть, но один из слепых рычагов власти.    
С первой же нашей встречи Мирра взяла быка за рога: «Буду с тобой откровенна, Коста, ты не единственный, конечно, кого мы пригласили. Вы поедете группой, там будут еще два представителя европейских рабочих партий, может, и больше... Ваша задача – описать все увиденное с максимальной точностью, донести до западного читателя подлинную правду о советских лагерях. Так, чтобы всякая эмигрантская сволочь, всякие перебежчики и либеральные слюнтяи не смели больше и рта раскрыть. Чтобы они были уличены как лжецы. Раз и навсегда уличены и опозорены».
Казенный жаргон, каменно-устойчивые сочетания слов – как это все серо, скучно, как режет ухо образованному человеку; да и сколько раз я уже слышал пусть не то же самое, так нечто подобное – на скольких митингах и в двадцать пятом году, и в двадцать седьмом, и в двадцать восьмом; быть может, в косматую голову крестьянина и надо вколачивать одни и те же доводы многократно – но не в мою же.
«Гм... а ты уверена, что в этих лагерях, действительно, такие прекрасные порядки?»
«Там все будет нормально», – отчеканила Мирра.
«И что ни у кого из нашей группы не возникнет и мысли о  критике...»
«С каждым из вас отдельно будет проведена беседа, своего рода инструктаж».
«Он уже идет?» – усмехнулся я.
«Что?» – переспросила Мирра.
«Ну, вот этот наш с тобой разговор – это уже инструктаж?»
«Можешь считать, что так».
Она закурила и подвинула мне коробку английских папирос.
«Благодарю, но, с твоего позволения, я лучше трубку», – мне  захотелось пошутить (вспомнилась фраза: папироса – что случайная любовница: побаловался и бросил), но я вовремя осекся.     
«Когда-то, Коста, – продолжала моя начальственная дама, – ты написал несколько удачных статей для этой, как ее... Элефантос Логос...»
«Элефтерос Логос[1]», – поправил я, смеясь.
«Я сказала что-то смешное?» – вздернула бровь Мирра.
«У тебя получилось «Слоновье Слово», или вроде того».
Она даже не улыбнулась, у нее и чувства юмора никакого не осталось. Баба, что три с половиною года назад валялась у меня в ногах, попеременно то воя, то ругаясь и угрожая, – и та мне нравилась больше. Что с нею стряслось, отчего она стала таким истуканом?
«Потом ты написал книжку о Ленине, – продолжала она, –  совершенно безумную. Какие-то у тебя там самоеды, эскимосы, какой-то папуас говорит, что Ленин – великий бог, который убивает и поедает других богов. Даже не знаю, как это назвать... просто уму непостижимо!»
«А каким еще может представляться величие дикарю?»
«Да зачем тебе вообще понадобился этот проклятый дикарь?»
«А зачем Блоку понадобились скифы, ломающие коням крестцы, и гунны, жарящие мясо европейцев? Это образы, дорогая. Я хотел показать, что имя Ленина прогремело по всему миру, докатилось до самых отдаленных уголков. Кроме того, пожрать другого бога – означает забрать себе его силу. И, в определенном смысле...»
«Довольно! – её щёки побагровели. – Может, у тебя и были благие намерения, но вышло нечто неудобоваримое. А это всё потому, что ты пренебрег моими советами».
«Послушай, Мирра, – разозлился я, – не строй из себя литературного критика. И пойми, наконец, я не сторонник вашего пролетарского реализма, в творчестве я мистик».
«Вот! – вскинулась Мирра. – Вот об этом я и хотела тебя предупредить: чтобы никакой мистики, религии и прочих фокусов. Твои очерки, или статьи, или что ты там решишь написать, должны быть абсолютно реалистичны и понятны массовому сознанию».
Я молчал, жалея, что приехал, и внутренне закипая от раздражения: с какой стати эта чиновница позволяет себе говорить со мною так, будто я – ее подчиненный? Рассмешившая меня при встрече попытка взять реванш, нелепое предложение познакомить с супругом – это было, пожалуй, еще самое симпатичное в ней, последнее проявление бабьей сущности, скоро и того не останется.
«Думаешь, мне легко было уломать начальство и вызвать тебя? – продолжала Мирра. – Думаешь, твои бредни о Ленине остались у нас незамеченными? Мне пришлось преодолевать сопротивление, пришлось отчаянно бороться...»
«Зачем? – перебил я с недоумением. – В Европе хватает правоверных коммунистов, истинно пролетарских писателей, так зачем тебе понадобилось, чтоб именно я, со всеми моими бреднями...»
«Не считай нас за дураков, – поморщилась она. – Мы отлично понимаем, что все, исходящее от писателей-коммунистов, будет воспринято как исполнение заказа. Нет, нам нужны люди внепартийные. И, разумеется, нужна литература достойного уровня, чтобы европейские интеллектуалы не кривили губы...»
«И на том спасибо», – хмыкнул я.
«...но в то же время вполне понятная простому советскому читателю. Коста, я дам тебе несколько советов, ты их запиши. У тебя есть ручка? Или, хочешь, возьми вот эту».
«Не нужно, я запомню».
«Будет лучше, если ты всё же...»
«Я запомню», – сказал я с плохо скрытой злостью.
«Ну, что ж, – смирилась Мирра. – Тогда слушай».
Тут она достала из выдвижного ящика стола тоненькую тетрадку, во время всего последующего инструктажа она в эту тетрадку подглядывала.
Ты и сам знаешь, застрекотала она, сколько на Западе охотников порочить советский строй, с тупым упорством и злобой бешеных собак буржуазные клеветники отрицают все наши несомненные достижения, хватаются за любую мелочь, не гнушаясь даже издевками над бытовыми трудностями советских людей; да, наши люди много лет терпели ужасные лишения, но сегодня ничего этого больше нет, мы живем все лучше и лучше...
Я слушал ее вполуха; как эти новые бюрократы, думал я, эти пиявки, присосавшиеся к самой душе революции, как они умудряются всё испакостить и опошлить, угасить порыв, загнать élan vital народа в темный и душный барак. В особенности неприятны бюрократы в юбках, вроде той, что сидит сейчас напротив меня и вещает, поучает – до чего это всё нелепо и смехотворно. Вообще, я заметил, есть порода женщин, что, выйдя замуж и не беспокоясь больше насчет своей востребованности, начинают совершенно неправильно использовать энергию матки: вместо того, чтобы вынашивать детей, хватаются за мужские дела; к примеру, моя бывшая жена, пожив со мною некоторое время, открыла в себе литературный дар, а потом и вовсе принялась критиковать мои идеи, подпускать шпильки; она, видите ли, разгадала, отчего я «убиваю» всех своих героинь – оказывается, я просто не знаю, что с ними делать после однократного употребления. Ну, и прекрасно, голубушка, живи теперь одна, твори, печатайся. И как эти создания не понимают, что их творческие потуги, в отличие от потуг родовых, почти всегда бесплодны. С Миррой же всё обстояло еще хуже – она делала служебную карьеру (и тоже ведь, вслед за мужем, – ни черта они не могут самостоятельно: вот и сейчас подглядывает в тетрадку, небось, мужнину); лучше бы рожала, дура, скоро и этого не сможет, вон уж усы наметились. Самки такого типа, несомненно, страдают комплексом кастрации, прав был Фрейд. Не довольствуешься своей великолепной маткой, данной тебе природой? хочешь иметь член? – ну, так получишь усы.
«А человека так называемых демократических взглядов, – бубнила Мирра, – очень легко сбить с толку, и, начитавшись подобной писанины, он приходит к негативным суждениям о нашем образе жизни в целом».
«Какой писанины?»
«Ты меня не слушаешь!» – возмутилась она.
«Слушаю, слушаю. Просто... знаешь, что сказали однажды спартанцы афинским послам? Первую часть вашей речи мы уже забыли, а вторую не поняли, потому что забыли первую».
Перестань валять дурака, сказала она, у нас серьезный разговор, ты должен постоянно следить за собой, контролировать свои мысли, чтобы сиюминутные, мелкие и, быть может, неприятные впечатления не оказали влияния на общий тон и содержание твоей работы, это первое. Второе, сказала она (тезисы, тезисы из мужниной тетрадки!), прежде лагерных зарисовок ты должен описать, как живут честные советские люди, передать атмосферу всеобщего согласия и счастья, уверенности в завтрашнем дне, полного одобрения политики правительства, всеобщего доверия к властям; не мне тебя учить, говорила она, ты сам решишь, как это сделать – чтобы образы советских людей прямо-таки излучали счастье и сияли радостью, тут очень важно изобразить именно случайных собеседников, которые никак не могли быть подготовлены к разговору с тобой и были поэтому совершенно искренни, ты мог бы, к примеру, описать молодого парня, недавнего рабочего, которого ты случайно встретил и который рассказывает тебе: вот, мол, несколько лет назад он не умел еще ни читать, ни писать, а теперь беседует с тобой о... ну, там, о Шекспире, что ли...
«Но я его не встречал», – заметил я.
«Не встречал – так встретишь, – разозлилась Мирра. – Я тебя познакомлю. И не перебивай меня больше. Ну, вот, мысль потеряла...»
Она снова заглянула в тетрадочку. Третье, у западного читателя не должно быть никаких сомнений, что акты вредительства были и есть, что они происходят постоянно, потому что бывшие царские офицеры, инженеры, кулаки окопались на всех участках народного хозяйства, проникли повсюду, Шахтинское дело, процесс Промпартии, вредители... бу-бу-бу... вредители... – Я подумал: когда-то для меня само слово «революция» пахло грозой, озоном, серой, отчего же унылые тексты, что зачитывает Мирра, воняют казематом и портянками? – А она бубнила: власти были очень гуманны к этим подлым хамелеонам, народ требовал для них смерти, мы часто заменяем устранение врага перевоспитанием, абсолютно новая практика, немыслимая в странах капитала... – И кабинетной пылью несёт, застоявшейся махрой; тоска моя всё умножалась; мне вдруг представилось, что сижу я в грязной душной комнатенке, кругом какой-то мусор, тазы, ржавые вёдра, и Мирра елозит на карачках, отклячив зад, трёт пол, выжимает вонючие тряпки, мутная вода течет по рукам... – Четвертое, сказала Мирра, сидящая за столом: ты должен отметить, что после всех ужасов капитализма и несовершенств Запада, где никто не может быть уверенным в завтрашнем дне, тебе было исключительно приятно увидеть нашу жизнь, полную веры в будущее.
Она остановилась.
«Что-нибудь еще? Ничего не забыла?» – спросил я с усмешкой.
«Если и забыла, это не последняя наша встреча. Да, кстати, вот, возьми, – она протянула мне какую-то брошюрку, – это моя работа, прочти обязательно, тебе будет полезно – в ней как раз о воспитательной роли исправительно-трудовых лагерей».
Книжица называлась «Переплавка сознания», я полистал ее.
«Я тоже, знаешь ли, немного пишу», – небрежно бросила Мирра.
«О!» – сказал я.
«Ну, с делами на сегодня покончено, – она захлопнула тетрадь-шпаргалку и убрала в стол. – Можем теперь просто поболтать».
Но я даже не представлял, о чем бы мы могли «поболтать». И тут – не знаю, что на меня нашло; возможно, мне хотелось отплатить за нелепые и беспардонные поучения, – только я спросил:
«Как поживают твои друзья? Ну, те, троцкисты, которые всё затягивали, помнишь, «вы жертвою пали»?»
Её лицо окаменело. 
«У меня нет друзей-троцкистов, ты что-то путаешь», – быстро сказала она, а на щеке, под кожей, дрогнул лицевой мускул.
«Позволь, но как же... Я же помню. Сашка и тот, с бородкой...»
«У меня никогда не было ни единого друга-троцкиста! – выкрикнула Мирра: казалось, она близка к истерике. – Ты слышишь? Никогда! И перестань курить свою чертову трубку, я от нее задыхаюсь».



[1] Свободное Слово (греч.)

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner