kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Category:

«Молчание» Сюсаку Эндо и Мартина Скорсезе

Некогда этот журнал начался с перевода интервью Мартина Скорсезе касательно его экранизации романа Казандзакиса «Последнее Искушение». И потому сейчас мне не кажется слишком уж большим отступлением от центральной темы моего журнала рассмотреть последнюю работу великого режиссёра, художественный фильм «Молчание», поставленный по роману классика японской литературы Сюсаку Эндо и вышедший в российский прокат неделю назад.

Большинство режиссеров обычно придерживаются некоей магистральной линии, на которой в своё время добились успеха, но это не про Скорсезе. Признанный мастер остросюжетного гангстерского фильма, Мартин Скорсезе регулярно заходил и заходит на территории, совершенно, вроде бы, не пересекающиеся с принесшим ему славу жанром: фильмы-концерты, байопики, документалки о блюзе или об истории американского кинематографа – всего и не перечислишь. Чрезвычайно разносторонняя личность и… чрезвычайно озабоченный религиозными вопросами человек, воспитанный в католической среде, сумевший сохранить интерес к книгам, прочитанным им в 60-е – 70-е («Последнее Искушение» и «Молчание»), несмотря на богемное голливудское окружение и бурную личную жизнь. И вот, на восьмом десятке лет Скорсезе – пожалуй, последний из великих ныне живущих американских режиссеров, не уронивших профессиональную планку – сразу вслед за прикольно-раздолбайским и, на первый взгляд, безудержно аморальным «Волком с Уолл-стрит» экранизирует роман, посвящённый строго религиозной проблематике. А 30 лет назад, незадолго до ставших уже классикой гангстерского жанра «Славных парней», он экранизирует «Последнее Искушение». Словом, я не мог не сходить в кинотеатр на свежую работу мастера, и если и вышел отчасти разочарованным, то самую малость, ибо в итоге пищу для размышлений «Молчание» оставляет не меньше, чем экранизация «Последнего Искушения».

«Молчание» экранизировано Скорсезе с необычайным пиететом к автору: потенциальный зритель, если ему по каким-то причинам лениво идти в кинотеатр, может просто на те же три часа засесть дома с книжкой и (к сожалению) не много потеряет – экранизация получилась фактически буквальной, эдакой видео-книгой, и это, пожалуй, главное разочарование от фильма – сам Скорсезе тут не ощущается. Не очень креативный подход, учитывая, что те экранизации произведений мировой литературы, которые получили статус шедевров, всегда несут что-то своё, какое-то небольшое, но переосмысление первоисточника, потому шансы «Молчания» стать киноклассикой невелики.

Тем не менее, фильм смотрится; в первую очередь, благодаря прекрасной операторской работе. Итак, сюжет. Середина XVII века, орден иезуитов обеспокоен слухами, что приносят из далёкой Японии голландские (т.е. недружественной нации) купцы: якобы знаменитый миссионер падре Феррейра отрёкся там от Христа и зажил жизнью буддийского монаха. Двое учеников Феррейры, падре Родригес и падре Гаррпе, не могут в это поверить и вызываются ехать на его поиски в Японию, где некогда равнодушно-благосклонное отношение к христианству сменилось жестокими гонениями. С помощью подозрительного проводника-японца им удаётся проникнуть во враждебную страну и даже установить контакт с многочисленными христианскими общинами. Но очень скоро они попадают в руки властей (не без участия проводника-Иуды), падре Гаррпе погибает, пытаясь спасти свою паству, а падре Родригес, совершенно недвусмысленно повторяя путь Христа (предан проводником, въезжает на осле в город под насмешки обывателей, допрос у местного прокуратора), не в силах понять молчание Бога, никак не откликающегося на неисчислимые муки новообращённых. Ему устраивают очную ставку с бывшим учителем, падре Феррейрой, - тот и в самом деле отрёкся и теперь убеждает своего ученика сделать то же самое, дабы не навлекать репрессии на местных жителей, которые всё равно и христианство понимают весьма специфически, да и для самой Японии это учение вроде как чуждое и просто ненужное. Родригес в итоге соглашается с этими доводами, публично отрекается от Христа и остаток жизни, как и Феррейра, проводит на положении военнопленного. Ему выделили дом и даже жену и привлекают к работе в тех случаях, когда нужно выяснить, не пытается ли кто из иностранцев ввезти в Японию религиозную атрибутику – тут опыт бывшего иезуита бесценен. В общем, полный крах.

Безусловно, Сюсаку Эндо не из пальца высосал сюжет, и что-то подобное в истории его страны вполне могло произойти. Тем не менее, концовка фильма (и книги), полностью отменяющая весь предыдущий пафос, выглядит странной и не слишком логичной. Почему Феррейра и вслед за ним Родригес так быстро сломались? Действительно ли «Япония - трясина, в ней не могут укорениться саженцы христианства»? Да, в книге/фильме ответов на эти вопросы вроде бы в избытке, но они не слишком убедительны. Лично меня на выходе из кинотеатра не покидало чувство какой-то фальши – нет-нет, не в связи с оскорблёнными религиозными чувствами… Ну, как если бы падре Родригес вдруг достал автомат и покрошил своих дознавателей. Анахронизм. Не будучи японистом, рискну высказать мнение, которое попробую обосновать ниже:

«Молчание» – это взгляд на средневековую Японию, да и вообще на мир той эпохи, глазами человека, мыслящего этическими категориями второй половины ХХ века. Без каких-либо попыток сделать поправку на дух времени.
В связи с этим необходимо сказать пару слов про самого Сюсаку Эндо. Родился в Токио в 1923 году в семье служащего банка и скрипачки, родители рано развелись, в 12 лет по настоянию матери принял католицизм, из-за чего в школе подвергался насмешкам. Далее трехгодичная учёба во Франции с изучением католической литературы и при этом интерес к персоне… маркиза де Сада. Словом, сложная, чувственная и мятущаяся личность, интеллектуал европейского толка. Неудивительно, что его произведения похожи на диалог с самим собой: помимо «Молчания» с его религиозными сомнениями в активе Эндо ещё и роман «Вулкан», один из героев которого - католический священник, потерявший веру. То есть, имеются все основания считать, что средневековый бэкграунд для Эндо всего лишь способ поделиться своими и только своими сомнениями, совсем необязательно аутентичными для того времени, отсюда и анахронизмы.

Основной посыл «Молчания» Эндо, а вслед за ним и Скорсезе (повторюсь, экранизация абсолютна идентична книге, поэтому впредь я рассматриваю два этих произведения как одно целое) заключается в следующем:

1.      Христианство в Японии уничтожили не гонения и казни. Оно умерло, потому что просто не могло там выжить («саженцы христианства» не приживаются на японской почве-«трясине», по выражению иезуита Феррейры).
2.      Христианство потерпело неудачу именно потому, что отрицало не только предшествующие религиозные системы, но и ценности культурно-исторического опыта японцев. Миссионеры не учли в должной мере местные условия, в частности, что идея некоей верховной силы, карающей за грехи, в душе японца отклика найти не может. А из этого вполне очевидно следует, что неудачи миссионеров были предопределены - не столько «аллергией» японцев, сколько тактическими просчетами европейцев.
3.      Японцы просто сумели приспособить чуждое вероучение к своим нуждам, они верили не в христианского Бога, а в собственную интерпретацию: расправившись с Богом, как «паук с попавшейся бабочкой, они высосали из него плоть и кровь, оставив безжизненный остов».

Каждый из этих тезисов не только неубедителен сам по себе, но и часто опровергается в «Молчании» самим же Эндо. Третий тезис так вообще оспорить легче всего.

Здесь тоже, как в деревне Томоги, крестьяне беспрерывно просили у меня крестики, иконки, ладанки... И когда я говорил им, что у меня нет с собой священных предметов, они выглядели ужасно разочарованными. Пришлось разорвать мои четки и раздать всем по бусине. То, что японские христиане относятся с благоговением к подобным предметам, не так уж плохо, но меня это почему-то немного тревожит. Уж не заблуждаются ли они в чем-то?

Возможно Эндо из далёкой Японии и казалось, что где-то на Западе существует монолитное и единственно правильное христианство, не испорченное подгонкой под нужды адептов, а в Японии ничего подобного не выходит. Возможно, побывав в Европе, он со временем понял, что это не совсем так, однако первое впечатление оказалось искоренить не так-то легко. А ведь достаточно вспомнить бесконечные религиозные войны в Европе, обилие т.н. ересей, диапазон трактовки образа Христа от непротивленца (эпохи первых христиан) до сурового воителя (эпохи Крестовых походов) в зависимости от господствующего в той или иной христианской стране режима, да и просто одержимость священными артефактами, включая культ мощей, чтобы засомневаться в фатальности туземной трактовки для христианства в Японии. Да и вообще, сознание любого из верующих, убеждённых, что он исповедует ту же религию, что и его единоверцы, в действительности заключает в себе её неповторимый образ. Религиозные представления любого адепта априори не могут не отличаться от представлений любых других индивидов, поскольку религия изначально подразумевает интерпретацию.

Столь же неубедителен и второй тезис, очевидно очень близкий самому Эндо, который называл называет свою веру «плохо пригнанным костюмом западного покроя», в который его обрядила в детстве мать. Ощущая христианство как нечто заимствованное, несвойственное японскому религиозному сознанию, Эндо, по его собственному признанию, не раз делал попытки отринуть веру, но всякий раз терпел неудачу: католичество, ощущаемое им как нечто чуждое, тем не менее, стало неотъемлемой частью его самого. Звучит вроде бы убедительно и очень знакомо: национальные ценности (скрепы) против мультикультурализма. Однако не будем забывать: подобными категориями человечество стало мыслить относительно недавно. Вот что, например, отмечает другой японец-христианин, попавший в путевые заметки Казандзакиса в ходе посещения последним Японии:

Нас, японцев, христианство привлекает не своей идеологией, этикой или церемониями. Оно нас привлекает потому, что в его основе лежит жертвенность. Жертвенность составляет суть христианства. (И японец снова сделал похожий на харакири жест, причём с такой страстью и выразительностью, что я отдёрнул назад голову, дабы меня не забрызгало его внутренностями.) Жертвенность, вот что пленяет нас, японцев, и делает нас христианами, ибо она есть самое сокровенное желание нашей нации. Принести себя в жертву земле предков. Принести себя в жертву Микадо, потомку великой богини Солнца. Принести себя в жертву своей чести, сделав харакири. А сейчас христианство делает шаг ещё дальше: принести себя в жертву чему-то, что превыше твоей индивидуальности, превыше царей и твоей нации; принести себя в жертву человечеству. Это – вершина жертвенности!

Так что мнение о чужеродности христианства японскому духу это лишь частное мнение Сюсаку Эндо, сформировавшееся на основе жизненного опыта исключительно Эндо, и потому одного этого мнения явно недостаточно, чтобы выносить столь масштабные выводы.  

Однако основным посылом «Молчания» является первый тезис, ему в книге-фильму уделяется максимальное внимание. О нём далее и пойдёт речь.
***
Поначалу никакого анахронизма в «Молчании» не отмечается. Молодой христосоподобный священник стремится опровергнуть слухи о немыслимом отречении своего учителя и попутно обратить в истинную веру язычников.

«Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет», - так говорил воскресший Иисус возлежавшим на вечере ученикам своим. Ныне я следую указанным им путем и мысленно представляю себе облик Господа. Какое у Него было лицо? …Но сегодня ночью перед моим мысленным взором встал Иисус, которого я видел на фресках монастыря Борго-Сан-Сепульхеро. Тогда я только-только поступил в семинарию, и это изображение навсегда запечатлелось в моей памяти. Одной ногой Христос попирает гробы, а в правой руке держит крест. Взор Его устремлен прямо на нас, лик исполнен божественной силы - как в ту минуту, у моря Тивериадского, когда, обращаясь к ученику своему Симону Петру, он трижды призывал: «Паси агнцев моих. Паси овец моих. Паси овец моих». Я люблю этот лик. Он притягивает меня к себе, как лицо возлюбленной притягивает взор юноши.

Падре Родригес одержим ликом Христа – в фильме этот лик представлен одним из портретов Эль Греко.

Поначалу миссионерская работа продвигается неплохо, что сразу заставляет усомниться в неприживаемости христианства на японской почве:

Расскажу подробнее о христианах деревни Томоги. Это бедные крестьяне, которые едва сводят концы с концами, выращивая на крохотных полях батат и пшеницу. Рисовых заливных полей здесь нет. При виде обработанных амфитеатром участков, нависающих над пропастями, испытываешь не столько восторг перед трудолюбием этих несчастных тружеников, сколько мучительную жалость и сострадание к их горестной, полуголодной жизни. И при такой нищете губернатор Нагасаки взимает с них невыносимо жестокую подать. На протяжении веков эти крестьяне трудились поистине словно рабочий скот - и как скот умирали. И если вера наша распространилась в этом краю столь же быстро, сколь влага впитывается в пересохшую почву, то лишь потому, что она даровала истерзанному народу теплоту сострадания и участия. Доброта наших миссионеров растопила лед их сердец.

Ужасающая нищета местных жителей, естественно, оказывается прекрасной средой для усвояемости христианства. Тут ещё не стоит забывать, что христианство – одна из первых религий, обращённых к самым широким массам. Миссионеры (кстати, исключительно христианское изобретение) вербовали всех подряд, в своё время признав наличие души даже у индейцев, которых европейцы при колонизации Нового Света и за людей-то не считали – и всё это лишь бы обратить еще больше народу. С точки зрения меметики массовость носителей какой-либо идеи является решающим её преимуществом с последующим вытеснением конкурентных идей.

Но вскоре японские власти сознают угрозу от набирающего размах христианства. В самом деле, интернациональный характер этой религии явно подрывает национальную власть. Встаёт, как бы сейчас сказали, вопрос национальной безопасности: не позволить стране оказаться под духовным, а затем и политическим владычеством христианской церкви, т.е. Рима, т.е. Европы. И в ход тогда идут самые проверенные на протяжении человеческой истории методы – массовые репрессии.

В провинции Хидззн, в деревне Курасаки, по приказу местного князя казнили на «водяных крестах» свыше двадцати христиан. Вот что такое «водяной крест»: у побережья в морское дно вбивают деревянный столб с перекладиной и привязывают к нему обреченного. Когда наступает время прилива, вода доходит до пояса. Жертва постепенно слабеет и примерно через неделю испускает дух в страшных муках.

Пожалуй, наиболее удачной находкой в книге является образ моря, мрачной враждебной стихии, буквально пожирающей несчастных.

Иногда стоны смолкали. У Мокити уже не было сил петь, как вчера. Но спустя некоторое время ветер снова доносил его голос до берега, и всякий раз, когда слух улавливал его стон, напоминавший мычанье, крестьяне плакали, содрогаясь всем телом. В полдень снова наступило время прилива, одна за другой набегали мрачные, темные волны, постепенно поглощая столбы. Иногда валы, окаймленные белыми гребнями пены, перекатывались поверх столбов и разбивались о берег. Над водой пролетела птица и скрылась в морской дали. На этом все было кончено.

То была мученическая кончина. Но какая! Долгое время я совсем иначе рисовал себе мученичество. В Житиях святых рассказывалось о кончине славной, прекрасной - как в минуту, когда душа мученика взмывала к небу, трубили ангелы и небеса озарялись неземным сиянием. Но кончина японцев, которую я описал Вам, вовсе не была прекрасной - они умерли мучительной, жалкой смертью. А дождь все льет и льет, и море, сгубившее их, по-прежнему упорно и зловеще молчит...

Мрачно молчит море, молчит книга-фильм (Скорсезе в своей экранизации отказался от использования музыки – видимо, чтобы не нарушать молчания)… молчит и сам Бог. И тогда падре Родригес начинает терзаться сомнениями.
«Почему Господь посылает нам такие страдания? Падре, ведь мы не сделали ничего дурного...»

Почему, казалось бы, недостойная жалоба малодушного человека острой иглой вонзилась мне в сердце? Почему Господь посылает этим японцам, этим нищим крестьянам такие жестокие испытания?

Нет, Китидзиро имел в виду нечто другое - куда более страшное. Он говорил о молчании Господа. Уже двадцать лет здесь преследуют христиан. По всей стране слышны стоны тысяч верующих, земля напиталась алой кровью священнослужителей, рушатся христианские храмы - но Бог молча взирает на это.

Сплошное безмолвие и рокот-шум моря. Море как глухая равнодушная стихия – это, конечно, яркий и удачный образ, но лично мне слабо верится, что иезуит-миссионер XVII века мыслит категориями усталого агностика ХХ века.

Я вспомнил вдруг шум прибоя, к которому мы с Гаррпе прислушивались ночами, этот мрачный шум волн, похожий на барабанный бой, доносившийся в темноте. Всю ночь бездумно, бессмысленно накатывали и отступали назад эти волны. Они равнодушно омывали мертвые тела Итидзо и Мокити и, поглотив их, по-прежнему шумели так же бесстрастно. Господь тоже молчал, как это море. Он безмолвствует до сих пор.

Нет, я не прав... Чтобы прогнать эти мысли, я тряхнул головой. Если Бога не существует, разве смог бы человек вынести это жуткое равнодушие, это жестокое бесчувствие моря?

И все же - что, если?.. «О, конечно, всего лишь «если»... - прошептал вкрадчивый голос. - Если бы вдруг оказалось, что Бога нет...»

Попробуем воссоздать психотип активного носителя христианства того времени: мировоззрение его было полностью проникнуто религиозным духом, опасение изменить вере было серьёзным мотивом, чтобы отринуть государство, а то и саму церковь (вспомним массовые самосожжения старообрядцев). С точки зрения современного человека Царство небесное это малопонятная абстракция, но средневековый человек не просто верил, что оно истинно – он знал о его существовании, как мы знаем о существовании, например, чёрных дыр, хотя никому из нас увидеть реально такие объекты не доведётся. Так что та скорость, с которой Родригес - человек эпохи, в которой насильственная смерть была куда обыденней естественной - приходит почти что к атеизму, выглядит не слишком убедительной.    

Самим христианам вплоть до ХХ века и в голову не приходило считать веру чем-то, что служит гармонизации психического состояния или отношений между людьми: вера в христианстве – это возможность спасения души. Таким образом, цель христианства того времени уж точно не от мира сего, она направлена не на земные потребности человека и даже не на его душевное спокойствие, поскольку награда ждёт человека в мире ином. Не бог для человека, но человек для Бога – вот представление христианства того времени, и ощущение сверхценности этого учения – главное отличие этой религии.

Он снова увидел море, накрытое серым туманом, где умирают Мокити и Итидзо, распятые на кресте... Море, где носит, словно обломок доски, изнемогшего Гаррпе... Море, где тонут один за другим соломенные человечки... Волны, волны - угрюмые волны без конца и без края; и над ними Господь, упорно хранящий молчание.

Существует ли Бог? Если нет, то на что он потратил полжизни, зачем пересек океан - неся семечко веры для этого голого островка? К чему тогда смерть одноглазого - в яркий солнечный полдень, под звонкую песню цикады? Кому нужна гибель Гаррпе? Священник затрясся от хохота.
В отличие от довольно прагматичных религий античности, когда жертвоприношения и молитвы совершались в обмен на благодеяния богов, для христианина, иудея, мусульманина и, отчасти, буддиста (т.е представителей тех религий, что в итоге завоевали весь мир) Бог, которому он поклоняется, в любом случае остаётся самым могущественным, даже обрекая своего раба на несчастья, болезни или преследования. Представление о мире как об обители скорби: в отличие от языческих религий вышеперечисленные великие религии заставляют человека ненавидеть или, в лучшем случае, испытывать равнодушие к окружающему миру. А жизненные неудачи часто выступают доказательством божьей любви, испытывающей адепта на верность. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». Готовы, готовы были миссионеры и их паства к мученичеству, часто даже желая его. Собственно, и сам Эндо признаёт в «Молчании» массовые казни неотрёкшихся миссионеров и их паствы, но основное внимание приковано к отступникам – т.е. к меньшинству. Так почему именно жребий последних должен быть показательным?

В роще все так же звенели цикады. Воздух был неподвижен. И все так же, сонно кружа, вилась над священником муха. Мир жил своей жизнью. Человека не стало, но ничто в мире не изменилось.

«Так вот как это бывает...» Родригеса била нервная дрожь. Он не мог отпустить прутья. «Вот как оно бывает...».

Его сразила даже не внезапность происшедшего; разум отказывался постичь другое - почему все так же звенит тишина? Почему стрекочет цикада? Почему жужжит муха? Человека не стало, а мир будто и не заметил. Какая нелепость! Какая жестокая мука... Почему Ты молчишь, Господи! Ты ведь не можешь не знать, что только что здесь погиб тот одноглазый крестьянин - он умер во славу Твою. Отчего же такое безмолвие? Эта полуденная тишина? Почему жужжит муха? Чудовищная нелепость... А Ты - Ты бесчувственно отвернулся! Это... невыносимо. Kyrie eleison! Господи, милосердный! Дрожащими губами он попытался прочесть молитву, но слова застревали в горле. «Господи, не оставь! Не покидай меня столь внезапно, необъяснимо! О том ли я должен молиться? Я всегда полагал, что молиться - значит, славить Тебя, а сам... сам изрыгаю хулу. Неужели, когда умру я, так же будут звенеть цикады и жужжать полусонные мухи? Жажду ли я геройства? И что мне дороже - скромное мученичество или доблестная кончина? А может быть, я просто-напросто вожделею посмертной славы святого?..»

Это прекрасный, полный экзистенциализма отрывок, но откуда бы взяться экзистенциальным сомнениям в XVII веке, когда активные носители христианства ничуть не сомневались, что обладают единственной Истиной? Психологическая ломка Родригеса прописана в романе совсем неубедительно – уж точно не как ломка Уинстона Смита в «1984». Его инквизиторы всего лишь обещают убивать новообращённых христиан до тех пор, пока Родригес не отречётся, самого его даже не пытают. Это террористическое условие способно вогнать в тяжёлые размышления в наше время, полное переговоров с террористами ради спасения каждой, уникальной и бесценной жизни. Но, как я уже отмечал выше, фанатика XVII века оно необязательно должно было пронять. Сомневаетесь? Тогда попробуйте заставить отречься от ислама – т.е. той религии, что по всеобщему мнению сегодня отличается той же бескомпромиссностью, что и средневековое христианство – даже не запрещенного на территории РФ игиловца, но самого обычного умеренного мусульманина. Нет, размышления и борьба падре Родригеса, иезуита XVII века, это лишь размышления и борьба Сюсаку Эндо, человека ХХ века.

Последней каплей, окончательно убедившей Родригеса отречься, становится беседа с его бывшим учителем, падре Феррейрой, который, как оказалось, и сам проделал схожий путь.

Я тоже слушал этот хрип. Я слушал стенания мучеников, подвешенных в «яме». …После той ночи я уже не мог возносить хвалу Господу. Я отрекся не потому, что не выдержал пыток. Три дня... Три дня висел я вниз головой в яме, наполненной нечистотами, но не отрекся. Я отрекся... Ну как, вы готовы? Так знайте: я отрекся, слушая стоны этих несчастных, которым Господь не помог ничем. Я молился до исступления, но Господь отвернулся от них. …Я молился без устали. Но это не помогло. Кровь вытекала из них по капле: из крошечных надрезов за ушами, а также из носа и изо рта. Я знаю, потому что сам прошел через это. Молитва не облегчает страданий. …В ту страшную ночь я упорствовал, как и вы. Но разве это любовь? Пастырь духовный должен жить так, как жил Иисус. Окажись здесь Сын Божий, Он бы отрекся. Ради этих страдальцев.

И Родригес отрекается. Как я уже отмечал выше, по не самым убедительным причинам. Впрочем, финал книги-фильма также весьма противоречив:

Разгоралась заря. Первые лучи осветили тощую шею священника, костлявые плечи. Он поднял Распятие и приблизил его к глазам. Ему неудержимо хотелось прижать к себе, поцеловать этот лик, истоптанный сотнями грязных ног. Он с неизъяснимой грустью отметил, что фигура Христа истерлась, повыщербилась. Слезы застлали ему глаза.
- Мне больно! - дрожащим голосом вымолвил он. - Больно!
- Это только формальность, - нетерпеливо сказал переводчик. - Наступите - и делу конец.
Родригес занес ногу - и вдруг его пронзила тупая, ноющая боль. Нет, это была не формальность. Он надругается над самым святым, самым чистым, самым прекрасным. Боже, какая боль! Какая невыразимая мука!..
«Наступи! - прошептал ему медный Христос. - Наступи! Я знаю, как тебе больно. Наступи. Я пришел в этот мир, чтобы вы попирали меня, я несу этот крест, чтобы облегчить ваши страдания».
Священник коснулся ногою распятия - и взошло солнце. Вдалеке прокричал петух.

Так Бог молчит или всё-таки нет? Несмотря на эту «говорящую» сцену, книга, в целом, даёт утвердительный ответ на этот вопрос. Скорсезе же в финальной сцене допускает единственное отклонение от сюжета: умершего Родригеса, остаток жизни прожившего с туземной женой, кладут в деревянную бочку для сожжения. Последний кадр фильма: в руке у него зажат грубо вырезанный крест, некогда подаренный ему прихожанами-японцами. Он сохранил веру и, возможно, обратил в неё и своих близких, раз этот крест оказался у него в руке после смерти.
***
Итак, что можно сказать о главной из заявленных в «Молчании» тем, что христианство в Японии уничтожили не гонения и казни, а оно умерло, потому что просто не могло там выжить? Этот довод не выдерживает критики даже на основании текста самого «Молчания», где работа миссионеров процветает до момента репрессий. А учитывая, что сразу же после отмены запрета на христианство в 1865 г. началось его активное распространение в Японии, напрашивается самый простой вывод: в закрытых странах, где правители обладают абсолютной властью и совершенно не озабочены благосостоянием подведомственного и страшным образом задавленного люда, насилие чрезвычайно эффективно. Сюсаку Эндо, интеллектуал европейского толка, скорее всего отбросил это соображение как примитивное, ведь практически в любом произведении западной литературы, посвящённом подобным вопросам, повторяется рефрен «насилием ничего не добиться». Особняком тут стоит лишь Оруэлл, убийственно описавший эту эффективность. Большинству западных стран, начиная с эпохи Нового времени, просто повезло не иметь возможности на собственной шкуре испытать все прелести подобного способа убеждения – т.е. даже не убеждения, а массовой физической ликвидации идейных противников. Однако никакая специфика экономических или исторических условий не позволила христианству сохранить свои позиции в Египте после завоевания его арабами; традиции монархизма и того же христианства, нынче столь востребованные в России, оказались маргинальными в СССР вовсе не по причине того, что Россия была «трясиной», в которой эти идеи зачахли; по той же причине в Северной Корее «не приживается» рыночная экономика. Увы, часто достаточно всего лишь немыслимой жестокости правителей.
Tags: Мартин Скорсезе, Современное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments