?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

При всем своём лаконизме пьеса «Скачущие к морю» совсем не проста в плане перевода. Известно, что Джойс, будучи в эмиграции, планировал осуществить её перевод для постановки в каком-нибудь театре на континенте. Казалось бы, что тут думать, возьми да и переведи 10 страниц текста – это стандартный подённый размер современного переводчика. Но в том-то и дело, что это не столь простая задача, какой она кажется на первый взгляд. По замечаниям критиков, язык в драмах Синга имеет едва ли не большее значение, чем сюжет, ибо через язык скорее, чем через сюжет, раскрываются характеры действующих лиц. И тут мы прямо подходим к первостепенной важности кросс-культурной коммуникации для переводчика – ниже приведены некоторые примеры неточности В. Метальникова, переводчика пьес Синга, что искажают авторский колорит, а то и замысел. Цель этих примеров показать вовсе не недостаток мастерства переводчика, а только важность диалога между культурами, что в сталинском СССР (когда Метальников и переводил пьесы Синга) был сведен практически к нулю. Для обнаружения этих неточностей мне потребовалась лишь пара часов в Интернете – понятно, что Метальников, имей он возможность уточнить спорные моменты у носителей языка и знатоков ирландской литературы, наверняка бы скорректировал свою работу.  
Авторский текст Синга Перевод Метальникова Мой комментарий
Cathleen, a girl of about twenty, finishes kneading cake, and puts it down in the pot-oven by the fire Кэтлин, девушка лет двадцати, вымесив плоский хлеб, ставит его в печь Кэтлин ставит хлеб не в печь, а в pot-oven - речь идёт о традиционном для Аранских островов приготовлении хлеба в кастрюле, крышка которой обкладывается горящим торфом.
You're taking away the turf from the cake. Ты жар от хлеба отгребаешь Иллюстрация примера выше: погрузившаяся в свои мысли Морья отгребает торф с кастрюли.
Young priest Священник (тот, что приносит вещи утопшего) Юный возраст священника указывается переводчиком лишь в начале, далее идет лишь «священник», хотя эпитет young Синг сохраняет на протяжении всей пьесы. Постоянный акцент на его возрасте подразумевает, что более молодое христианство по сравнению с первобытными и мифическими силами, царствующими на Аранских островах, в сущности бессильно.
In the big world the old people do be leaving things after them for their sons and children, but in this place it is the young men do be leaving things behind for them that do be old. У людей старики свое добро детям и внукам оставляют, а у нас молодые свои вещи оставляют старикам Под big world подразумевается ирландский остров. В исходнике показано кардинальное отличие Аранских островов, со сверхсмертностью мужчин, занятых опасным промыслом, от всего остального мира. В переводе же эта аллюзия потеряна; может даже сложиться впечатление, будто Морья сетует на ситуацию сугубо в её семье.
Ah, Nora, isn't it a bitter thing to think of him floating that way to the far north, and no one to keen him but the black hags that do be flying on the sea? До чего же горько думать, что его так далеко на север отнесло и некому было его оплакивать, кроме разве черных ведьм, что над волнами летают. «Черные ведьмы» присутствуют в исходнике, добавляя мрачности и без того безысходной картине, но для носителя языка очевидно, что в первую очередь речь тут идёт о бакланах.
It opens softly and old women begin to come in, crossing themselves on the threshold, and kneeling down in front of the stage with red petticoats over their heads. В комнату одна за другой входят старухи и, перекрестившись на пороге, становятся на колени в один ряд вдоль рамы. Головы у них накрыты подолами их красных юбок. Старухи с задранными на голову юбками – чрезвычайно странное зрелище даже для Аранских островов. Речь же о том, что старухи, торопясь принести скорбную весть, накинули вместо шали на голову первый попавшийся дома предмет – парадную красную юбку, что висит на самом видном месте – другую, а не ту, которая и так была на каждой из них.
I'll have no call now to be going down and getting Holy Water in the dark nights after Samhain


It's a great rest I'll have now, and great sleeping in the long nights after Samhain
И незачем мне будет теперь спускаться за святой водой темными осенними ночами в дни поминовения умерших


Но теперь уж я отдохну, и, право, пора. Великий покой обрету я и крепкий сон в долгие ночи после поминовения умерших
В оригинале речь идёт об одном из самых важных кельтских праздников Самайн. Считается, что в этот день мир богов приоткрывается, становясь видимым для людей, а души мёртвых свободно передвигаются среди живых.

Речь снова о противопоставлении старых и, очевидно, более могущественных божеств относительно молодому христианству
Michael has a clean burial in the far north, by the grace of the Almighty God. Bartley will have a fine coffin out of the white boards, and a deep grave surely. What more can we want than that? No man at all can be living for ever, and we must be satisfied. По милости божьей, Майкла далеко на севере похоронили по-христиански. У Бартли славный гроб будет из белых досок и глубокая могила. И что мы еще можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и смириться с этим должны мы все. Финальные фразы ставшего знаковым для англоязычной литературы монолога Морьи. Завершающее слово satisfied у Синга означает далеко не только смирение. Эти строчки для своей пьесы Синг позаимствовал из письма своего знакомого с Аранских островов, который писал драматургу о смерти шурина: We must be satisfied because nobody can be living forever, прибавляя «he (т.е. покойный) must be satisfied. Т.е. этим словом подчёркивается не столько смирение аранцев перед лицом судьбы, сколько некий фатализм. Покойный должен быть доволен, а мы удовлетворены тем, что всё идёт своим чередом и в установленном порядке, и что мы исполнили свой долг – достойно похоронили своих мертвецов. Отсюда важность и clean burial – не обязательно христианских похорон в этих наполовину языческих краях, сколько похорон «по-людски».
И это только основные моменты, при объеме пьесы в 10 страниц, переполненных различными намёками, двусмысленностями, мрачными предзнаменованиями и отсылками к народным легендам. Кроме того, все десять страниц этой пьесы написаны аутентичным для тогдашних Аран языком, т.е. английским, но с обилием совершенно нетипичных для классического английского синтаксических конструкций. Один из примеров:

I'm after seeing him this day, and he riding and galloping
The young priest is after bringing them
I after giving a big price for the finest white boards you'd find in Connemara.

Конструкция с использованием слова after, причем то с наличием соответствующей формы глагола to be, то вообще без оной, служит для передачи простого прошедшего времени. Однако никаких попыток показать инаковость речи жителей Аранских островов, их изолированность, в том числе лингвистическую, от большой земли, оригинально перевести характерные и типичные лишь для этой местности слова, переводчиком предпринято не было. Впрочем, тому имеется объяснение: откуда он мог знать о важном значении самого языка в драмах Синга, да и просто о переводе отдельных слов, не имея выхода на ирландцев? Повторяю, цель этого разбора не принизить мастерство переводчика, но скорее показать, что в этой работе его можно было бы уподобить легкоатлету, ноги которого тренером попросту переломаны.

Триумф смерти
Вот мы и подошли наконец ко второй заявленной в этом посте теме: участь переводчиков в эпоху Большого террора. Для меня, повторюсь, эта тема прямо перекликается с представленной выше пьесой Синга, и вместе они – с античными трагедиями.

Уже легендарной стала история о первых советских переводчиках Джойса, многие из которых оказались в лагерях или были расстреляны, а их имена в хранящихся в библиотеках книгах, что каким-то чудом успели напечататься, попросту замазывались. По крупицам собирая информацию относительно той вакханалии, что развернулась вокруг людей, связавших свою жизнь с иностранной литературой, поневоле представляешь себе какого-то зловещего Молоха, равнодушно пожирающего людей, что просто любили слова и всяческие их сочетания. Как жили и работали эти люди в подобных кафкианских условиях? Что думали и чувствовали? Каково это вообще: большую часть дня бродить по Дублину вместе с Леопольдом Блумом, подбирать русскоязычные аналоги многогранным каламбурам Джойса, мысленно находиться в лондонском или парижском высшем свете, откуда тебя вдруг безжалостно выдергивает рука равнодушно-тупого палача? Это, несомненно, тоже трагедия рока. Только, в отличие от рока «Скачущих к морю», рукотворного.

Искусство художественного перевода в СССР вышло на новый уровень с появлением школы художественного перевода, которую создал И. Кашкин в самом начале 1930-х годов. Небольшой группе талантливых переводчиков удалось не только перевести заново многие произведения зарубежных классиков для готовящихся собраний сочинений, но и открыть советским читателям новые имена: Джойс, Стейнбек, Голсуорси, Бернард Шоу, Олдридж. Переводческие работы «кашки́нцев» чаще всего представлял журнал «Интернациональная литература» - из восьми членов первой его редакционной коллегии половина (Бруно Ясенский, Леопольд Авербах, Артемий Халатов и Сергей Динамов) была расстреляна в годы Большого террора. Первому, некогда члену Французской компартии, переехавшему в СССР, не помогло участие в написании печально известной книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина»; последнего не спасло рабочее происхождение и служба в Красной Армии.

Судьба же самого И. Кашкина, ставшего патриархом отечественного художественного перевода и воспитавшего немало замечательных последователей, к числу которых относится и знаменитая Нора Галь, сложилась вполне удачно. Автор биографии Хэмингуэя, с которым он был лично знаком и которого называл не иначе как «мой Хэмингуэй», Кашкин верил, что между переводчиком и переводимым им автором обязана существовать тесная связь, и он был убеждён, что «переводить надо только то, чего не можешь не переводить, то есть именно тех авторов и те их вещи, к работе над которыми побуждает тебя твоя собственная инициатива и склонность». Золотые слова! Кашкин даже вроде бы чувствовал некую мистическую связь, соединяющую его с Хэмигуэем. Однако читая эти горделивые и пропитанные хэмовской независимостью фразы, почему-то вспоминаешь и другие строки, из одной позднесоветской песни: «Одни слова для кухонь, другие для улиц». Мог ли Кашкин не на словах, а на деле исповедовать бунтарское кредо родственного ему Хэмингуэя, да ещё и в эпоху Террора? Когда его коллеги, переводчики и издатели, один за другим «уходили в море». А сверху всё спускались директивные документики, вроде:

Докладная записка заведующего отделом управления кадров ЦК ВКП(б) М.И. Щербакова А.А. Жданову о кадрах государственного издательства иностранной литературы
16.08.1947
СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) тов. ЖДАНОВУ А.А.
Отдел печати и издательств Управления кадров ЦК ВКП(б) начал проверку кадров Издательства иностранной литературы. Выявлено, что работающие на дому переводчики оставляют у себя копии переводов книг. Это делается под предлогом перестраховки на случай возможного искажения текста последующими инстанциями. Оставление у переводчиков копий переводов книг иностранных авторов, содержащих часто антисоветскую пропаганду, может способствовать ее распространению.
В издательстве работает до 500 переводчиков, среди которых есть люди, не внушающие политического доверия.
Отдел Управления кадров ЦК ВКП(б) просит разрешить ему дать указание руководству Иноиздательства:
1. Востребовать у переводчиков все хранящиеся у них переводы иностранной литературы.
2. Установить на будущее, что копии переводов должны храниться не на квартирах переводчиков, а в издательстве.
Зав. отделом Управления кадров ЦК ВКП(б) М. ЩЕРБАКОВ
АНДРЕЕВ
16 августа 1947 г.

Вот так вот. Секретариат ЦК ВКП(б) лучше знает, как нужно работать переводчикам, не оставляя им возможности составить собственную переводческую базу. Интересно, что бы сказал старина Хэм по этому поводу?

Пока Кашкин размышляет о тесной духовной связи с буржуазными писателями загнивающего Запада, его профессиональный круг претерпевает значительную чистку. В число попавших под каток репрессий литераторов угодил и известный молодой переводчик Игорь Романович, член первого переводческого объединения, которым руководил Иван Кашкин. По воспоминаниям жены Романовича:

«Его ведь арестовали из-за Джойса. А дело было так: мы пошли на лыжную прогулку. В этот день Игорь получил гонорар и, зная, какая я сластена, купил много апельсинов и вкусных шоколадных конфет. И когда мы, разгоряченные от снега и от радости, что нам предстоит вечер вдвоем, готовились к роскошному чаепитию, услышали стук в дверь. Это был дворник, который попросил Игоря зайти на несколько минут в домоуправление что-то подписать. Больше я его никогда не видела».

Блестяще-хитроумная операция по обезвреживанию опаснейшего преступного элемента. Продолжает племянница врага Советской власти, даже не арестованного в формальном смысле этого слова, а элементарно похищенного.

«Моя тетя Леночка [жена Игоря Романовича – примечание моё], оказалась в нашей семье потому, что у моего известного деда профессора Гениева хватило смелости приютить - более того, оформить как свою племянницу - вернувшуюся из лагеря молодую женщину, которая попала туда, потому что была женой космополита - переводчика Хаксли, Лоуренса, Паунда и этого пресловутого Джойса, который, как объявили на первом съезде советских писателей, не помогал строительству Магнитогорска».

До вышеприведённого указания Секретариата ЦК ВКП(б) остаётся почти 10 лет, но доблестные охранители не дремали уже тогда. Снова племянница Романовича:

«В доме книг Джойса не было, как, конечно, не было и рукописей Игоря Романовича. Я их нашла в Горьковской библиотеке, т.е. библиотеке МГУ, и, прочитав «Дублинцев», поняла, что такая проза мне абсолютно по силам для анализа: это наш ирландский Чехов. Немного смутило меня то, что все имена переводчиков в оглавлении были густо замазаны чернилами. Автор предисловия был мне абсолютно не известен».

Игорь Романович умер в лагере от голода. Впоследствии, естественно, реабилитирован.  
***
Другому патриарху отечественного перевода И.А. Лихачёву, отметившемуся и переводами ирландцев, в связи с чем посвящение памяти этого переводчика можно встретить, например, на титульном листе антологии ирландских рассказов «Пробуждение», тоже повезло отнюдь не так, как Кашкину. К моменту ареста в 1937-м году Лихачев свыше десяти лет проработал в Высшем военно-морском инженерном училище им. Ф. Э. Дзержинского, сначала штатным преподавателем, затем начальником кафедры иностранных языков; также был членом Общества культурной связи со странами Пиренейского полуострова и Латинской Америки. Лихачеву инкриминировалась и «фашистская пропаганда», и военный шпионаж в пользу Италии, и подготовка убийства С. М. Кирова, и участие сразу в трех террористических организациях. Из протокола допроса «свидетеля»: «Лихачев являлся типичным представителем наиболее враждебной части старой интеллигенции. Он был так называемым «чистым эстетом», ищущим в уходе в заумное беспредметное искусство избавление от ненавистной ему советской действительности». Там же сообщается, что  Лихачев рекомендовал в Гослитиздат для переводов книги зарубежных авторов «с явно выраженным фашистским и антисоветским направлениями»; «летом 1936 г. он имел свидание с Андре Жидом в Европейской гостинице, во время пребывания последнего в Советском Союзе, в Ленинграде, и передал ему свои антисоветские стихи, написанные на французском языке, для опубликования за границей». Двадцать лет он проведёт в тюрьмах, лагерях и ссылках. Там он работал: в аптеке, изготовлял дранку, шил рукавицы, переписывал бумаги, чертил, чистил выгребные ямы, копал землю, изготовлял электроды и протравлял старые напильники. Впоследствии, будучи уже инвалидом, естественно, реабилитирован. 
***
Автору единственного на тот момент более-менее содержательного очерка о Синге Михаилу Наумовичу Гутнеру, доценту кафедры западноевропейской литературы, «повезло» умереть своей смертью - в возрасте 30 лет, в марте 1942-го года от голода в ходе начавшейся эвакуации Ленинградского университета в Саратов.
***
В 1934-м году в журнале «Звезда» был опубликован эпизод «Аид» из «Улисса»  под заголовком «Похороны Патрика Дигнэма» в переводе Валентина Стенича. В 1935-м году там же были напечатаны еще два эпизода в переводе Стенича, озаглавленные «Утро мистера Блума», со вступительной статьей Мирского. В 1937-м году арестованы и Мирский, и Стенич. О последнем стоит упомянуть особо.

Валентин Осипович Стенич (настоящая фамилия — Сметанич; 1897–1938) — примечательная фигура в литературной жизни 20–30-х годов XX века. Блестящий переводчик, открывший русскому читателю Джойса, Дос Пассоса и Фолкнера, автор либретто к «Пиковой даме» Мейерхольда, поэт и, по описанию Блока, русский денди, Стенич свободно говорил и читал на трех иностранных языках — немецком, французском и английском. Переводческая деятельность лишь способствовала дружбе Стенича с самыми разными литераторами. В литературных кругах обеих советских столиц его знали все. Он слыл законодателем мод, оригиналом и эксцентриком, общепризнанным авторитетом в области художественных оценок. Дружил с Олешей и Зощенко, причём последний принимал активное участие в переводе «Улисса», который делал Стенич, - Зощенко специально подыскивал для Стенича особо хитроумные слова и выражения.  

В 1928-м году в Ленинград приезжает Джон Дос Пассос, которого Стенич не только водил по городу, но и привез на дачу к Корнею Чуковскому. Из воспоминаний классика американской литературы: «Стенич  был авангардистом. Он перевел мой роман и горел желанием узнать последние новости о Джойсе и Элиоте». А в 1936-м году Стенич познакомился с другим иностранным писателем — Андре Жидом, приехавшим осенью в СССР  и с которым Стенич успел встретиться пару раз и даже рассказать кое-что о Lubyanka, привлекшей особое внимание писателя. Все эти знакомства чередовались с регулярными арестами, но, несмотря на это, разного рода эксцентричные и, как бы сейчас сказали, протестные выходки его продолжались. Ему ничего не нужно было писать про духовную связь с Хэмингуэем – как раз он-то и жил (вернее, пытался жить) внутренне свободной жизнью, говорил, что думал, и не боялся едких выражений в адрес власти и политических анекдотов. Конец «советского Хэмингуэя» слегка предсказуем.

По свидетельству Н. Чуковского, за неделю до последнего ареста дома у Стенича состоялся вечер, где были Осип Мандельштам, Надежда Мандельштам, Анна Ахматова, Стенич, его жена и сам Чуковский. На вечере Мандельштам читал свои стихи. Прощаясь с гостями на лестничной площадке, Стенич, указывая на одну дверь за другой, рассказывал, когда и при каких обстоятельствах забрали хозяина. На двух этажах он остался едва ли не единственным на воле, если это можно было назвать волей. «Теперь мой черед» — сказал он.

В ночь на 21 сентября 1938 г. Стенич был расстрелян. Впоследствии, естественно, реабилитирован.
***
В послевоенные годы сага о переводчиках заиграла новыми, безродно-космополитными красками. И вот уже озабоченные еврейским заговором русские коммунисты пишут натуральный донос - на всякий случай анонимно, а то вдруг Партия вновь, как в ранние постреволюционные годы, невзначай возьмёт курс на юдофилию.

«Уважаемый тов. Суслов, мы просим Вас помочь группе русских переводчиков и обратить внимание на явные дискриминации, которые систематически практикуются в Издательстве иностранной литературы. Некоторые редакции издательства не хотят иметь дело с русскими переводчиками и указание в анкете на еврейское происхождение считается гарантией хорошего перевода. Неужели правильно в какой-то отрасли работы целиком отмахиваться от русских и считать их неспособными и не владеющими своим родным языком?»

На эту анонимку следует разбирательство и написанная по его итогам докладная записка агитпропа ЦК М.А. Суслову от 02.11.1950 об итогах «общей проверки» работников государственного издательства иностранной литературы – естественно, с пометкой «Сов.секретно», государственной ведь важности же дело!

«Продолжают работать в издательстве лица, родственники которых подвергались репрессиям со стороны органов советской власти или находятся за границей. …Отделом пропаганды и агитации была проведена общая проверка штатных и внештатных работников этого издательства. Факты, изложенные в письме, подтвердились. В издательстве имеет место некоторая засоренность кадров. В 1948 году в порядке очищения аппарата из издательства было уволено по деловым и политическим мотивам 146 человек. Работа по очистке продолжалась и в 1949 году. За время с 1 января по 1 мая 1949 г. только по политическим мотивам было освобождено 26 штатных работников и 108 внештатных переводчиков и редакторов».

Последствия такой «очистки» для неблагонадёжных сотрудников неизвестны – на том этапе «звёзд» и их верных биографов в этой среде уже практически не осталось. Но вряд ли большинство из них жило долго и счастливо.

В наше время, когда все эти подробности достаточно легко найти в свободном доступе, тот же Стенич стал героем целого ряда работ и очерков, некоторые из которых настроены на «разоблачительный» лад: дескать, и болтал много, да и вообще мутный был, наверняка что-то тёмное за ним тянулось. Людям вообще свойственно рационализировать и находить простые, понятные и комфортные объяснения непостижимо-неприятным для них вещам. Но важно не упустить из виду главный факт: вышеприведённые люди никого не убивали, но были убиты. Убиты жестоко и совершенно бессмысленно. Они, благодаря своей эрудиции, образованию, кругозору и самым широким кросс-культурным контактам могли образовать, возможно, лучшую в мире переводческую школу – мало в каких других странах переводами занимались люди, которые водили дружбу с переводимыми ими писателями, да и сами бы легко могли стать писателями первой величины. Но вместо этого часть их была физически уничтожена, а оставшаяся часть работала уже с перебитыми ногами. При всём уважении к последующей советской школе перевода,  труды непосредственных продолжателей требуют весьма и весьма значительной корректуры. Это, конечно, мелочи, но я навскидку точно помню, что у одного из признанных авторитетов перевода, автора многочисленных профильных пособий и рекомендаций, «сырниками» оказывались cheeseburgers, а «музыкой ритма и блюза»… впрочем, это очевидно. А если подойти к сличению переводов пристрастно? Как бы мы не жаловались на качество современных художественных переводов, они, конечно, сильно хромают стилистически, и это объяснимо – профессия ныне столь мало оплачиваема, что любой литературно одарённый человек скорее уйдёт в сферу рекламы, а мало-мальски заметные литераторы уж точно не будут впрягаться в это ставшее с течением времени не шибко престижным ярмо, – но смысловая точность отдельных слов и выражений, благодаря Интернету, не идёт ни в какое сравнение с работами мастеров прошлого, фактически отрезанных от остального мира.

Массовое уничтожение и запугивание любителей изящной словесности поможет власть предержащим в СССР не больше, чем человеческие жертвоприношения в империи ацтеков в качестве средства противодействия конкистадорам. У доблестных охранителей, пристально занятых сферой искусства, идеологии и пропаганды, не хватило сил сосредоточиться на такой мелочи как экономика.  «Улисса» в России всё-таки переведут - в начале 90-х, что просто неприлично для европейской страны. Аккурат тогда, когда автор этого поста, будучи московским школьником, получал гуманитарную помощь от перманентно загнивающих стран вероятного противника.

«И что мы еще можем для себя желать? Ведь никто не может жить вечно, и смириться с этим должны мы все».   

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

September 2018
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner