?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

(«Капитан Михалис» – самый «греческий» роман Казандзакиса, посвящённый Криту его детства и отцу, который и послужил прототипом для главного героя, а также запечатлевший массу колоритных персонажей, окружавших автора в годы его юности. Сразу скажу, что в качестве хобби перевод этого крупного по объему и богатого по специфической критской лексике романа в мои планы не входит, поскольку это была бы слишком большая и трудоёмкая для хобби работа. Предлагаемую вниманию читателя первую главу этого произведения я перевёл где-то лет десять назад. Сегодня я, естественно, основательно бы её переработал, но – с другой стороны – определённое впечатление и атмосферу книги она, на мой взгляд, всё-таки передаёт и определённое мнение составить позволяет.)

Тяжело дыша, но лёгкой походкой мимо прошел огромный мужчина с черной курчавой бородой, кисточки с его головной повязки ниспадали ему на брови. Он жался к стене, а рука его покоилась на широком поясе, крепко сжимая чёрную рукоять ножа.
Пройдя мимо двери, через которую за ним наблюдали, он на мгновение обернулся, как будто почувствовав на себе тройной взгляд, и белки его глаз вспыхнули в сумерках. Три сестры вздрогнули и затаили дыхание, но гигант медленно прошел мимо и остановился напротив зелёной двери. Он быстро огляделся по сторонам: вокруг не было ни души. Тогда он одним скачком пересек узкую улочку, толкнул дверь Нури-бея и вошел внутрь.
Вся троица вскрикнула.
- Господи помилуй, - сказала Аглая и перекрестилась. – Вы видели, как он вошел? Как грабитель.
- Что капитану Вепрю нужно от бея? Здесь что-то неладно. Готова поспорить, бей хочет продать ему коня.
- Или Эмине. – И все трое снова захихикали. 
Капитан Михалис, перешагнувший через порог с правой ноги, огляделся по сторонам и увидел арапа, который ждал его за дверью. Древний, превратившийся в скелет раб, которого Нури-бей унаследовал от своего отца, каждый день до полуночи сидел за парадной дверью смирно как пес; завидев гостя, он попытался было встать, хрустя костями и стеная от боли, но капитан Михалис кончиком пальца коснулся его плеча, и старик плюхнулся обратно, чтобы дать ему пройти. Он медленно шёл вперед мимо огромных горшков с розами. Где-то, должно быть, цвело лимонное дерево, ибо в воздухе разлился запах лимонных цветков, а недавно политая земля пахла навозом и душистой геранью. В глубине сада, где в полумраке мерцал старый дом, в клетке все еще кудахтала куропатка. Сверху сквозь освещенные деревянные решетки доносился женский смех. 

(так называемый "конак")

Капитан Михалис, склонив голову, с тошнотой вдыхал турецкий воздух. «Что я здесь забыл? - подумал он. - Турецкую вонь?»

Он замер и посмотрел по сторонам. Еще не поздно было уйти: его никто не видел, кроме арапа. Харитос уже оседлал его кобылу; он бы прокатился верхом, промчался бы по главной площади, чтобы успокоиться. Но он устыдился.
- Еще скажут, что я испугался, - пробормотал он. - Вперед, капитан Михалис!
Быстрым крупным шагом он двинулся дальше. Центральная дверь была открыта, в проёме висела большая горящая лампа под зеленым и красным стеклом; под ней, в красно-зеленом свете, стоял Нури-бей: он услышал, как отворилась наружная дверь, узнал шаги и вышел встретить своего гостя.
Это был осанистый, довольно полный человек с размашистыми жестами; круглое лицо, густые и чёрные как смоль усы, черные миндалевидные глаза – свет лампы придавал им стальной отблеск. Бей обладал спокойной восточной красотой: он был похож на луноликого льва, которого турецкие женщины прошлого вышивали на дорогих персидских коврах. На нем были длинные чулки из голубого сукна, но пояс был кроваво-красного цвета, а тюрбан, закрывавший кудри, - белоснежным. Подмышки его были надушены мускусом, и он пах как дикий зверь в разгар весны.
Он сделал шаг вперёд и протянул свою толстую руку с короткими пальцами.
- Не сердись на меня, капитан Михалис, - сказал он, - за то, что я позвал тебя в свой дом. Это было необходимо, ты сам увидишь.
Капитан Михалис зарычал и, не говоря ни слова, проследовал за беем в мужские покои. На мгновение он задержался на пороге, будто заподозрив недоброе. Украдкой он бросил взгляд внутрь – никого. Перед диваном горела большая лампа, в бронзовой жаровне пылали угли, в жарком воздухе пахло горелой лимонной коркой. На круглом столе в углу стояла фарфоровая бутыль с длинным горлом, полная ракии, два стакана и закуски.
Они сели бок о бок на небольшой диванчик, капитан Михалис оказался рядом с закрытым окном, выходящим на сад. Нури-бей вытащил из-за пояса чёрную железную табакерку с перламутровым полумесяцем посредине. Он открыл её и протянул своему другу.
Капитан Михалис скрутил папиросу, Нури-бей сделал то же самое; они закурили и какое-то время сохраняли молчание. Бей терялся в своих мыслях, не зная, как изложить суть дела таким образом, чтобы гость не понял его неправильно и не вышел из себя. Он знал, что этот человек и мухе не даст сесть на свою саблю. А то, что он должен сказать ему этим вечером... ох и нелегкий предстоит разговор.
- Не выпить ли нам, капитан Михалис? – начал он наконец. - Это лимонная ракия. Я заказал ее для тебя.
- Что ты хочешь сказать мне, Нури-бей? – спросил капитан Михалис, накрыв рукой оба стакана: ему не хотелось пить.
Бей кашлянул и раздавил свою папиросу в золе жаровни; его лицо, склоненное над горящими углями, вспыхнуло медно-красным цветом.
- Я очень надеюсь, - сказал он, - что ты не истолкуешь мои слова превратно, капитан Михалис.
Он сделал паузу, чтобы этот мрачный грек сказал хоть что-нибудь, приободрил бы его, но тот продолжал молчать. Бей встал, подошёл к двери, расстегнул ворот рубашки, вернулся и опять сел; туфли вдруг стали ему тесны, он незаметно их снял и прижался босыми ступнями к земле – это его освежило.
Он повернулся к своему немому собеседнику; наконец, решившись, он поднял руку, чтобы подкрутить усы, но снова отдернул её. Осторожно! Вспыльчивый капитан может и этот жест истолковать превратно.
- Твой брат Манусакас, - сказал он со вздохом, – твой брат Манусакас, капитан Михалис, насмехается над Турцией. Позавчера, двадцать пятого марта[1], он снова напился, взвалил себе на спину осла и отнёс его в мечеть помолиться. Я приехал из деревни и застал весь мой народ вне себя. Твои люди тоже вооружились, назревает большая беда. Я говорю тебе это, капитан Михалис, дабы ты потом не досадовал. Мой долг был рассказать тебе, а твой – выслушать. Поступай так, как велит тебе Бог.
- Налей нам выпить, - сказал капитан Михалис.
Бей наполнил стаканы, в воздухе запахло лимонами.
- Твое здоровье, Нури-бей.
- И твоё, - тихо ответил Нури-бей, глядя ему в глаза.
Они чокнулись. Капитан Михалис встал и приподнял на голове свою повязку, дабы её кисточки не закрывали лицо.
- Это ты хотел мне сказать, Нури-бей? – спросил он. – За этим ты позвал меня?
- Если ты веришь в Бога, - сказал бей, слегка попридержав его за пояс, - не уходи. Это искра, но она может вызвать пожар, в котором сгорит наша деревня. Прикажи своему брату не позорить нашу власть. Мы все одна деревня, одна земля. Сядь, и давай это уладим.
- Мой брат старше меня, ему шестьдесят лет, - сказал капитан Михалис. – У него есть дети, внуки и голова на плечах. У него сила семерых, и он поступает так, как ему вздумается. Не мне ему указывать.
- Ты капитан деревни. Люди прислушиваются к твоим словам.
- Слова дорого стоят, Нури-бей. Они неохотно сходят у меня с языка. 
Бей закусил губу, но сердце его ожесточилось. Он посмотрел на капитана Михалиса, который уже встал и уставился на дверь, готовясь уйти. «Этот гяур происходит из дикого племени, - подумал бей, - и у моего рода есть к нему старые счёты. Не его ли брат, Костарос, гори он в аду, зарезал моего отца на каком-то камне? Я тогда был еще ребенком, и я терпеливо ждал, когда созрею, чтобы кровью отплатить за кровь. Но не вышло, проклятый взорвал себя в Аркади, а сын его был совсем ещё щенком, убить которого было бы бесчестьем. Я ждал, когда он вырастет. Но только у него начали расти усы, как он тоже ускользнул от меня. Говорят, он уехал к франкам, чтобы учиться… Когда он вернется? Кровь моего отца вопиёт!»
Он поднялся и встал перед дверью. Внутри него бушевал гнев, он не знал, с чего начать. Колючки спутанной бороды капитана Михалиса сверкали в мягком свете лампы. Говорят, он поклялся, что не побреется до тех пор, пока Крит не будет свободным. В глазах Нури-бея сверкнула насмешка: пусть этот гяур ждет, пока не надоест, пусть его борода отрастет ему до колен, до земли, пусть даже пустит в землю корни, но Крит не увидит свободы! Ибо двадцать пять лет мы проливали свою кровь перед венецианскими стенами Мегало Кастро, прежде чем завладеть городом, и мы его не отпустим, он нас не отпустит, он стал частью нашей плоти.
Нури-бей застонал. Он вспомнил своего отца, вспомнил всех тех мусульман, что встретили свою смерть в окопах под Мегало Кастро; его и капитана Михалиса разделяла река крови.
- Дай своим мехам отдых, Нури-бей! – сказал капитан Михалис, подняв руку, чтобы отстранить его и добраться до двери. – Сопеть и пыхтеть бесполезно. То, о чём ты просишь, невозможно.
Нури-бей был сильным человеком, он сдержал гнев.
- Не уходи так, капитан Михалис, - сказал он, смягчив голос, - не уходи в бешенстве, как будто мы поссорились. Раз тебе это показалось трудным, я беру свои слова назад, я ничего не говорил, ты ничего не слышал. Разве мы не друзья? Я позвал тебя, чтобы мы выпили, закусили. Эта куропатка из нашей деревни, я только что её привез и подумал, что мы могли бы вместе её съесть и вспомнить старые времена, капитан Михалис. Когда мы были детьми. Когда мы вместе играли, в старые добрые дни, в нашей деревне.
Отрезав кусок куропатки, он протянул его капитану Михалису.
- Я не ем, у нас пост, - ответил тот.
Нури-бей с досадой всплеснул руками.
- Если бы я знал, - сказал он, - то клянусь Магометом, я бы привез тебе чёрной икры.
Он наполнил стаканы.
- За твоё здоровье, капитан Михалис, - сказал он, поднимая стакан, - Я рад, что ты снизошел до того, чтобы прийти ко мне в дом и выпить со мной ракии. Да прольётся же моя кровь - вот так, капитан Михалис – если я желаю тебе зла.
С этими словами он пролил пару капель лимонной ракии на землю.
Капитан Михалис сдался и снова сел на диван рядом с окном.
- Я тоже не желаю тебе зла, Нури-бей, но взвешивать слова для нас вопрос чести, - сказал он и опустошил свой стакан.
Они снова умолкли. Бею стало жарко, он встал и открыл окно.
В дом хлынул аромат роз и лимонных деревьев; от небольшого фонтана в саду исходило прохладное и радостное журчание. Из женских покоев опять послышался смех.
Двое мужчин сохраняли молчание. Нури-бей силился найти способ возобновить беседу, а капитан Михалис слушал воду и смех, вдыхал благоухание сада, и сердце его снова начало вскипать. «И это Крит? Смех, благоухание, ракия с турком?» - подумал он и вдруг резко встал и закрыл окно.
- Не сердись, капитан Михалис. Я открыл его, не спросив тебя, - сказал обеспокоенный бей и снова наполнил стаканы.
Капитан Михалис сел обратно и посмотрел на турка. Они родились в одной деревне. Один – бей, которому принадлежали все богатые земли, а другой – райя[2]. У его отца, капитана Сефакаса, в то время не было права ездить верхом на лошади, он ездил на ослике, и, завидев врага христиан, Хани-али, отца этого самого Нури, старый Сефакас обязан был спешиться, чтобы пропустить господина. Но как-то раз капитан Сефакас был в дурном настроении и не спешился. Хани-али взмахнул хлыстом, и голова упрямца окрасилась кровью. Старик ничего не сказал, он сдержал свое сердце и ждал.  «Христос не албанец, - думал он, - а православный. Придет день, и он мне воздаст!» Прошло меньше года, когда в 1866-м вспыхнуло восстание, и старший сын Сефакаса Костарос подловил как-то ночью кровожадного Хани-али под Мегало Кастро и зарезал его как ягненка. Но сейчас только посмотрите на его сына: приехал и воцарился в Мегало Кастро, в этом огромном господском доме, со всеми этими садами, фонтанами и деревянными решетками, он ест, пьет, обнимает женщин и каждый погожий день разъезжает на своем коне по греческому кварталу и у Трех Сводов, высекая искры из мостовой.

(Т.н. Три Свода располагались на окраине ныне главной площади Ираклиона, площади Свободы, представляя собой часть венецианского акведука. В конце XIX-го века эти сводчатые арки были разрушены турками в связи с постройкой более современного водопровода. На фото справа: так эти места выглядят сегодня)

Он вытащил свою табакерку и свернул папиросу. Ноздри его наполнились дымом. Ненавидел он этого турка или любил? Внушал ли тот ему отвращение? Он часто задавал себе этот вопрос и не мог прийти к окончательному выводу. И когда эти двое случайно сталкивались на узких улочках Мегало Кастро или на полях за городом, капитан Михалис смотрел на пухлое жизнерадостное лицо Нури-бея, и сердце его оживало, и он не знал, что делать – то ли убить его, то ли обнять как старого друга.
В детстве они вместе играли на гумнах родной деревни, бегали наперегонки, боролись и бросали друг друга на землю, смеялись, ссорились и мирились. И в один прекрасный день, когда они уже возмужали, то встретились, оба верхом на конях, неподалёку от поместья Нури, в часе пути от Мегало Кастро. Некоторое время они молча ехали бок о бок; оба были угрюмы, ибо в те дни турки и христиане убивали друг друга, Крит снова был объят огнем, райя вновь подняли свои головы.
Они ехали, не произнося ни слова. Показались знаменитые венецианские стены, кроваво-красные в блеске заходящего солнца.  
«Этот пес, - думал капитан Михалис, - я больше не могу смотреть, как он веселья ради катается по греческому кварталу и смущает женщин».
«Я больше не могу терпеть этого гяура, - думал Нури-бей. - Всякий раз, как напьётся, он выходит из дома, садится на лошадь и оскорбляет турок. В прошлом году он схватил меня за пояс, поднял как мешок и забросил на крышу своей лавки. Собралась толпа, приволокли мне лестницу, я сделался посмешищем».
Щеки Нури-бея вспыхнули. Он в гневе повернулся к капитану Михалису и воскликнул:
- Эй, капитан Михалис, либо я должен тебя прикончить, либо ты меня. Для нас обоих в Мегало Кастро нет места. 
- К твоим услугам, Нури-бей. Мне спешиться, чтобы мы могли начать?
Нури-бей не ответил. Он отвернулся, искоса глядя на ехавшего рядом грека, и этот паликар сейчас заслонял в его глазах всё вокруг. «Что за человек! – подумал он. - Какая гордость и какое мужество! Он никогда не говорит лишних слов, никогда не хвастается, не задирает тех, кто стоит ниже его, ему чужд обман, и он никого не боится, даже смерти... Счастлив тот, у кого есть такой враг».
Наконец он открыл рот:
- Не так быстро, капитан Михалис, то было бы ошибкой…Я беру свои слова назад. Да, клянусь своей верой, ни наш Магомет, ни ваш Христос не хотят этого. Ты славный паликар. Думаю, я тоже. Нам лучше смешать нашу кровь по-другому.
- По-другому?
- Стать назваными братьями.
Капитан Михалис пришпорил свою кобылу и поскакал вперед. Его сердце раздулось, поднявшись к горлу; некоторое время он слышал лишь, как кровь стучит в венах. Наконец она утихла, и разум его прояснился. Странное волнение овладело им. Возможно, то была радость от мысли, что, смешав свою кровь с кровью этого молодого бея, взращенного в запахе мускуса, он больше не обязан его убивать, что он отделается от этого искушения, которое, всякий раз при встрече толкало нож в его кулак. Этот мужчина был великолепен, пусть и турок. Гордость Мегало Кастро и без единого недостатка - он прямодушен, щедр, красив, благороден, мужчина во всех отношениях, будь он проклят! 
Он натянул поводья, и кобыла остановилась. Нури-бей пришпорил своего коня и поравнялся с ним. 
- Хорошо, - сказал капитан Михалис, не глядя на него.
Не говоря ни слова, они поскакали обратно в поместье бея; когда они въехали во двор, к ним подбежал раб и отвел лошадей в конюшню; бей хлопнул в ладоши, и перед ним с поклоном предстала его старая служанка.
- Зарежь петуха, крупного, хохлатого, - приказал бей. -  Принеси старого вина. Да, и приготовь две кровати с шелковыми простынями. Сегодня вечером мы будем тут есть и спать. Ступай и закрой ворота.
Оставшись одни, они опустились на колени лицом друг к другу под дуплистым оливковым деревом, что горделиво стояло в середине двора, всё еще усыпанное цветками. Солнце зашло; меж листьями оливы радостно сияла большая и яркая вечерняя звезда. 
Нури-бей поднялся, вышел за ворота и взял у колодца бронзовую чашу, что висела там, дабы путники могли напиться и благословить имя строителя колодца Хани-али. Затем он вернулся и сел, скрестив ноги, на землю.
- Во имя Магомета и Христа, - сказал он и вытащил из-за пояса нож.
Капитан Михалис закатал правый рукав своей куртки, обнажив загорелую, твердую, мускулистую руку. Нури-бей наклонился вперед и кончиком ножа надрезал мощную выступавшую вену. Хлынула темная горячая кровь, и Нури-бей подставил под нее чашу.  Когда чаша наполнилась на ширину пальца, он снял со своей головы белый тюрбан и крепко повязал его вокруг разреза.
- Твоя очередь, капитан Михалис, - сказал он.
- Во имя Христа и Магомета, - сказал капитан Михалис и вытащил свой нож. Он надрезал пухлую белую руку бея, теперь в чашу хлынула и кровь другого. Затем капитан Михалис снял со своей головы черную повязку и крепко затянул ее вокруг руки бея.
Поставив чашу между собой, они начали медленно и молчаливо перемешивать кровь своими ножами.
Был уже поздний вечер; из трубы над поместьем поднимался дым: рабы ужинали в своем подвале. Двое же мужчин своими волосами протерли ножи и снова заткнули их за пояс.
Нури схватил чашу, высоко её поднял и глубоким торжественным голосом, надлежащим для клятвы, произнес:
- Пью за твоё здоровье, капитан Михалис, мой брат по крови! Клянусь Магометом, что никогда не обижу тебя ни словом, ни делом, ни в военное, ни в мирное время. Честь за честь, отвага за отвагу, доверие за доверие! Для меня найдется достаточно греков, для тебя – достаточно турок. Твори своё отмщение среди них!
С этими словами он поднес чашу к своим губам и начал медленно пить перемешанную кровь. Отпив половину, он вытер губы и передал чашу капитану Михалису. Тот взял ее обеими ладонями:
- Пью за твоё здоровье, Нури-бей, мой брат по крови! Клянусь Христом, что никогда не обижу тебя ни словом, ни делом, ни в военное, ни в мирное время. Честь за честь, отвага за отвагу, доверие за доверие! Для меня найдется достаточно турок, для тебя – достаточно греков. Твори своё отмщение среди них!
И он залпом допил кровь до дна.

Теперь капитан Михалис открыл окно и выбросил свою папиросу; она упала подобно маленькой красной звезде в горшок с розами и потухла в свежеунавоженной почве.
Он встал, лицо его потемнело. Бей отпрянул, тоже встав.
- Капитан Михалис, я не хочу, чтобы ты покинул мой дом, объятый гневом. Не забывай, что мы названые братья, мы смешали нашу кровь.
- Я не забыл. Потому-то мы оба ещё живы.
Подобно вспышке молнии в его голове промелькнул тот вечер в поместье под оливковым деревом. Радостная пирушка, старое вино, глубокий сон на шелковых простынях…
Капитан Михалис взял бутылку, наполнил свой стакан и выпил. Затем он снова его наполнил и снова выпил. Потом сел.
- Нет ли у тебя в доме шута? – спросил он. – Карагиоза[3]? Позови его, и пусть он для нас поскачет, или сыграет на бубне, или споет. Иначе я взорвусь.
Нури обрадовался. Гнев уходил в нужном направлении, он утонет в ракии и там и задохнется. Его нужно изгнать!
Его сердцу захотелось сделать что-то большое, что-то неслыханное для своего названого брата, что превзошло бы дружбу и любовь, дабы этот мрачный безжалостный человек хоть немного смягчился, хоть немного повеселел. Он напряг мозг, мысленно обшаривая сверху донизу свой дом, силясь найти что-нибудь для названого брата: старые золотые драгоценности в сундуке, посеребренные пистолеты на стенах, сукно и шелка, бочки в погребе – что же ему подарить? И вдруг его мысленный взор упал на деревянные решетки; он вспомнил про своё самое дорогое сокровище и рассмеялся. Нури повернулся к своему гостю:
- Этим вечером я кое-чем тебя порадую, - сказал он. – Ни один турок не сделает такого ни для кого, кроме брата.
Капитан Михалис посмотрел на него, но ничего не сказал, снова налив в свой стакан ракии.
Нури встал и подошел к низкой двери, ведущей в женские покои.
- Мария! – позвал он.
По лестнице бегом спустилась старая арапка, сморщенная, беззубая, тонкая как бобовый стручок, с висящим на шее золотым крестиком.
- Скажи своей госпоже взять бузуки и прийти сюда.
Изумленная и испуганная арапка подняла мигающие глаза и уставилась на него.
- Ступай! – воскликнул он, подтолкнув ее.
Капитан Михалис отставил стакан, поднесенный было к губам, и повернулся к Нури:
- Что это значит? – рявкнул он.
- Чтобы порадовать тебя, брат мой. Я доверяю тебе.
- Тут нечему радоваться, только стыдиться: тебе как мужчине, ей – как твоей жене за необходимость показываться перед незнакомцем, а также и мне за необходимость смотреть на нее.
Нури запнулся.
- Я доверяю тебе, - повторил он, уже сожалея о своем решении, но стыдясь изменить его.
Он встал, положил одну пуховую подушку на диванчик в углу, а другую к стене, дабы ханум могла опереться на что-то мягкое. Капитан Михалис тоже встал и притушил свет лампы, комната погрузилась в полумрак; он вытащил из-за пояса маленькие четки из чёрного коралла и, уставившись в пол, начал нервно их перебирать.
Сверху послышались женские голоса и звуки быстрых шагов, открывающихся и закрывающихся дверей, открывающегося крана, струящейся воды, а затем всё стихло.
Капитан Михалис поднял взор. «Эта сучка не придет, - подумал он. – Она дикая, черкешенка, она откажется. И это только к лучшему. Что за демон держит меня здесь? Я ухожу!»
Но в тот момент, когда он решил встать, лестница заскрипела, ступенька за ступенькой, послышалось веселое звяканье цепочек и браслетов. Нури-бей бросился к низкой двери и, открыв ее, в приветствии приложил ладонь поочерёдно к своей груди, губам и лбу.
- Добро пожаловать, Эмине-ханум, - нежно произнес он, - добро пожаловать, добро пожаловать…
В полумраке дверного проема засияла девушка, как и Нури – с луноподобным лицом, что предполагало пышность и белизну тела. Огромные раскосые глаза, накрашенные щеки, губы, брови и ресницы; её ногти и ладони были подкрашены хной, а в руках она сжимала словно ребенка маленькую сверкающую бузуки.
Шагнув вперед своей изящной ножкой, обутой в красную сандалию, она вытянула шею, разглядела у окна мужскую тень – лицо ее исказилось ужасом, она громко вскрикнула.
- Не нужно стесняться, моя госпожа, - сказал Нури, взяв ее под руку. – Это мой названый брат. Сколько раз я тебе о нем рассказывал! Капитан Михалис. У нас у обоих сегодня тяжело на сердце. Давай, порадуй нас, сыграй на бузуки и спой нам песню своей страны, чтобы развеселить нас. Для этого, моя госпожа, мы и попросили тебя спуститься.
Капитан Михалис слушал, уставившись в пол; он сжал в руке свои четки, будто желая их раздавить. Он много слышал о красоте этой черкешенки, ее необузданности, ее пении, которое иногда, по ночам, в Байрам, пробивалось сквозь плотные деревянные решетки и вгоняло округу в волнение. Турецкие и греческие воздыхатели забивались во тьме по углам улицы, чтобы послушать ее. Они мычали как телята, а Нури, разглядывая их из-за высоких решёток, сжимал грудь Эмине, и ему казалось, что он сжимает в своих руках целый мир.





[1] День независимости континентальной Греции (но еще не Крита) от Турции
[2] Христианин - поданный турецкой империи; перен. – изгой, пария
[3] Шутовской персонаж в народной традиции, что-то вроде нашего Петрушки.

Comments

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner