?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

(Настоящий пост навеян впечатлениями от классической пьесы «Скачущие к морю». Центральная её тема – неотвратимость судьбы, трагедия рока, и, читая пьесу, я не раз ловил себя на мысли, что тема эта странным образом перекликается с судьбами советских переводчиков, работавших с текстами западноевропейских писателей в тридцатые годы прошлого века. Переводы фрагментов пьес Джона Синга выполнены В. Метальниковым, переводы отдельных фрагментов очерка The Aran Islands и фотографии Аранских островов – мои)

Начав усердно копаться в литературном наследии практически любой европейской страны, приходишь к «удивительному» выводу: оказывается, не только Англия, Франция, Италия, Германия и Россия могут похвастаться яркими и самобытными мастерами изящной словесности. Везде, даже в самой что ни на есть глухой европейской провинции (с точки зрения сноба или просто интеллектуального лентяя, считающего, что за пределами знакомой ему культуры начинается пустыня) регулярно находились люди большого литературного дарования, со светлой головой и престижным образованием, что обуславливало рождение чрезвычайно интересных работ. Лучше всего это иллюстрируется списком Нобелевских лауреатов по литературе: часто из этого обилия награжденных писателей, представляющих малые европейские народности (вроде Швеции, Исландии, Ирландии), многие наши соотечественники делают весьма местечковый вывод о политической или политкорректной подоплеке таких награждений – дескать, писатели – это у нас; ну, в крайнем случае, в паре-тройке других крупных (обычно крупных географически) держав. Лично мне с годами выбор Нобелевской комиссии становится всё более понятным. Например, отмеченный в своё время букетом самых разных премий Г. Ибсен возможно и не читается в наше время запоем, однако трудно переоценить его влияние на современников, в частности на Джойса, фактического революционера всей литературы ХХ века, который, естественно, не с нуля выработал свой стиль. Схожим образом, Нобелевский лауреат У.Б. Йейтс возможно не самый одаренный литератор из числа тех, что появлялись в Ирландии. Но именно вокруг этой фигуры сформировалось течение, ныне называемое Ирландским Возрождением, и именно он покровительствовал и оказывал всяческую посильную поддержку другим литераторам, некоторые из которых, как показало время, были куда одарённее Йейтса, но Нобелевскими лауреатами не стали. Справедливо ли это? И что вообще означает справедливость применительно к награждению того или иного писателя? Выбор Нобелевского комитета, отметивший Йейтса, но проигнорировавший Джойса, неоднозначен, но по-своему обоснован. Кто знает, в какой степени состоялся бы второй, не появись в Ирландии первый? То же самое справедливо и в отношении не награждённого, но, на мой взгляд, лучшего драматурга Ирландии, а то и всей Великобритании ХХ века, Джона Миллингтона Синга.

Шесть пьес и несколько публицистических очерков – вот и всё наследие его короткой жизни, тем не менее, ставшее заметным вкладом в мировую литературу в целом и в Ирландское Возрождение в частности. Несколько слов о последнем феномене. Всё-таки поразительно, как история в совершенно разных уголках земного шара идёт по одним и тем же кругам. Читая про это движение, целью которого было «возвращение к корням» - к забытому национальному языку, мифологии, к обретению независимости от английской интеллектуальной жизни – я не раз ловил себя на мысли, что про точно такие же страсти и аргументы противоборствующих лагерей (с небольшой поправкой на местный колорит) я читал в отношении как новогреческой, так и советско-российской литературы. Всегда находились и находятся люди, видящие в литературе лишь средство пропаганды, нацеленное на решение сиюминутных социальных задач, а то и просто на ублажение соотечественников, рисуя им славные картинки часто несуществующего прошлого. Таким путём пошло большинство деятелей Ирландского Возрождения, читать которых ныне совершенно невозможно. И прямо противоположным – Джон Синг, о пьесах которого далее и пойдёт речь. 

Предварю достаточно обширный последующий текст простым вопросом, на который сам же попробую дать ответ: стоит ли вообще тратить время на чтение пьес этого малоизвестного в России драматурга (да и на посвященные ему литературоведческие изыскания)? Если совсем кратко, то да. Те две пьесы Синга, на которые будет сделан упор настоящего поста, видятся шедеврами драматургии не только мне, но и многим признанным писателям и литературоведам, естественно, Западного мира, поскольку за его пределами Сингу, по неизвестным мне причинам, прославиться не удалось.

Аранские острова
Итак, началом творческого пути Джона Миллингтона Синга можно считать 1898-й год, когда этот пока ещё малоизвестный 27-летний журналист-фельетонист-критик отправляется на Аранские острова, откуда и привезёт затем сюжеты для своих самых знаменитых работ.  Впоследствии Йейтс поставит это себе в заслугу: «Он говорил мне, что жил во Франции и Германии, читал немецкую и французскую литературу и хочет стать писателем. Однако он не мог ничего показать мне, кроме одного-двух стихотворений и импрессионистических статей… Он бродил среди людей, чья жизнь была красочной, как в средние века, играл на скрипке итальянским матросам и слушал рассказы в Баварских лесах. Но в его писаниях не было жизни. …Я сказал ему: бросьте Париж. Вы никогда ничего не создадите, читая Расина; а Артур Симмонс всегда будет лучшим критиком французской литературы, чем вы. Езжайте на Аранские острова. Живите так, как если бы вы были коренным жителем: запечатлейте жизнь, которая ещё не находила выражения в литературе».

Сомнительно, что Синг, уже тогда сформировавшийся взрослый человек и бывалый путешественник, исколесивший пол-Европы, воспринял бы эти слова как руководство к немедленному действию, если бы и сам к моменту этого разговора не был бы расположен и подготовлен к подобному паломничеству.

«В этот миг я испытал невероятное блаженство: я покидал цивилизованный мир в утлой лодке, на какой примитивные народы плавают с тех самых пор, когда первый человек вышел в море».

Аранские острова той поры – наименее затронутая цивилизацией часть Ирландии, да и Западной Европы вообще. Расположены они в Атлантическом океане у входа в залив Голуэй. Их каменистая почва почти непригодна для землепашества, потому людям приходилось возить туда землю, насыпать её поверх камней, а затем строить стены вокруг поля, чтобы землю не смыло дождями. Никакой растительности выше колена. Основным промыслом этого сурового края всегда было рыболовство, сопряжённое со смертельным риском в местных бурных и холодных водах. Синг писал, что на Аранских островах нет семьи, которая не оплакивала бы утопленников, причём при крушениях своих утлых лодочек местные обычно гибнут не по одному, а всем мужским составом семьи разом.

На Аранских островах Синг живёт фактически жизнью аборигенов, записывая за местными различные колоритные истории, что впоследствии составят основу его драматургии. Сложная личность Синга, с одной стороны, отвергала набирающий обороты ирландский национализм и концепции превосходства ирландской культуры и гэльского языка над всеми прочими; с другой же, чужд ему и индустриальный прогрессизм. При всём том ему хватает объективности не идеализировать аранцев, явно полюбившихся ему за долгое время его пребывания на островах.

«Хоть эти люди и добры друг к другу и к своим детям, они никак не реагируют на страдания животных и слабо – на боль, когда она не несёт серьёзной угрозы тому, кто её испытывает. Я не раз видел, как одна девочка корчилась и выла от зубной боли, тогда как её мать, что сидела у очага напротив, показывала на неё пальцем и смеялась, словно это зрелище её забавляло».   

(Типичный дом на Аранских островах. Единственное отличие: во времена Синга крыши у таких домов были соломенные)

Во времена пребывания драматурга на острове туда активно начала приходить Цивилизация, и Сингу неприятно видеть проносимые ею явления. В частности, ему кажется абсурдным применять к этим людям уголовное право современного ему крупного города, которое по свидетельствам местных привело лишь к росту преступности на островах, где раньше правонарушения более мягко регулировались клановыми договорённостями. С затяжными же тяжбами, регулируемыми современным Сингу законодательством, вражда между семействами более не утихала никогда. А вот эпизод с появлением на одном из островов полицейских – они пришли выселять неплательщиков ренты:

«После нескольких недель, проведённых среди примитивных [Синг тут не кривит против истины – примечание моё] людей, вид более новых типов человечества показался мне малоутешительным. И всё же эти механические полисмены, эти безличные агенты и чернь, которую они наняли, достаточно хорошо представляли цивилизацию, ради которой дома на острове должны были опустеть».

Синг совершенно беспристрастно подмечает их «недоразвитость» относительно остальной Ирландии, не говоря уже об Англии и континентальной Европе, при этом находя в такой отсталости кое-какие привлекательные черты, что с приходом промышленного Города напрочь исчезают, с не всегда однозначно прогрессивными последствиями для человека. 

«Весьма вероятно, что смекалка и обаяние этих людей в значительной степени обусловлены отсутствием какого-либо разделения труда и, соответственно, всесторонним развитием каждого человека, чьи разнообразные знания и умения требуют серьёзных умственных усилий. Каждый мужчина здесь разговаривает на двух языках. Он умелый рыболов и правит своей лодкой, проявляя чудеса выдержки и упорства. Он знает основы земледелия, собирает и сжигает водоросли, вырезает обувь, чинит сети, строит и латает дом, мастерит колыбель или гроб. Его работа меняется в зависимости от времени года, благодаря чему он не знает скуки, которая охватывает тех, кто всё время занят одним и тем же делом. Опасность жизни на море обуславливает его бдительность, свойственную первобытному охотнику, а долгие ночи, что он проводит за рыбалкой посреди моря, приносят ему те эмоции, которые отличают людей, связавших жизнь с искусством».

В этих словах чувствуется перекличка с ещё живым Толстым, однако и Синг – не менее сложная личность, чтобы его можно было однозначно классифицировать как антипрогрессиста или почвенника. Скорее наоборот, свобода от любой догмы позволила ему прозорливо углядеть будущие последствия вышеописанной механизации и рутинизации жизни, что в начале XXI века обусловят главную болезнь родной ему Европы – депрессию.

«Практически каждый предмет на этих островах полон индивидуальности, что придаёт этой простой жизни, совершенно не знакомой с каким-либо видом искусства, нечто от художественной красоты средневековой жизни».

(патриархальность Аранских островов сегодня ирландцами уже сознательно культивируется)

Театральная карьера
Постановка практически каждой пьесы Синга вызывала чрезвычайно бурную реакцию столичной (т.е. дублинской) общественности. Отмечавшаяся уже свобода Синга от всяческих догм умудрялась раздражать всех. Воспевание ирландских пейзажей, коих так много в его пьесах, оставляло равнодушным сторонников союза с Англией, изображение же ирландского крестьянства отнюдь не в пасторальных тонах просто бесило националистов.

Из записных книжек Джона Синга: «Всякое утопическое произведение оставляет по себе какую-то неудовлетворённость, - во-первых, потому, что ему недостаёт силы, и оттого оно туманно и недостаточно своеобразно, а во-вторых, потому, что только жизненные конфликты способны поставить на твёрдую почву и придать силу и мощь трагедии и смеху, этим двум единственным полюсам искусства. Религиозное искусство является исключительно достоянием прошедшего, - пустое и бессмысленное сожаление. …В моих драмах и книгах путешествий я пытался представить человека и этот внешний ему, таинственный мир природы».

Пьесы Синга невелики по объёму, просты сюжетом и не содержат каких-либо убойных диалогов и откровений. Сделано это, впрочем, намерено:

«Всякое теоретизирование вредно для художника, потому что оно заставляет его жить интеллектуальной жизнью, а не оставляет его в той сфере подсознательного, при помощи которого осуществляется всякое творчество».

Тупость и идиотизм деревенской жизни – вот, пожалуй, максимально точно выраженный лейтмотив пьес Синга. Мерзкий старый скряга притворяется умершим, чтобы посмотреть, как поведёт себя его молодая жена («В сумраке долины»); будущая жена бродяги-лудильщика решает, что ей нужно именно что венчание по-людски, и сей религиозный ритуал эта бомжеватая пара натурально вымогает под угрозой смерти у алчного священника («Свадьба лудильщика»); супружеская пара слепых чудесным образом прозревает, но, увидев собственное уродство и необходимость работать теперь, как все остальные, а не попрошайничать, они предпочитают ослепнуть вновь – теперь уже навсегда, чтобы вновь навоображать себе несуществующую красоту друг друга («Источник святых»). Реакция дублинской публики оказалось предсказуемой, с весьма знакомыми для уроженца СССР-РФ формулировками: очернение национального характера, клевета на ирландский народ, антипатриотизм, отсутствие интереса к социальной и политической жизни. Своего пика раздражение националистов достигло в 1907-м году, при постановке в Театре Аббатства самого известного произведения Синга The Playboy of the Western World («Удалой молодец – гордость Запада», в альтернативном переводе «Герой), что спровоцировала беспорядки, получившие даже имя собственное - Playboy Riots.

Сюжет: В затерянном в глуши Западной Ирландии пабе появляется грязный, оборванный и тщедушный молодой человек с благородным именем Кристофер. Завсегдатаи вытягивают из него страшную тайну: юноша в бегах, поскольку убил своего отца. Благоговейный ужас от столь страшного преступления сменяется у местных одобрительным уважением: да такому малому сам чёрт не брат! Сам кабатчик так и вовсе не боится оставить свою симпатичную дочку в пабе за главную, пока сам он уйдёт с приятелями, наконец, напиться на соседские похороны – кто же посмеет её тронуть под охраной столь удалого молодца! Да и дочка кабатчика моментально выставляет за дверь чересчур правильного и богобоязненного местного поклонника. Слух о Кристофере разносится по всей округе, к ревности дочки кабатчика гостинца ему несут все незамужние дамы. Вскоре, под воздействием всеобщего почитания, Кристофер начинает верить в свои силы, демонстрируя чудеса ловкости, но тут появляется его отец – старичок ищет бестолкового и ни на что ни годного задохлика, что в минутном припадке гнева хватил его по голове заступом и сбежал. С крушением легенды об удалом молодце местные во главе с дочкой кабатчика сами готовы сдать Кристофера полиции за покушение на отца. Однако Кристофер уже уверовал в свои силы: в ярости от отцовских откровений он нападает на того с заступом – чтобы на этот раз прибить наверняка. Местные уже готовы отволочь разбойника на виселицу, но против этого возражает старый отец, который, наконец, узрел в дотоле никчёмном сыне достойную уважения смелость и решительность. Отец с переродившимся сыном уходят, а дочка кабатчика, оставшись с прежним богобоязненным воздыхателем не в силах сдержать слёз отчаяния, ведь она теперь навсегда потеряла удалого молодца – гордость Запада.   

Несмотря на Playboy Riots со стороны взбешённой общественности патриотического толка, эта пьеса до сих пор ставится по всему миру и многими критиками считается одним из наиболее значительных театральных произведений западноевропейской литературы ХХ века. Ставилась она и в России в начале прошлого века, но с тех пор, к сожалению, сильно подзабылась. Любопытный штрих: в выпущенном недавно в России сборнике эссе Умберто Эко «О литературе» приводится доклад великого филолога, сделанный в Ирландии и посвящённый Джойсу. Эко в нём говорит, что, не будучи ирландцем, он всё-таки возьмёт на себя смелость обсуждать национальную подоплёку творчества Джойса, поскольку считает себя Playboy of the Southern World. Именно в таком виде, даже без всякого комментария, передал переводчик мысль итальянца, то ли не поняв отсылки Эко к другой величине ирландской литературы, то ли посчитав, что те, кому надо, и так поймут, а кто не знает, тот отдыхает.   

Излишне говорить, что сам сюжет этой замечательной и невероятно смешной пьесы Синг почерпнул на Аранах:
«Стремление укрыть преступника вообще распространено на западе Ирландии. Отчасти, вероятно, потому, что правосудие ассоциируется здесь с ненавистной всем английской юрисдикцией; но более потому, что само это стремление восходит к примитивным чувствам здешних людей, которые сами никогда не были преступниками, но всегда были готовы на преступление. Они убеждены, что преступление совершается только под влиянием слепой страсти, которая столь же безответственна, как морская буря. Если человек убил своего отца и уже раздавлен угрызениями совести, они не видят причины, по которой его следует преследовать и казнить».

Скачущие к морю
Второй несомненный шедевр Синга, одноактная пьеса «Скачущие к морю», впервые поставленная в 1904-м году, в своё время произвела, да и до сих пор производит неизгладимое впечатление. Пожалуй, единственная вещь Синга, что избежала каких-либо обвинений в очернении национального характера и т.д. и т.п. Никаких шуточек, никаких анекдотических ситуаций – настоящая трагедия рока, восходящая к самым известным древнегреческим образцам жанра.

Сюжет: Две дочери старой рыбачки Морьи, чей свёкор, муж и почти все сыновья уже погибли в море, получают от местного священника свёрток с вещами, что сняты с очередного утопленника. Сёстры долго не решаются его открыть, боясь, что это вещи их брата Майкла, одного из немногих оставшихся в живых сыновей Морьи, ушедшего в море. Тем временем, последний из оставшихся в доме мужчин, Бартли, ещё один сын Морьи, также спешит к морю, дабы продать в Голуэе пару лошадей. Морья умоляет Бартли остаться, чувствуя, что к ночи у неё не останется в живых ни одного сына. Бартли не обращает внимания на причитания старухи и торопливо уходит. Его сёстры настаивают, чтобы Морья догнала его и дала своё благословение. Пока она отсутствует, сёстры набираются мужества раскрыть свёрток: сомнений нет, эти вещи сняли с утопшего Майкла. Тем временем в дом возвращается Морья и рассказывает дочерям, что уже готова была крикнуть благословение скачущему к морю Бартли, как вдруг слова застыли в неё в горле: позади Бартли на второй лошади, предназначенной для продажи, сидел в парадном костюме Майкл. Вскоре соседи приносят в дом тело Бартли: вторая лошадь выбила всадника из седла, он свалился в море и утонул. Пьеса заканчивается монологом Морьи, что море больше ничего ей сделать не сможет. У Бартли будет славный гроб и глубокая могила. А что ещё мы можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и мы должны это принять.

Это мрачнейшее и безысходное произведение в своё время вызвало восторг многих, включая поклонника античной трагедии Джойса. Сингу даже не пришлось выдумывать сюжет: подобные картины имели место на Аранских островах сплошь и рядом.

(приблизительно в таких вот декорациях разворачивается действие «Скачущих к морю»)

В очерке The Aran Islands Синг описывает своё присутствие на похоронах одной из местных жительниц. Возможно именно тогда замысел «Скачущих к морю» созрел окончательно, ведь эта сцена превосходно раскрывает саму суть пьесы.

«Когда гроб был спущен в могилу и над холмами Клэр прокатился рокот грома, снова раздался плач, ещё более громкий, чем прежде. Этот горестный плач не был вызван жалостью конкретно к этой умершей, коей было за восемьдесят, но в нём словно содержалась вся та неукротимая ярость, что таится в душе каждого местного жителя. В этом крике боли внутреннее сознание островитян словно на мгновение обнажилось, выявив настроение людей, которые чувствуют свою изоляцию перед лицом вселенной, что ополчилась на них ветрами и морями. Обычно люди эти тихие, но в присутствии смерти всё их внешнее безразличие и терпеливость исчезают, и они издают вопли, полные самого жалобного отчаяния от ужаса той судьбы, на которую они все обречены».   

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

April 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner