?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Нижеследующая заметка представляет собой перевод главы из обширной работы Питера Бьена, англоязычного переводчика и биографа Никоса Казандзакиса, под названием Kazantzakis: Politics of the Spirit.
Несмотря на то, что на первый взгляд это исследование может показаться чересчур академичным, оно выгодно отличается от большинства биографических работ, посвященных хоть Казандзакису, хоть любому другому писателю, а именно: отсутствием безудержного славословия и апологетики в адрес объекта исследования. В самом деле, штатные биографы любого мало-мальски заметного литератора норовят любую написанную им фразу выдать за безусловный шедевр, а его сомнительные поступки и заявления – за плод высоких раздумий о прекрасном и вечном. Ничего подобного Питер Бьен не допускает, весьма рассудительно и критично подходя к описанию щекотливой по сегодняшним меркам темы. В начале этой главы он даёт общий обзор биографических вех и работ писателя в указанный период, после чего переходит к чрезвычайно интересному и беспристрастному анализу, не побоюсь этого слова, навязчивого интереса Казандзакиса к различным идеологиям, сегодня именуемым тоталитарными.
По моему убеждению, эта глава может быть интересна не только поклонникам творчества греческого классика, но и более широкому кругу любителей литературы, ибо прекрасно иллюстрирует ту одержимость тоталитарными идеями, что была присуща практически каждому крупному литератору того времени.

«Интерес Казандзакиса к фашизму и нацизму в 1930-х годах».
Питер Бьен


Перевод с английского – kapetan_zorbas

В первом томе настоящего исследования я рассматривал «Одиссею» как «мифофикацию» впечатлений Казандзакиса в период до 1929-го года – перенесения в сферу воображаемого его тщетных попыток действия в сфере реальности. Я также дал формулировку «свободы», новой «политической» позиции Казандзакиса, которая сменила и национализм, и левачество, не говоря уже о буддизме. Когда мы приступим к обсуждению «Отчета перед Эль-Греко» в конце этого второго тома, то увидим, как Казандзакис снова утверждает эту «свободу» целью своего духовного пути, но называет её теперь «Одиссеей».

Написание «Одиссеи» заняло немало времени. Если не считать первоначального наброска, работа над ней шла отдельными всплесками энергии, растянувшимися на девять лет. Однако фактическое время, ушедшее на шесть переработок, составило лишь около двадцати четырех месяцев, что объясняет, почему Казандзакис сумел сделать столько всего другого в период с 1929-го по 1938-й годы. Следует также представлять себе, что эта поэма обрела свою окончательную форму к третьему наброску (1932), и что при последующих переработках Казандзакис лишь улучшал отдельные фрагменты, добавляя метафоры или концепции, почерпнутые из его недавнего опыта. Эти впечатления, хоть и включены до некоторой степени в поэму, не определяют её сущность или предмет. …[они] частично определили творческий путь Казандзакиса в критические годы, охватывающие итальянское и немецкое вторжение в Грецию, оккупацию странами Оси, сопротивление ей, гражданскую войну, попытку Казандзакиса вернуться в политику и – в литературном плане - написание «Грека Зорбы», трилогии «Прометей», пьес «Каподистрия» и «Константин Палеолог».

Деятельности Казандзакиса за восемь лет, в период с 1932-го по 1940-й год, помимо «Одиссеи», как обычно хватило бы на то, чтобы составить целую жизнь менее энергичного человека. Внешне они включали в себя две поездки в Испанию (1932-1933 и 1936), путешествие в Японию и Китай (1935) и поездку в Англию (1939). Но Казандзакис на протяжении всех этих лет также непрерывно писал. Постоянно нуждаясь в деньгах и сознавая, что «Одиссея» никогда не достигнет больших продаж, он опубликовал историю русской литературы в двух томах, серию книг для детей, половину французско-греческого словаря, пять киносценариев, переводы избранной современной испанской лирической поэзии, путевые заметки об Испании, Японии, Китае, Пелопоннесе и Англии, позднее собранные в четыре тома «Taksidévondas», переводы всей «Божественной комедии», «Questa sera si recita a sogeto» Пиранделло и первой части «Фауста» Гёте. Кроме того, он переработал статьи о путешествиях на Восток, чтобы написать на французском языке роман «Le Jardin des rochers» (1936-й год). Также в этот период он написал большую часть своих терцин о великих личностях, которые повлияли на него. И, наконец, он подготовил набросок – опять-таки на французском - романа, который в конечном итоге превратился в «Капитана Михалиса», завершил три свои претенциозные пьесы на греческом: «Отелло возвращается», «Мелисса», и «Юлиан Отступник (соответственно в 1936-м, 1937-м и 1939-м).

Из этого объемного наследия непосредственно к политическим впечатлениям или размышлениям Казандзакиса в 1930-х относится не всё, однако довольно многое. Поэтому необходимо рассмотреть некоторые работы, если мы хотим понять, как развивалась его позиция в ключевые годы, следующие за «Одиссеей» - годы, которые воскресили в нём национализм, однако в мягкой форме, весьма отличной от его шовинизма 1910-х в духе Драгумиса. Эта новая точка зрения пронизывает многие (хотя и не все) его романы и пьесы, написанные с 1940-го года и далее.

Мы уже видим, что ярлык «свобода», который Казандзакис навесил на предполагаемый последний период, вероятно, продолжавшийся с 1933-го года вплоть до его смерти, нуждается в некотором уточнении. Последние два с половиной десятилетия жизни Казандзакиса едва ли можно назвать статичными; они включили в себя очевидный рост и перемену. Ярлык «свобода» является подходящим для этого периода, так как Казандзакис всегда сохранял верность творческому воображению, никогда не теряя веры в некую будущую политическую эффективность kravyi (крик или клич), рупором которого он выступал. (Эта будущность заставляет меня называть его политические взгляды эсхатологическими.) Но в рамках этой основной позиции имелось немало перемен в частностях - или, точнее, возрождения взглядов, ранее преодоленных.

…Насколько Казандзакис позволял себе снова окунуться в активную жизнь, настолько он изменял своему длительному влечению к той или иной крайности политического спектра, а его вечная ненависть к буржуазии была центром той опоры, что позволяла ему колебаться в любом направлении. В 1930-х он отказался выступить против фашизма; в 1940-х он ненадолго вернулся к парламентскому социализму, который поначалу отвергал в свои парижские годы, а затем в свои годы воинствующего коммунизма; в 1950-х годах он возложил надежды на председателя Мао. Но все это, я повторяю, было лишь постольку, поскольку он позволял себе окунуться в активную жизнь, ибо эти мирские пристрастия всегда преодолевались в нём духовной верностью той «свободе», определение которой я пытался дать в первом томе: «состояние, при котором творческая душа выражает себя в искусстве», с преданностью всему, что есть субъективное, воображаемое и эсхатологическое в качестве предпосылок. Мы всегда должны помнить, что Казандзакис был коммунистом/фашистом/маоистом/социалистом/националистом, чьё царство не от мира сего.
Однако ему всегда было что сказать об этом мире, в том числе о фашизме и нацизме, доминировавших в 1930-х годах. Поэтому важно представить все имеющиеся у нас факты относительно интереса Казандзакиса к этим «-измам», дабы мы могли сделать верные выводы, избегая поверхностного очернительства или навешивания ярлыков.

Интерес Казандзакиса к правым, который восходит к его ранней поездке в Париж (1908-1909), снова обнаружился в 1924-м году, когда он пришёл к выводу, что «Муссолини, возможно, гораздо более великая личность, чем мы до сих пор думали». Интересно, что Казандзакиса восхищали в Муссолини те же черты, какими он восхищался в берлинских коммунистах в начале 1920-х годов и, приблизительно десятилетием ранее, в ультра-националисте Ионе Драгумисе (1878-1920), чье обширное влияние описывается в 1-м томе данного исследования, а именно: всеохватывающая идеология, подчинение индивида «таинственному» целому, юношеская энергия, дарвинистская твердолобость, примат воли над разумом, культ обрядности и ненависть к буржуазной морали. Не будем забывать, что пристрастия Казандзакиса в определённые моменты его жизни виделись ему способами применить положения, более широкие, чем идеология какой-либо конкретной партии; в самом деле, зачастую они были достаточно широкими, чтобы охватить противоположные идеологии. Поэтому ему не составило труда заключить в 1927-м году, что коммунизм и фашизм являются «верными союзниками». Если он и был твёрдым приверженцем чего-либо, так это бергсонианского витализма, а не какой-либо политической партии или идеологии. Превыше всего ценя страсть и энергию, он был склонен отождествлять коммунизм с фашизмом, потому что оба эти учения, по его мнению, обнаруживали достоинства витализма.

При рассмотрении его интереса к Муссолини и последующего нежелания выступать против Франко или Гитлера, мы должны учитывать его врожденное недоверие грека к великим державам, в частности к Великобритании и Франции, которые (как он умозаключил наряду со многими другими греками) манипулировали маленькой Грецией в собственных интересах ещё со времен греческой войны за независимость. Всю глубину этого предубеждения можно увидеть в реакции Казандзакиса на парижскую жизнь, когда он отправился туда в 1908 году и писал домой, главным образом, об упадочных французских скульпторах, художниках и музыкантах (по сравнению с бодрыми немцами), а также о распутных французских нравах. Казандзакис также перенял все клише об англо-саксонской сдержанности и фригидности, изо всех сил описывая, например, туристок-англичанок на речном трамвае самым причудливым образом – «с верблюжьими ногами и подобной доске грудью». Начав в таком ключе, возможно из игривых соображений, он продолжал тянуть всю ту же песню и по мере развития своего творческого пути. В Вене, наблюдая за послевоенными невзгодами, он написал своей первой жене, Галатее, что тому виной Франция; а затем, когда он приехал в Берлин и увидел еще большие невзгоды, он снова упомянул о Франции как о преступнице. Все это служит фоном к еще более сильному – и явно не шутливому – замечанию, что он сделал сначала в письме к Галатее в 1924-м году, в разгар своего большевистского запала, а затем в своей статье от 1926-го года «Новые Помпеи». Гуляя по развалинам Помпеи и размышляя о её участи, он слышит шепот: «Дай Бог, чтобы я мог прогуляться таким же образом по Парижу и Лондону, беседуя с товарищами по-русски». Неудивительно, что Казандзакис в 1930-х предпочитал «полные жизни» диктатуры степенным механизмам парламентской демократии.

Именно с учётом его недоверия к Великобритании и Франции, его симпатии к Германии после Первой мировой войны, его преобладающего интереса к немецкой культуре и его виталистической, анти-рационалистической направленности мы должны рассматривать его реакцию на Гитлера. Точнее говоря, эта реакция была определена его отношением к войне. Как обычно, он попытался примирить две противоположные тенденции: свою естественную человечность - с одной стороны, и свою интеллектуальную убежденность, что борьба есть добро – с другой. Рассматривая конкретную ситуацию в Германии, мы, таким образом, обнаружим, что Казандзакис колебался между отвращением и влечением – или же, как он любил это формулировать, между велением сердца и разума.

Его противоречивое отношение к Гитлеру являет собой прекрасный пример такой нерешительности. Мы видим, что еще в июле 1931-го он приходит в ужас при мысли о таком лидере Германии. В письме Панделису Превелакису из своего пристанища в Готтесгабе, Чехословакия, он замечает:

Вчера Элени прислала мне французские газеты. Я вдруг увидел, что Германия находится на краю бездны. Моё сердце сжалось; в получасе пути от меня люди находились в опасности все те дни, что я писал стихи. Я завтра же должен забросить свои сочинения и отправиться в Германию.

Два года спустя, когда он просил Элени Самиу покинуть Париж и приехать к нему на Эгину, он не питал никаких иллюзий относительно того, чем Гитлер в конечном итоге обернётся для Европы: «С Гитлером мир снова перевёрнут вверх дном, и я боюсь, что в любую минуту может разразиться беда, а ты будешь далеко, в самом центре огня». В 1935-м году он проявил интерес к одному антифашистскому конгрессу, хотя и отказался от приглашения его посетить. В 1938-м году он явно смотрит на гитлеризм как на проклятие:

Ты видела, что происходит в Германии?... Мы вступили в средневековье… Все симптомы. Что нам следует делать? Мечтать, строить планы, работать для грядущей цивилизации.

Тем не менее, этой реакции сердца противостояла реакции разума, подсказывающего ему рассматривать ситуацию в Германии со сдержанным восхищением или же, по крайней мере, смотреть сверху вниз с олимпийским спокойствием на человеческую недальновидность. В 1933-м году он оправдывал свое бездействие в письме к Рено де Жувенелю, чей журнал «Le Cahier Bleu» был решительно анти-нацистским: «Будь я человеком действия, я бы безусловно был на вашей стороне. Но мной периодически овладевает улыбка моего господина Будды». В 1936 году он опубликовал свою известную статью «Страх и голод» в качестве оправдания за отказ присоединиться к другим греческим интеллектуалам для подписания протеста против итальянского вторжения в Абиссинию. Я подробно процитирую эту статью, поскольку она предлагает столь лаконичное, четкое изложение взгляда Казандзакиса на войну, его определение активности, его недоверие к Франции и Великобритании, и даже его олимпийский эклектизм:

У человека два фундаментальных инстинкта:
а) как можно больше расширить вокруг себя свою власть; хватать, завоевывать, отнимать, пожирать;
б) сохранять... в максимальной степени то, что он завоевал.
Первый инстинкт является первобытной потребностью живого, развивающегося организма: Голод. Второй инстинкт в качестве своего прямого следствия имеет первобытный Страх.
Молодой организм - здоровый, живой, всё еще вовлеченный в наступление - голоден. Нужда подстегивает его укреплять свою власть, смело противостоять опасности, наносить удары по сторонам и находить пищу, чтобы суметь удовлетворить свой голод.
Зрелый организм, который поел и насытился, имеет лишь одну дополнительную цель: помешать другим отобрать у него то, что ему принадлежит, не допускать изменения установленного порядка, сохранять всё как есть – мирно.
Первый проповедует войну, ибо только война может спасти его от опасности умереть голодной смертью. Естественно, что он провозглашает святость войны, что власть и справедливость есть одно и то же, и что цель оправдывает средства. Второй проповедует мир и формулирует различные возвышенные мировоззрения, полные филантропии и любви к справедливости, чтобы замаскировать свой страх. Он знает, что только мир служит его интересам и стоит на страже его обильных завоеваний.
Из великих держав современности Германия, Япония и Италия задыхаются сегодня в пределах своих границ; им некуда расширяться; они голодны. Франция и Англия же раздулись; они поделили мир между собой и со страхом смотрят на те народы, которым не хватает земли или пищи.
Как может беспристрастный ум, тот, что отказывается быть затуманенным любовью или ненавистью, сравнивать действия этих двух групп?
Несколько месяцев назад наши «интеллектуалы» носились с яростным, отвлекающим протестом против Италии, которая прыгнула вперед, чтобы пожрать Абиссинию. Кто-то спросил меня, подпишу ли я его.
«Конечно, я сочувствую Абиссинии, которая защищает свою свободу, - ответил я ему, - но в то же самое время я признаю за Италией право на жизнь: чтобы она перестала задыхаться в тех узких границах, которые не дают ей достаточно места. Все народы, которые создали великие цивилизации, следовали одним и тем же прожорливым, бесчеловечным, темным инстинктам: в своем первоначальном телесном развитии они творили несправедливости, они захватывали, они пожирали. А как только их телесное развитие стабилизировалось, и голод затихал, они начинали творить. Италия сегодня ведет себя точно так же, следуя тем же самым бесчеловечным законам. Дух является самым кровожадным хищником».
Я бы подписал этот протест, будь он направлен против Англии и Франции, которые владеют целым миром и отказываются дать землю бедным народам, дабы те могли жить. Две эти страны есть бесчеловечные раздувшиеся капиталисты наций, и они не позволяют другим народам, пролетариям, поднимать руки в восстании. И хотя оба эти инстинкта - голод и страх - являются древнейшими и глубоко человеческими, из этих двух я всё же отдаю предпочтение голоду, ибо только он взбалтывает застойные воды и подгоняет мир вперед.
- Вы не боитесь, что вас назовут фашистом?
- С чего бы мне бояться? Разве меня не называли коммунистом? Мне никогда не стать ни тем, ни другим, потому что я свободный человек. Я свободен, ибо не являюсь человеком действия, которому, для того чтобы действовать, необходимы догмы, достоверности и практические мысли.
Сегодня тот, кто хочет сохранить свою свободу, платит очень высокую цену. Но ему выпадает великая радость: он знает, что он остаётся трезвым среди своих опьяненных современников.
Фашизм и гитлеризм являются глубокими, чрезвычайно значительными явлениями, заслуживающими величайшего благоговения и страха, ибо они исходят из глубинных духовных и одновременно экономических потребностей наций, их породивших. Муссолини и Гитлер - это два великих, выдающихся человека-практика, которые играют свою роль по-своему, как по-своему ее играли Ленин и Ганди, чтобы помочь разрешить ту страшную всемирную драму, что мы сейчас переживаем…
Гитлер является инструментом той силы, что превыше него. …Тем, что в нем есть хорошего, он обязан пассивным силам внутри себя, женственным элементам, которые чудовищным образом подстрекаются его находящейся под угрозой исчезновения расой.
…На протяжении уже многих лет моя судьба связана с левыми. Но я стремлюсь сохранить свой взор незамутненным и с почтением наблюдать за оппонентами - и не только с почтением, но и со странной, недозволенной любовью. Сначала я не понимал почему, но теперь понимаю. Потому что теперь я догадываюсь …мы являемся тайными союзниками, сражающимися ради одной и той же цели. Какой цели?
Чтобы человеческая душа могла хоть немного придти в движение, чтобы она могла оставаться как можно бдительнее, слегка дрожать от Страха, или же, ненасытная, ринуться вперед, раздавая удары по сторонам, подгоняемая Голодом…


Этот текст особенно ярко иллюстрирует то отношения к войне, которое выработалось у Казандзакиса в начале его писательского пути. И оно не должно удивлять, учитывая то, что я уже отметил выше, а также принимая во внимание его национальное происхождение. В Греции, и особенно на Крите в годы его юности, наиболее уважаемой фигурой был воин; даже священники водили людей в бой, продолжая традицию священной войны, с которой Казандзакис познакомился, когда читал жития святых еще будучи ребёнком. Помимо влияния национальности, мировоззрение Казандзакиса было затем подкреплено его духовными учителями - Ницше, Сорелем, Шпенглером, даже Бергсоном – каждый из которых проповедовал борьбу как творческое начало, а мир как упадническое. В дальнейшем его точка зрения подкреплялась также призывами Иона Драгумиса в романе «Самофракия» (1909), что так волновали Казандзакиса в годы его молодости. Вот примеры:

Нацию спасет не образование, но война, ибо таким образом она очнется от того наркоза, каким ее каждый день пичкают литераторы… Война формирует человека; и нации являются причиной ведения войн. Только ведя войну раб становится свободным.

За всё время существования греческой расы, она никогда не теряла свою воинскую традицию. Добродетель (Арети, от слова «Арес», [бог войны]) представлялась древним как храбрость. И пока нация не потеряла эту традицию, она всегда будет существовать. Как только она её потеряет, она погибнет.

Война… избавит нас и от врагов, и от упадка. Мир делает нас дряблыми.


Кроме того, следует отметить использование Казандзакисом «Самофракии» Драгумиса в связи с его собственным политическим манифестом от 1910-го года под названием «К нашей молодежи». Здесь мы находим рассуждения, аналогичные тем, что он приводил спустя двадцать шесть лет для оправдания экспансионизма Муссолини и Гитлера:

Чем более фанатично проявляется патриотизм, тем полнее и быстрее служит он человечеству. Ибо если он уничтожает соседний народ, не является ли это уничтожение под углом будущей перспективы благодеянием для человечества? Всем тем, кто стар и устал, надлежит исчезнуть – всем тем, кто уже выполнил своё предназначение и отдал идеям и действию всё, что только мог. Таким путем они освобождают место другим народам, молодым и энергичным... народам, которые в свою очередь тоже исчезнут, как только выполнят своё предназначение. Они тогда тоже станут усталыми, будут проповедовать космополитические идеи, считать патриотизм пережитком варварских времен, и умрут. Вот как это всегда бывает: космополитизм и патриотизм есть результат, а не причина, соответственно, увядания или жизнеспособности нации... Как только космополитические идеи, филантропия, терпимость и христианство начинают преобладать, этот момент является безошибочным симптомом усталости и смерти.

Тот же тип мышления появляется в романе под названием «Kapetan Elia», который Казандзакис писал на французском языке в 1929 году, но в итоге порвал. Здесь мужественный отец, полный страсти к родине и женщинам, противопоставляется декаденту-сыну, «поклоннику Ромена Роллана, эсперантисту, пацифисту, мечтающему стать писателем». Тот же контраст развивается в «Мелиссе» (1937) и в стихотворении «Дед-Отец-Внук» (также 1937), не говоря уже о «Капитане Михалисе», который по сути является окончательным вариантом «Капитана Элии».


Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

April 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner