kapetan_zorbas (kapetan_zorbas) wrote,
kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Categories:

С любовью, Винсент. Часть 2/2

Сколько упрёков было брошено в адрес Винсента касательно его неумения изобразить человеческую фигуру! «Я был бы в отчаянии, если бы мои фигуры были правильными; скажи ему, что я не хочу, чтобы они были академически правильны».

«Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что те, кто изображают жизнь крестьян, жизнь народа, пусть даже сейчас они не относятся к числу процветающих художников, могут со временем оказаться более долговечными, чем парижские певцы экзотических гаремов и кардинальских приемов. Я знаю, что человек, который в неподходящий момент нуждается в деньгах, всем неприятен; я могу оправдывать себя только тем, что писать самые обыкновенные на первый взгляд вещи иногда всего труднее и дороже». И снова безошибочный расчет  вдолгую. Кого сейчас, кроме совсем уж безвкусных нуворишей, привлекают глянцевые фото-портреты и державные полотна в духе репинского «Заседания Госсовета»? Безумец снова оказался прав, что делает честь его прозорливости.

«Я заметил, что в результате недоедания у меня пропал аппетит; когда я получил от тебя деньги, я не мог есть – не варил желудок» – скоро от таких условий у него начнут и зубы выпадать, при этом счет его картин уже идет уже на сотни. Много ли нормальных с точки зрения общества людей могут похвастаться такой целеустремлённостью, трудолюбием и раскрытием своего видения всего лишь к середине четвёртого десятка лет?

В наше время чрезвычайно востребованным является афоризм, приписываемый Эйнштейну, а именно: безумие - делать одно и то же, и каждый раз ожидать иного результата. Это лишний раз доказывает, что общественные настроения в наши дни мало изменились с вангоговских времен. Что современный Ван Гог точно так же был бы провозглашен безумцем. Безумцем, чьё видение в итоге захватило последующие поколения.

«Должен также сообщить, что, хотя я продолжаю ходить в Академию, придирки тамошних преподавателей становятся для меня невыносимы, потому что они, как и прежде, оскорбительны. Я же упорно стараюсь избегать ссор и иду своим путем. … Как раз вчера я закончил рисунок, который делал на конкурс по вечернему классу. … Так вот, я уверен, что займу последнее место, потому что рисунки у всех остальных в точности одинаковы, мой же – совершенно другой. Но я видел, как создавался рисунок, который они сочтут лучшим: я как раз сидел сзади; этот рисунок абсолютно правилен, в нем есть все, что угодно, но он мертв, и все рисунки, которые я видел, – такие же…» Ну вот кто, кто снова в итоге оказался прав?

«Художником же будущего может стать лишь невиданный еще колорист». Сколько же глупостей было написано касательно его красок… Помню, я сам как-то даже оказался под впечатлением очередной «разоблачающей» статьи научпоп-характера, опубликованной в довольно сурьёзном издании. В статье этой описывалось тлетворное влияние абсента на организм, включая зрение. Дескать, к чрезмерному обилию жёлтого цвета в своей палитре Ван Гог пришёл в связи со злоупотреблением абсентом, что вызвал изменения в его зрительном аппарате. С пылкостью неофита (как же, учёные доказали!) я познакомил с этой теорией знакомого художника. Вот оказывается, как всё просто, – откликнулся тот. - Надулся бухла, знай себе пиши, и вот готовы «Подсолнухи» - так вот в чём секрет! Нет нужды уточнять, что причудливость красок Винсента имела отнюдь не безумное обоснование: «Допустим, мне хочется написать портрет моего друга-художника, у которого большие замыслы и который работает так же естественно, как поет соловей, – такая уж у него натура. Этот человек светловолос. И я хотел бы вложить в картину все свое восхищение, всю свою любовь к нему. Следовательно, для начала я пишу его со всей точностью, на какую способен. Но полотно после этого еще не закончено. Чтобы завершить его, я становлюсь необузданным колористом. Я преувеличиваю светлые тона его белокурых волос, доходя до оранжевого, хрома, бледнолимонного. Позади его головы я пишу не банальную стену убогой комнатушки, а бесконечность – создаю простой, но максимально интенсивный и богатый синий фон, на какой я способен, и эта нехитрая комбинация светящихся белокурых волос и богатого синего фона дает тот же эффект таинственности, что звезда на темной лазури неба. Точно тем же путем я шел и в портрете крестьянина, хотя в этом случае не стремился передать таинственный блеск неяркой звезды в беспредельном просторе. Я просто представил себе этого страшного человека в полуденном пекле жатвы, которого мне предстояло изобразить. Отсюда – оранжевые мазки, ослепительные, как раскаленное железо; отсюда же – тона старого золота, поблескивающего в сумерках. И все-таки, дорогой мой брат, добрые люди увидят в таком преувеличении только карикатуру».

Главный же и наиболее выстраданный прожект Винсента – это создание кружка художников по образцу прерафаэлитов. Он даже грезит о новом ренессансе, ведущую роль в котором отводит, естественно для своей неэгоистичной натуры, Гогену. «К вышеназванным расходам следует добавить еще стоимость переезда Гогена… Он должен приехать – даже в ущерб твоему и моему карману. Должен. Все перечисленные мною траты будут сделаны с целью произвести на него хорошее впечатление с первой же минуты пребывания здесь. Я хочу, чтобы он сразу же почувствовал, что ты – деньгами, а я – своим трудом и хлопотами сумели создать настоящую мастерскую, которая будет достойна возглавляющего ее художника Гогена».

Но и эта его последняя и самая горячая мечта оборачивается крахом: разногласия с Гогеном приводят к отъезду последнего из долго и любовно возводимого Винсентом оплота независимых художников, и этого он уже не может пережить. К Винсенту, всю свою жизнь носящему клеймо полубезумного, после самого большого разочарования от крушения самых лелеемых планов теперь уже приходит настоящее безумие, с частыми припадками, которых прежде не было. «После кризиса, через который я прошел по приезде сюда (Арль), я не в силах больше строить планы: я чувствую себя решительно лучше, но надежда, стремление пробиться во мне сломлены, и работаю я лишь по необходимости, чтобы облегчить свои нравственные страдания и рассеяться».

Он добровольно отправляется под надзор врачей в сумасшедший дом, откуда смотрит на мир через единственное окно. «Вот уже полтора месяца, как я никуда не выхожу из комнаты – даже в сад. На следующей неделе, закончив начатые полотна, я все же рискну выбраться на прогулку». При этом за год такой «жизни» им написано свыше сотни картин. Параллельно за время его пребывания в лечебнице в негодность приходит и мастерская. «Во-первых, случилось наводнение и в дом проникла вода; во-вторых – и это главное – дом не топили вплоть до моего возвращения, когда я обнаружил, что из стен сочится вода и селитра. У меня создалось впечатление, что погибла не только мастерская, что непоправимо испорчено и воспоминание о ней – мои этюды. А ведь мне так хотелось создать нечто пусть очень простое, но долговечное! Видимо, я затеял борьбу против слишком превосходящих меня сил». Да. Против сплоченной и этой своей сплоченностью непобедимой массы обывателей.

Ему еще нет (и не будет) сорока, но от этого краха он больше не оправится. Приступы эпилепсии регулярно повторяются, как и попытки самоубийства, он сломлен. «Как художник я уже никогда не стану чем-то значительным – в этом я совершенно уверен». Однако в перерывах между приступами он продолжает писать картины десятками, а его письма к брату по-прежнему более чем адекватны. «Я уже как-то писал сестре, что всю или почти всю жизнь стремился к чему угодно, только не к участи мученика, которая мне не по плечу. …По-моему, г-н Пейрон прав, утверждая, что я не сумасшедший в обычном смысле слова, так как в промежутках между приступами мыслю абсолютно нормально и даже логичнее, чем раньше».

Его, наконец, замечает общественность, появляются первые вестники скромной известности, но поздно. Вечно восторженный мальчик к 38 годам ментально (да и физически) превращается в старика, жаждущего смерти. Но у судьбы к Винсенту какое-то навязчиво-садистское внимание, и даже самоубийство выдаётся мучительным: пуля не задевает сердце, и Винсент, прежде чем умереть, мучается двое суток. Последние его слова: «Печаль будет длиться вечно».

Через полгода скоропостижно умирает его младший брат Тео, совсем недавно ставший отцом и назвавший своего сына Винсентом. Несмотря на все свои связи продавца картин в респектабельной конторе, ему не удаётся организовать посмертную официальную выставку работ Винсента. Впав в депрессию, он также оказывается в сумасшедшем доме, где ему ставят диагноз «острая маниакальная возбудимость с манией величия». Интересно, в чём проявлялась эта мания? Мне вот лично кажется, что в утверждениях Тео о том, что его брат - гений. И традиционный уже риторический вопрос: кто в данной ситуации адекватнее оценивает окружающую действительность? Винсент и сам неоднократно задавался подобным вопросом.

Я часто напоминаю сам себе путника, который бредет куда глаза глядят, без всякой цели. Иногда я говорю себе, что этого «куда», этой цели скитаний не существует вовсе, и такой вывод представляется мне вполне обоснованным и разумным. Когда вышибала публичного дома выставляет кого-нибудь за дверь, он рассуждает не менее логично и обоснованно и, насколько мне известно, всегда бывает прав. В конце же моего пути, вероятно, выяснится, что я был не прав. Ну что ж, тогда я смогу убедиться, что не только искусство, но и все остальное было только сном, а сам я – и вовсе ничем… … Врачи говорят нам, что не только Моисей, Магомет, Христос, Лютер, Бэньян, но и Франс Хальс, Рембрандт, Делакруа, а заодно старые добрые женщины, ограниченные, как наша мать, были сумасшедшими. И тут встает серьезный вопрос, который следовало бы задать врачам: а кто же из людей тогда нормален?»

Ныне вполне нормальными считаются люди, что тратят безумные деньги на покупку полотен этого воистину проклятого художника. При этом, вполне возможно не замечая, а то и вовсе третируя современников, чьё видение мира так же может оказаться чрезвычайно свежим, нестандартным и отвечающего чаяниям даже не грядущих, а нынешних поколений. И такое неизменное устройство механизмов общественного признания/непризнания продолжает оставлять меня в глубочайшем недоумении. Современное общество по-прежнему одновременно неприязненно относится к тем своим представителям, что демонстрируют отклонение от некой условной нормы, но часто заходятся в восторге от так называемых безумцев прошлого, считая их не испорченный системой свежий взгляд залогом прогресса. Нашу цивилизацию действительно можно назвать отчасти безумной.

«Что ж, я заплатил жизнью за свою работу, и она стоила мне половины моего рассудка».
P1040572.JPG
   (Shine on you crazy diamond)

Tags: Ван Гог, Мои путешествия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments