kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Categories:

Никос Казандзакис, "Капитан Михалис", глава 1, часть 2/3 (перевод: kapetan_zorbas)

(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Тяжело дыша, но лёгкой походкой мимо прошел огромный мужчина с черной курчавой бородой, кисточки с его головной повязки ниспадали ему на брови. Он жался к стене, а рука его покоилась на широком поясе, крепко сжимая чёрную рукоять ножа.
Пройдя мимо двери, через которую за ним наблюдали, он на мгновение обернулся, как будто почувствовав на себе тройной взгляд, и белки его глаз вспыхнули в сумерках. Три сестры вздрогнули и затаили дыхание, но гигант медленно прошел мимо и остановился напротив зелёной двери. Он быстро огляделся по сторонам: вокруг не было ни души. Тогда он одним скачком пересек узкую улочку, толкнул дверь Нури-бея и вошел внутрь.
Вся троица вскрикнула.
- Господи помилуй, - сказала Аглая и перекрестилась. – Вы видели, как он вошел? Как грабитель.
- Что капитану Вепрю нужно от бея? Здесь что-то неладно. Готова поспорить, бей хочет продать ему коня.
- Или Эмине. – И все трое снова захихикали. 
Капитан Михалис, перешагнувший через порог с правой ноги, огляделся по сторонам и увидел арапа, который ждал его за дверью. Древний, превратившийся в скелет раб, которого Нури-бей унаследовал от своего отца, каждый день до полуночи сидел за парадной дверью смирно как пес; завидев гостя, он попытался было встать, хрустя костями и стеная от боли, но капитан Михалис кончиком пальца коснулся его плеча, и старик плюхнулся обратно, чтобы дать ему пройти. Он медленно шёл вперед мимо огромных горшков с розами. Где-то, должно быть, цвело лимонное дерево, ибо в воздухе разлился запах лимонных цветков, а недавно политая земля пахла навозом и душистой геранью. В глубине сада, где в полумраке мерцал старый дом, в клетке все еще кудахтала куропатка. Сверху сквозь освещенные деревянные решетки доносился женский смех. 

(так называемый "конак")

Капитан Михалис, склонив голову, с тошнотой вдыхал турецкий воздух. «Что я здесь забыл? - подумал он. - Турецкую вонь?»

Он замер и посмотрел по сторонам. Еще не поздно было уйти: его никто не видел, кроме арапа. Харитос уже оседлал его кобылу; он бы прокатился верхом, промчался бы по главной площади, чтобы успокоиться. Но он устыдился.
- Еще скажут, что я испугался, - пробормотал он. - Вперед, капитан Михалис!
Быстрым крупным шагом он двинулся дальше. Центральная дверь была открыта, в проёме висела большая горящая лампа под зеленым и красным стеклом; под ней, в красно-зеленом свете, стоял Нури-бей: он услышал, как отворилась наружная дверь, узнал шаги и вышел встретить своего гостя.
Это был осанистый, довольно полный человек с размашистыми жестами; круглое лицо, густые и чёрные как смоль усы, черные миндалевидные глаза – свет лампы придавал им стальной отблеск. Бей обладал спокойной восточной красотой: он был похож на луноликого льва, которого турецкие женщины прошлого вышивали на дорогих персидских коврах. На нем были длинные чулки из голубого сукна, но пояс был кроваво-красного цвета, а тюрбан, закрывавший кудри, - белоснежным. Подмышки его были надушены мускусом, и он пах как дикий зверь в разгар весны.
Он сделал шаг вперёд и протянул свою толстую руку с короткими пальцами.
- Не сердись на меня, капитан Михалис, - сказал он, - за то, что я позвал тебя в свой дом. Это было необходимо, ты сам увидишь.
Капитан Михалис зарычал и, не говоря ни слова, проследовал за беем в мужские покои. На мгновение он задержался на пороге, будто заподозрив недоброе. Украдкой он бросил взгляд внутрь – никого. Перед диваном горела большая лампа, в бронзовой жаровне пылали угли, в жарком воздухе пахло горелой лимонной коркой. На круглом столе в углу стояла фарфоровая бутыль с длинным горлом, полная ракии, два стакана и закуски.
Они сели бок о бок на небольшой диванчик, капитан Михалис оказался рядом с закрытым окном, выходящим на сад. Нури-бей вытащил из-за пояса чёрную железную табакерку с перламутровым полумесяцем посредине. Он открыл её и протянул своему другу.
Капитан Михалис скрутил папиросу, Нури-бей сделал то же самое; они закурили и какое-то время сохраняли молчание. Бей терялся в своих мыслях, не зная, как изложить суть дела таким образом, чтобы гость не понял его неправильно и не вышел из себя. Он знал, что этот человек и мухе не даст сесть на свою саблю. А то, что он должен сказать ему этим вечером... ох и нелегкий предстоит разговор.
- Не выпить ли нам, капитан Михалис? – начал он наконец. - Это лимонная ракия. Я заказал ее для тебя.
- Что ты хочешь сказать мне, Нури-бей? – спросил капитан Михалис, накрыв рукой оба стакана: ему не хотелось пить.
Бей кашлянул и раздавил свою папиросу в золе жаровни; его лицо, склоненное над горящими углями, вспыхнуло медно-красным цветом.
- Я очень надеюсь, - сказал он, - что ты не истолкуешь мои слова превратно, капитан Михалис.
Он сделал паузу, чтобы этот мрачный грек сказал хоть что-нибудь, приободрил бы его, но тот продолжал молчать. Бей встал, подошёл к двери, расстегнул ворот рубашки, вернулся и опять сел; туфли вдруг стали ему тесны, он незаметно их снял и прижался босыми ступнями к земле – это его освежило.
Он повернулся к своему немому собеседнику; наконец, решившись, он поднял руку, чтобы подкрутить усы, но снова отдернул её. Осторожно! Вспыльчивый капитан может и этот жест истолковать превратно.
- Твой брат Манусакас, - сказал он со вздохом, – твой брат Манусакас, капитан Михалис, насмехается над Турцией. Позавчера, двадцать пятого марта[1], он снова напился, взвалил себе на спину осла и отнёс его в мечеть помолиться. Я приехал из деревни и застал весь мой народ вне себя. Твои люди тоже вооружились, назревает большая беда. Я говорю тебе это, капитан Михалис, дабы ты потом не досадовал. Мой долг был рассказать тебе, а твой – выслушать. Поступай так, как велит тебе Бог.
- Налей нам выпить, - сказал капитан Михалис.
Бей наполнил стаканы, в воздухе запахло лимонами.
- Твое здоровье, Нури-бей.
- И твоё, - тихо ответил Нури-бей, глядя ему в глаза.
Они чокнулись. Капитан Михалис встал и приподнял на голове свою повязку, дабы её кисточки не закрывали лицо.
- Это ты хотел мне сказать, Нури-бей? – спросил он. – За этим ты позвал меня?
- Если ты веришь в Бога, - сказал бей, слегка попридержав его за пояс, - не уходи. Это искра, но она может вызвать пожар, в котором сгорит наша деревня. Прикажи своему брату не позорить нашу власть. Мы все одна деревня, одна земля. Сядь, и давай это уладим.
- Мой брат старше меня, ему шестьдесят лет, - сказал капитан Михалис. – У него есть дети, внуки и голова на плечах. У него сила семерых, и он поступает так, как ему вздумается. Не мне ему указывать.
- Ты капитан деревни. Люди прислушиваются к твоим словам.
- Слова дорого стоят, Нури-бей. Они неохотно сходят у меня с языка. 
Бей закусил губу, но сердце его ожесточилось. Он посмотрел на капитана Михалиса, который уже встал и уставился на дверь, готовясь уйти. «Этот гяур происходит из дикого племени, - подумал бей, - и у моего рода есть к нему старые счёты. Не его ли брат, Костарос, гори он в аду, зарезал моего отца на каком-то камне? Я тогда был еще ребенком, и я терпеливо ждал, когда созрею, чтобы кровью отплатить за кровь. Но не вышло, проклятый взорвал себя в Аркади, а сын его был совсем ещё щенком, убить которого было бы бесчестьем. Я ждал, когда он вырастет. Но только у него начали расти усы, как он тоже ускользнул от меня. Говорят, он уехал к франкам, чтобы учиться… Когда он вернется? Кровь моего отца вопиёт!»
Он поднялся и встал перед дверью. Внутри него бушевал гнев, он не знал, с чего начать. Колючки спутанной бороды капитана Михалиса сверкали в мягком свете лампы. Говорят, он поклялся, что не побреется до тех пор, пока Крит не будет свободным. В глазах Нури-бея сверкнула насмешка: пусть этот гяур ждет, пока не надоест, пусть его борода отрастет ему до колен, до земли, пусть даже пустит в землю корни, но Крит не увидит свободы! Ибо двадцать пять лет мы проливали свою кровь перед венецианскими стенами Мегало Кастро, прежде чем завладеть городом, и мы его не отпустим, он нас не отпустит, он стал частью нашей плоти.
Нури-бей застонал. Он вспомнил своего отца, вспомнил всех тех мусульман, что встретили свою смерть в окопах под Мегало Кастро; его и капитана Михалиса разделяла река крови.
- Дай своим мехам отдых, Нури-бей! – сказал капитан Михалис, подняв руку, чтобы отстранить его и добраться до двери. – Сопеть и пыхтеть бесполезно. То, о чём ты просишь, невозможно.
Нури-бей был сильным человеком, он сдержал гнев.
- Не уходи так, капитан Михалис, - сказал он, смягчив голос, - не уходи в бешенстве, как будто мы поссорились. Раз тебе это показалось трудным, я беру свои слова назад, я ничего не говорил, ты ничего не слышал. Разве мы не друзья? Я позвал тебя, чтобы мы выпили, закусили. Эта куропатка из нашей деревни, я только что её привез и подумал, что мы могли бы вместе её съесть и вспомнить старые времена, капитан Михалис. Когда мы были детьми. Когда мы вместе играли, в старые добрые дни, в нашей деревне.
Отрезав кусок куропатки, он протянул его капитану Михалису.
- Я не ем, у нас пост, - ответил тот.
Нури-бей с досадой всплеснул руками.
- Если бы я знал, - сказал он, - то клянусь Магометом, я бы привез тебе чёрной икры.
Он наполнил стаканы.
- За твоё здоровье, капитан Михалис, - сказал он, поднимая стакан, - Я рад, что ты снизошел до того, чтобы прийти ко мне в дом и выпить со мной ракии. Да прольётся же моя кровь - вот так, капитан Михалис – если я желаю тебе зла.
С этими словами он пролил пару капель лимонной ракии на землю.
Капитан Михалис сдался и снова сел на диван рядом с окном.
- Я тоже не желаю тебе зла, Нури-бей, но взвешивать слова для нас вопрос чести, - сказал он и опустошил свой стакан.
Они снова умолкли. Бею стало жарко, он встал и открыл окно.
В дом хлынул аромат роз и лимонных деревьев; от небольшого фонтана в саду исходило прохладное и радостное журчание. Из женских покоев опять послышался смех.
Двое мужчин сохраняли молчание. Нури-бей силился найти способ возобновить беседу, а капитан Михалис слушал воду и смех, вдыхал благоухание сада, и сердце его снова начало вскипать. «И это Крит? Смех, благоухание, ракия с турком?» - подумал он и вдруг резко встал и закрыл окно.
- Не сердись, капитан Михалис. Я открыл его, не спросив тебя, - сказал обеспокоенный бей и снова наполнил стаканы.
Капитан Михалис сел обратно и посмотрел на турка. Они родились в одной деревне. Один – бей, которому принадлежали все богатые земли, а другой – райя[2]. У его отца, капитана Сефакаса, в то время не было права ездить верхом на лошади, он ездил на ослике, и, завидев врага христиан, Хани-али, отца этого самого Нури, старый Сефакас обязан был спешиться, чтобы пропустить господина. Но как-то раз капитан Сефакас был в дурном настроении и не спешился. Хани-али взмахнул хлыстом, и голова упрямца окрасилась кровью. Старик ничего не сказал, он сдержал свое сердце и ждал.  «Христос не албанец, - думал он, - а православный. Придет день, и он мне воздаст!» Прошло меньше года, когда в 1866-м вспыхнуло восстание, и старший сын Сефакаса Костарос подловил как-то ночью кровожадного Хани-али под Мегало Кастро и зарезал его как ягненка. Но сейчас только посмотрите на его сына: приехал и воцарился в Мегало Кастро, в этом огромном господском доме, со всеми этими садами, фонтанами и деревянными решетками, он ест, пьет, обнимает женщин и каждый погожий день разъезжает на своем коне по греческому кварталу и у Трех Сводов, высекая искры из мостовой.

(Т.н. Три Свода располагались на окраине ныне главной площади Ираклиона, площади Свободы, представляя собой часть венецианского акведука. В конце XIX-го века эти сводчатые арки были разрушены турками в связи с постройкой более современного водопровода. На фото справа: так эти места выглядят сегодня)

Он вытащил свою табакерку и свернул папиросу. Ноздри его наполнились дымом. Ненавидел он этого турка или любил? Внушал ли тот ему отвращение? Он часто задавал себе этот вопрос и не мог прийти к окончательному выводу. И когда эти двое случайно сталкивались на узких улочках Мегало Кастро или на полях за городом, капитан Михалис смотрел на пухлое жизнерадостное лицо Нури-бея, и сердце его оживало, и он не знал, что делать – то ли убить его, то ли обнять как старого друга.
В детстве они вместе играли на гумнах родной деревни, бегали наперегонки, боролись и бросали друг друга на землю, смеялись, ссорились и мирились. И в один прекрасный день, когда они уже возмужали, то встретились, оба верхом на конях, неподалёку от поместья Нури, в часе пути от Мегало Кастро. Некоторое время они молча ехали бок о бок; оба были угрюмы, ибо в те дни турки и христиане убивали друг друга, Крит снова был объят огнем, райя вновь подняли свои головы.
Они ехали, не произнося ни слова. Показались знаменитые венецианские стены, кроваво-красные в блеске заходящего солнца.  
«Этот пес, - думал капитан Михалис, - я больше не могу смотреть, как он веселья ради катается по греческому кварталу и смущает женщин».
«Я больше не могу терпеть этого гяура, - думал Нури-бей. - Всякий раз, как напьётся, он выходит из дома, садится на лошадь и оскорбляет турок. В прошлом году он схватил меня за пояс, поднял как мешок и забросил на крышу своей лавки. Собралась толпа, приволокли мне лестницу, я сделался посмешищем».
Щеки Нури-бея вспыхнули. Он в гневе повернулся к капитану Михалису и воскликнул:
- Эй, капитан Михалис, либо я должен тебя прикончить, либо ты меня. Для нас обоих в Мегало Кастро нет места. 
- К твоим услугам, Нури-бей. Мне спешиться, чтобы мы могли начать?
Нури-бей не ответил. Он отвернулся, искоса глядя на ехавшего рядом грека, и этот паликар сейчас заслонял в его глазах всё вокруг. «Что за человек! – подумал он. - Какая гордость и какое мужество! Он никогда не говорит лишних слов, никогда не хвастается, не задирает тех, кто стоит ниже его, ему чужд обман, и он никого не боится, даже смерти... Счастлив тот, у кого есть такой враг».
Наконец он открыл рот:
- Не так быстро, капитан Михалис, то было бы ошибкой…Я беру свои слова назад. Да, клянусь своей верой, ни наш Магомет, ни ваш Христос не хотят этого. Ты славный паликар. Думаю, я тоже. Нам лучше смешать нашу кровь по-другому.
- По-другому?
- Стать назваными братьями.
Капитан Михалис пришпорил свою кобылу и поскакал вперед. Его сердце раздулось, поднявшись к горлу; некоторое время он слышал лишь, как кровь стучит в венах. Наконец она утихла, и разум его прояснился. Странное волнение овладело им. Возможно, то была радость от мысли, что, смешав свою кровь с кровью этого молодого бея, взращенного в запахе мускуса, он больше не обязан его убивать, что он отделается от этого искушения, которое, всякий раз при встрече толкало нож в его кулак. Этот мужчина был великолепен, пусть и турок. Гордость Мегало Кастро и без единого недостатка - он прямодушен, щедр, красив, благороден, мужчина во всех отношениях, будь он проклят! 
Он натянул поводья, и кобыла остановилась. Нури-бей пришпорил своего коня и поравнялся с ним. 
- Хорошо, - сказал капитан Михалис, не глядя на него.
Не говоря ни слова, они поскакали обратно в поместье бея; когда они въехали во двор, к ним подбежал раб и отвел лошадей в конюшню; бей хлопнул в ладоши, и перед ним с поклоном предстала его старая служанка.
- Зарежь петуха, крупного, хохлатого, - приказал бей. -  Принеси старого вина. Да, и приготовь две кровати с шелковыми простынями. Сегодня вечером мы будем тут есть и спать. Ступай и закрой ворота.
Оставшись одни, они опустились на колени лицом друг к другу под дуплистым оливковым деревом, что горделиво стояло в середине двора, всё еще усыпанное цветками. Солнце зашло; меж листьями оливы радостно сияла большая и яркая вечерняя звезда. 
Нури-бей поднялся, вышел за ворота и взял у колодца бронзовую чашу, что висела там, дабы путники могли напиться и благословить имя строителя колодца Хани-али. Затем он вернулся и сел, скрестив ноги, на землю.
- Во имя Магомета и Христа, - сказал он и вытащил из-за пояса нож.
Капитан Михалис закатал правый рукав своей куртки, обнажив загорелую, твердую, мускулистую руку. Нури-бей наклонился вперед и кончиком ножа надрезал мощную выступавшую вену. Хлынула темная горячая кровь, и Нури-бей подставил под нее чашу.  Когда чаша наполнилась на ширину пальца, он снял со своей головы белый тюрбан и крепко повязал его вокруг разреза.
- Твоя очередь, капитан Михалис, - сказал он.
- Во имя Христа и Магомета, - сказал капитан Михалис и вытащил свой нож. Он надрезал пухлую белую руку бея, теперь в чашу хлынула и кровь другого. Затем капитан Михалис снял со своей головы черную повязку и крепко затянул ее вокруг руки бея.
Поставив чашу между собой, они начали медленно и молчаливо перемешивать кровь своими ножами.
Был уже поздний вечер; из трубы над поместьем поднимался дым: рабы ужинали в своем подвале. Двое же мужчин своими волосами протерли ножи и снова заткнули их за пояс.
Нури схватил чашу, высоко её поднял и глубоким торжественным голосом, надлежащим для клятвы, произнес:
- Пью за твоё здоровье, капитан Михалис, мой брат по крови! Клянусь Магометом, что никогда не обижу тебя ни словом, ни делом, ни в военное, ни в мирное время. Честь за честь, отвага за отвагу, доверие за доверие! Для меня найдется достаточно греков, для тебя – достаточно турок. Твори своё отмщение среди них!
С этими словами он поднес чашу к своим губам и начал медленно пить перемешанную кровь. Отпив половину, он вытер губы и передал чашу капитану Михалису. Тот взял ее обеими ладонями:
- Пью за твоё здоровье, Нури-бей, мой брат по крови! Клянусь Христом, что никогда не обижу тебя ни словом, ни делом, ни в военное, ни в мирное время. Честь за честь, отвага за отвагу, доверие за доверие! Для меня найдется достаточно турок, для тебя – достаточно греков. Твори своё отмщение среди них!
И он залпом допил кровь до дна.

Теперь капитан Михалис открыл окно и выбросил свою папиросу; она упала подобно маленькой красной звезде в горшок с розами и потухла в свежеунавоженной почве.
Он встал, лицо его потемнело. Бей отпрянул, тоже встав.
- Капитан Михалис, я не хочу, чтобы ты покинул мой дом, объятый гневом. Не забывай, что мы названые братья, мы смешали нашу кровь.
- Я не забыл. Потому-то мы оба ещё живы.
Подобно вспышке молнии в его голове промелькнул тот вечер в поместье под оливковым деревом. Радостная пирушка, старое вино, глубокий сон на шелковых простынях…
Капитан Михалис взял бутылку, наполнил свой стакан и выпил. Затем он снова его наполнил и снова выпил. Потом сел.
- Нет ли у тебя в доме шута? – спросил он. – Карагиоза[3]? Позови его, и пусть он для нас поскачет, или сыграет на бубне, или споет. Иначе я взорвусь.
Нури обрадовался. Гнев уходил в нужном направлении, он утонет в ракии и там и задохнется. Его нужно изгнать!
Его сердцу захотелось сделать что-то большое, что-то неслыханное для своего названого брата, что превзошло бы дружбу и любовь, дабы этот мрачный безжалостный человек хоть немного смягчился, хоть немного повеселел. Он напряг мозг, мысленно обшаривая сверху донизу свой дом, силясь найти что-нибудь для названого брата: старые золотые драгоценности в сундуке, посеребренные пистолеты на стенах, сукно и шелка, бочки в погребе – что же ему подарить? И вдруг его мысленный взор упал на деревянные решетки; он вспомнил про своё самое дорогое сокровище и рассмеялся. Нури повернулся к своему гостю:
- Этим вечером я кое-чем тебя порадую, - сказал он. – Ни один турок не сделает такого ни для кого, кроме брата.
Капитан Михалис посмотрел на него, но ничего не сказал, снова налив в свой стакан ракии.
Нури встал и подошел к низкой двери, ведущей в женские покои.
- Мария! – позвал он.
По лестнице бегом спустилась старая арапка, сморщенная, беззубая, тонкая как бобовый стручок, с висящим на шее золотым крестиком.
- Скажи своей госпоже взять бузуки и прийти сюда.
Изумленная и испуганная арапка подняла мигающие глаза и уставилась на него.
- Ступай! – воскликнул он, подтолкнув ее.
Капитан Михалис отставил стакан, поднесенный было к губам, и повернулся к Нури:
- Что это значит? – рявкнул он.
- Чтобы порадовать тебя, брат мой. Я доверяю тебе.
- Тут нечему радоваться, только стыдиться: тебе как мужчине, ей – как твоей жене за необходимость показываться перед незнакомцем, а также и мне за необходимость смотреть на нее.
Нури запнулся.
- Я доверяю тебе, - повторил он, уже сожалея о своем решении, но стыдясь изменить его.
Он встал, положил одну пуховую подушку на диванчик в углу, а другую к стене, дабы ханум могла опереться на что-то мягкое. Капитан Михалис тоже встал и притушил свет лампы, комната погрузилась в полумрак; он вытащил из-за пояса маленькие четки из чёрного коралла и, уставившись в пол, начал нервно их перебирать.
Сверху послышались женские голоса и звуки быстрых шагов, открывающихся и закрывающихся дверей, открывающегося крана, струящейся воды, а затем всё стихло.
Капитан Михалис поднял взор. «Эта сучка не придет, - подумал он. – Она дикая, черкешенка, она откажется. И это только к лучшему. Что за демон держит меня здесь? Я ухожу!»
Но в тот момент, когда он решил встать, лестница заскрипела, ступенька за ступенькой, послышалось веселое звяканье цепочек и браслетов. Нури-бей бросился к низкой двери и, открыв ее, в приветствии приложил ладонь поочерёдно к своей груди, губам и лбу.
- Добро пожаловать, Эмине-ханум, - нежно произнес он, - добро пожаловать, добро пожаловать…
В полумраке дверного проема засияла девушка, как и Нури – с луноподобным лицом, что предполагало пышность и белизну тела. Огромные раскосые глаза, накрашенные щеки, губы, брови и ресницы; её ногти и ладони были подкрашены хной, а в руках она сжимала словно ребенка маленькую сверкающую бузуки.
Шагнув вперед своей изящной ножкой, обутой в красную сандалию, она вытянула шею, разглядела у окна мужскую тень – лицо ее исказилось ужасом, она громко вскрикнула.
- Не нужно стесняться, моя госпожа, - сказал Нури, взяв ее под руку. – Это мой названый брат. Сколько раз я тебе о нем рассказывал! Капитан Михалис. У нас у обоих сегодня тяжело на сердце. Давай, порадуй нас, сыграй на бузуки и спой нам песню своей страны, чтобы развеселить нас. Для этого, моя госпожа, мы и попросили тебя спуститься.
Капитан Михалис слушал, уставившись в пол; он сжал в руке свои четки, будто желая их раздавить. Он много слышал о красоте этой черкешенки, ее необузданности, ее пении, которое иногда, по ночам, в Байрам, пробивалось сквозь плотные деревянные решетки и вгоняло округу в волнение. Турецкие и греческие воздыхатели забивались во тьме по углам улицы, чтобы послушать ее. Они мычали как телята, а Нури, разглядывая их из-за высоких решёток, сжимал грудь Эмине, и ему казалось, что он сжимает в своих руках целый мир.





[1] День независимости континентальной Греции (но еще не Крита) от Турции
[2] Христианин - поданный турецкой империи; перен. – изгой, пария
[3] Шутовской персонаж в народной традиции, что-то вроде нашего Петрушки.
Tags: Капитан Михалис
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments