?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Г. Семья
Природа мужчины и женщины. Брак

До сих пор мы рассматривали то, как исказилась природа человека как индивида вследствие появления в современном табеле ценностей прежде отсутствовавших качеств; а также то, как человечество неотвратимо склонялось к отчаянию и нигилизму в результате современных научных открытий и исповедания ложных концепций.  

Но оказалась искажена не только природа современного человека как индивида, до мозга костей впитавшего всю эту ложь; то же самое справедливо и в отношении более широких общественных формаций, что можно наблюдать на примере семьи – первичного социального объединения, более широкого, нежели отдельный человек.

В самом деле, если мы зададим вопрос об истинной природе мужчины и женщины и предназначении брака, а затем обратимся к идеям равенства и равных прав для женщин, что предписывает и поощряет табель ценностей современных демократий, мы тотчас же отметим, что те семена декаданса и пессимизма, которые мы находим в индивиде, обнаруживаются и на уровне семьи.

Какова истинная природа мужчины и женщины?

Ницше считает неравенство между мужчиной и женщиной законом природы, проистекающим из физиологических и психических различий между двумя полами.

В мужчине главенствующим инстинктом является желание доминировать, потребность распространить своё эго как можно шире вокруг себя. Цель мужчины – развернуть войну против сил природы и противостоящей ему воли. Эрос играет в его жизни лишь случайную роль; тот, кто посвящает свою жизнь женщине, есть трус и вырожденец, недостойный называться мужчиной. 

В женщине, напротив, эрос играет центральную роль; он наполняет всю её жизнь, неся ей либо крах, либо гармонию. Для женщины муж и ребенок составляют цель жизни, а также её вековечное призвание и счастье. «Все в женщине – загадка, и на все это есть одна разгадка: беременностью зовется она. Мужчина для женщины – средство: цель же всегда – ребенок. Но что же такое женщина для мужчины? Двух вещей желает настоящий мужчина – опасности и игры. И потому нужна ему женщина, как самая опасная из всех игрушек. Мужчина должен быть воспитан для войны, а женщина – для отдохновения воина. … Счастье мужчины зовется «Я хочу». Счастье женщины – «Он хочет» («Так говорил Заратустра»).

Такова природа мужчины и женщины. И что же мы видим сегодня? Дух равенства и уничтожения различий вторгся также и в святилище семьи, а женщина, прельщённая сегодняшними идеалами толпы, требует себе свободы и равных прав. И поэтому ныне мы наблюдаем явление отвратительного женского типажа – интеллектуалки и квалифицированного специалиста.

«Женщина хочет стать самостоятельной – вот что является одним из самых пагубных успехов в деле всеобщего обезображения Европы. У женщины так много причин стыдиться: в женщине скрыто столько педантизма, поверхностности, наставничества, мелочного высокомерия, мелочной разнузданности и нескромности – стоит только приглядеться к её обхождению с детьми, – что, в сущности, до сих пор лучше всего сдерживалось и обуздывалось страхом перед мужчиной. Горе, если она начнет принципиально и основательно забывать свое благоразумие и искусство, умение быть грациозной, игривой, отгонять заботы, доставлять облегчение и самой легко относиться ко всему.
Какое дело женщине до истины! Прежде всего ничто не может быть в женщине страннее, неприятнее, противнее, нежели истина – её великое искусство есть ложь, её главная забота – иллюзия и красота. Сознаемся-ка мы, мужчины: ведь мы чтим и любим в женщине именно это искусство и этот инстинкт» («По ту сторону добра и зла»).

Яростно и язвительно Ницше обрушивается на современную женщину, вступившую в социально-экономическую борьбу против мужчины. «Женщина вырождается. Всюду, где только промышленный дух одержал победу над военным и аристократическим духом, женщина стремится теперь к экономической и правовой самостоятельности приказчика: «женщина в роли приказчика» стоит у врат новообразующегося общества. И в то время как она таким образом завладевает новыми правами, стремится к «господству» и выставляет женский «прогресс» на своих знамёнах и флажках, с ужасающей отчётливостью происходит обратное: женщина идёт назад. Со времён Французской революции влияние женщины в Европе умалилось в той мере, в какой увеличились её права и притязания; и «женская эмансипация» служит таким образом замечательным симптомом возрастающего захирения и притупления наиболее женственных инстинктов. Утратить чутьё к тому, на какой почве вернее всего можно достигнуть победы; пренебрегать присущим ей умением владеть оружием; с добродетельной дерзостью противодействовать вере мужчины в скрытый в женщине совершенно иной идеал, в нечто Вечно– и Необходимо-Женственное; настойчивой болтовнёй разубеждать мужчину в том, что женщину, как очень нежное, причудливо дикое и часто приятное домашнее животное, следует беречь, окружать заботами, охранять, щадить – что означает всё это, как не разрушение женских инстинктов, утрату женственности? («По ту сторону добра и зла»)

Ницше восстаёт против всех тех мыслителей, что споспешествуют и подстрекают женщин к борьбе за экономическую и социальную эмансипацию. «Много есть тупоумных друзей и развратителей женщин среди учёных ослов мужского пола, которые хотели бы сделать из женщин свободных мыслителей и литераторов: как будто нечестивая женщина не представляется глубокомысленному и безбожному мужчине чем-то вполне противным или смешным. … То, что внушает к женщине уважение, а довольно часто и страх, – это её натура, которая «натуральнее» мужской, её истая хищническая, коварная грация, её когти тигрицы под перчаткой, её наивность в эгоизме, её не поддающаяся воспитанию внутренняя дикость, непостижимое, необъятное, неуловимое в её вожделениях и добродетелях» («По ту сторону добра и зла»). И они просят её отказаться от всех её опасных и соблазнительных средств защиты и выйти на арену жизни без какой-либо поэтической тайны и очарования – одним словом, безоружной.

Из вышесказанного очевидно, насколько высокое предназначение Ницше отводит институту брака. Это есть единственный способ достичь идеала, к которому должно вечно стремиться человечество, – к постоянному преодолению самого себя. В потомстве сосредоточены все надежды вида. Всякий раз, когда Ницше заговаривает о браке и его главной цели, мы слышим слова поэта, полные самого возвышенного воодушевления:

«Есть у меня один вопрос к тебе – и только к тебе, брат мой: как морской лот, бросаю я его в душу твою, чтобы узнать, насколько глубока она. Ты молод и мечтаешь о ребенке и браке. Но ответь мне: таков ли уже ты, чтобы иметь право желать ребенка? Победитель ли ты, преодолел ли самого себя, повелитель ли ты своих чувств, господин ли своих добродетелей? Об этом спрашиваю я тебя. Или в желании твоем говорит животное и потребность природы твоей? Или одиночество? Или недовольство собой? Я хочу, чтобы победа и свобода твои страстно желали ребенка. Живые памятники должен ты ставить победе и освобождению. Ты должен строить превыше и дальше себя. Но прежде построй самого себя, соразмерно в отношении души и тела. Возрастай же не только вширь, но и ввысь. Сад супружества да поможет в этом тебе! … Жажда творчества, стрела, летящая к Сверхчеловеку: скажи, брат мой, такова ли воля твоя, стремящаяся к браку? Священны для меня такая воля и такой брак» («Так говорил Заратустра»).

Редко какая философия или религия с такой восторженностью и уважением относятся к браку. Ницше, непримиримый анархист и индивидуалист, не признаёт в этом святом законе никаких исключений. По этой причине он с ещё большей яростью поносит легкомысленные идеи, которые, постулируя абсолютное равенство полов, пытаются подорвать священное таинство брака, превратив последний в простой способ удовлетворения вульгарной потребности или в заключение выгодного коммерческого договора. «Но то, что считается браком у многого множества, у всех этих лишних, – как назвать это? О, эта бедность души, желающей быть вдвоем! О, эта грязь души вдвоем! Это жалкое удовольствие – быть вдвоем! Всё это называют они браком и говорят, что союзы их заключены на небесах. Тогда не надо мне этого неба лишних людей! («Так говорил Заратустра»)

Д. Государство

Пока что мы видели, как Ницше продемонстрировал, что современный человек, как в узких рамках своей деятельности в качестве индивида, так и в более широких рамках института семьи испорченный постулатами нынешнего табеля ценностей, обречён на нигилизм. Но не может ли этот табель столь же катастрофичным образом затрагивать и всё человечество – человека в самых широких рамках его деятельности, человека в рамках государства? 

Рассмотрим же природу и происхождение государства.

Ницше отвергает справедливую доктрину Аристотеля о том, что «тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств живет вне государства, – либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек». Напротив, Ницше утверждает, что социальность противоестественна, поскольку она во многом уменьшает и заглушает свободную и богатую экспрессию человеческого существа. По этой причине сильные склонны к уединению, и если они и собираются иногда вместе, то делают это лишь в целях выражения  и удовлетворения своего инстинкта доминирования, проводя скоординированное нападение на слабых. Несмотря на то, что их здоровому сознанию отвратительна перспектива какого-либо совместного предприятия, сильные всё же сбиваются в стаи на манер хищных птиц с целью наброситься на слабых, которые из соображений необходимости и страха погибнуть в неравной борьбе, объятые ужасом, сбиваются в стадо подобно скоту.

В силу этого у нас есть две сформированные необходимостью группы: прайд хищных белокурых бестий и стадо слабых. Именно по этой причине ранние эпохи человеческой истории были насквозь пропитаны кровью. Между этими двумя группами не затихала жестокая борьба, пока слабым не пришлось наконец покориться сильным. При этом последними не предлагалось никакого пакта, никакой пощады. К чему бы им озабочиваться какими-то условиями и компромиссами, раз они и так способны получить всё, что только могут пожелать, одним движением своей могучей руки? Подчинение слабого сильному это закон природы. Сила правит и приказывает согласно законам, что сама же и устанавливает. Таким образом, она создаёт государство и очерчивает форму права, представляющего собой не что иное, как одно из воплощений силы.

Таково происхождение государства. Очевидно, что справедливость не имеет никакого отношения к тому, что мы обычно принимаем за сформировавшуюся нравственность. Возникновение государства скорее представляется предельным воплощением человеческой безнравственности и возвышением такой безнравственности до подлинной системы. Мы видим, что в этом случае человечество совершенно не обременено страхом и уздой, таким образом являя свою природу в полностью обнаженной форме и без маски альтруистической этики. И мы также видим, что государство совершает всё то, на что отдельному индивиду не хватает мужества. Всё то, что отдельный индивид жаждет в своих самых сокровенных глубинах, но не осмеливается облечь в конкретную форму из слабости, страха или чувства ответственности, проводит в жизнь государство, поскольку оно является могучим и также потому, что в случае государства ответственность распределяется промеж столь большого числа участников, что фактически исчезает. По этой причине изучение действий государства чрезвычайно поучительно: такое изучение показывает нам, как выглядели бы люди, будь они достаточно смелыми.

Следовательно, мы приходим к тому, что альтруистическая мораль может существовать только в отдельном индивиде; такая этика не является естественной, она есть приобретённый продукт и покоится на слабом фундаменте, проистекая из страха, слабости или расчета. Сравним это с действиями государств, которые, имея силу и возможность выразить истинную природу людей, ведут себя предельно эгоистично и невероятно жестоко, не вдаваясь в тонкости, когда речь заходит о нравственности тех средств, что они используют при взаимодействии как с другими государствами, так и с собственными гражданами. Единственное стремление любого государства заключается в достижении по сути одной единственной цели: удовлетворить тот фундаментальный инстинкт, что подстёгивает каждый отдельно взятый живой организм, – инстинкт доминировать. Для государства добродетель, мораль и справедливость представляют собой не что иное, как средства его сохранения и расширения.

Такова жизнь здорового и полного сил государства. Подобная ситуация представляется не только обоснованной и естественной, но и справедливой. Расширение и доминирование есть потребности всякого живого организма, который инстинктивно движим к увеличению своей власти, а, следовательно, к поглощению внешних сил. Мораль, с другой стороны, наделяет человека правом на защиту; но не должна ли она - по той же причине и для той же цели – признать за ним и право на нападение? Такое право жизненно необходимо здоровому организму и чрезвычайно полезно для общества: благодаря этому общество вынуждено укреплять свои защитные механизмы, вооружаться и совершенствоваться, каждый миг ощущая рядом с собой опасность. «Это отнюдь не малое преимущество — иметь над собой сотню дамокловых мечей» («Воля к власти»).


И неважно, передаётся ли это естественное право на агрессию отдельному человеку или государству, что исступленно стремится к расширению. Право карать было названо «правом» совершенно необоснованно: в конце концов, права мы получаем в результате некой надлежащим образом установленной процедуры, а никакой такой процедуры в данном случае не проводилось. Исходя из подобного рода логики и подхода, любая нация с теми же основаниями может именовать «правом» то чувство, что побуждает её к завоеванию и расширению силой оружия, торговли или колонизации. Фактически это право на рост и выживание: люди, которые инстинктивно отвергают войну, а также мирную или агрессивную экспансию, это люди, которые вошли в состояние упадка и атрофии жизненных сил, т.е. это люди, которые «созрели для демократии и власти лавочников».

В самом деле, какие иные слова мы можем привести относительно двух наиболее выдающихся наций, что создали человеческую цивилизацию? Как их ещё можно назвать, если не крепкими организмами, что попеременно использовали в качестве своих инструментов и оружия справедливость и несправедливость, нравственность и безнравственность, дружбу или бесчеловечное мщение – и всё ради единственной цели: сохранить и расширить себя, по возможности, до границ всего мира?

Несмотря на свое название, афинская демократия была, по сути, аристократией или даже олигархией. Несколько тысяч граждан властвовали над более чем тремястами тысячами метеков и рабов. Всерьез воспринимался только гражданин – за рабами, метеками и женщинами афиняне не признавали никаких прав.

Древние греки были истовыми поборниками идеи государства. После исчезновения традиционной монархии их религиозно-страстная преданность царю (архонту) лишь укрепилась в отношении полиса, что естественно, ведь в сравнении с человеком идея – куда более подходящий объект для страстного поклонения, в первую очередь, потому что она вызывает гораздо меньше разочарований для её поклонника. Ницше подмечает тут тонкий психологический момент: «Чем больше кто-то чувствует себя любимым, тем более резко он ведёт себя по отношению к воздыхателю, пока наконец не становится недостойным такой любви, за чем следует окончательный разрыв».

Касательно Римской империи мы наблюдаем схожую, а то и большую «безнравственность». А как иначе она смогла бы достичь всемирной гегемонии, если не посредством непрерывной цепи преступлений, насилия, предательств и жестокости? И римская религия была ни чем иным, как инструментом государства. Боги представляли собой своего рода небесный сенат, возвышающийся над сенатом земным; они осуществляли надзор за государством, защищали или карали его. А государство подчас карало их самих в тех случаях, когда они недостаточно усердно следили за его интересами.

Такое здоровое и естественное состояние государства не может длиться слишком долго. Под владычеством класса сильных, что правят государством и формируют его по своему образу и подобию, находятся толпы, чья численность, благополучие и сила постоянно растут. Вначале массы принимают поработителей – то может быть чужеродная нация с дикими и хищными инстинктами или даже представители той же самой нации, которым посредством отбора и наследственности удалось сформировать в себе такие инстинкты; массы поэтому остаются безмолвными и послушными и являют собой податливый и чрезвычайно полезный инструмент для своих повелителей. Однако с течением времени, благодаря изворотливости, здравомыслию и долготерпению, толпа начинает вести незаметный подкоп против вышестоящего класса сильных. Одну за другой она захватывает траншеи, что воздвиг перед ней высший класс. Прекрасным примером такого постепенного и продуманного роста влияния служит та ожесточённая борьба, что вели в Древнем Риме плебеи против патрициев. С помощью различных искусных трюков, вроде забастовок, восстаний, всякого рода ухищрений и откровенного насилия, они постепенно просочились во властные ведомства, семьи и класс знати. Мораль оказалась одним из наиболее эффективных видов оружия, вдохновленная инстинктом самосохранения и правильным образом использованная для обольщения и подчинения сильных. Правила морали полностью ниспровергли всё то, что завоеватели до сих пор считали правильным и справедливым, и объявили таковыми прямо противоположные ценности, которые были в интересах слабых: добросердечие, сострадание, умеренность и скромность.Постепенно эта мораль – заговор слабых инстинктов против сильных и горделиво эгоистичных – становится популярной, проникает в класс сильных, которых она обезоруживает и губит, тем самым даруя победу толпам слабых.

Так рушится здоровое и хищное государство. Что же в наибольшей степени способствовало такому катастрофическому разрушению здорового государства? То был крошечный неприглядный чужеземный народ, проживавший на отдалённом клочке земли и поклонявшийся своему собственному богу, неумолимому и всемогущему. Этот народ не имел аристократических традиций, подобно грекам или римлянам; он скорее придерживался охлократии, став создателем морали, полностью отличной от той, что была порождена греко-римской ментальностью.

Для этого народа преступление есть акт, направленный не против гражданина или государства, но против Бога, никоим образом не связанного с государством. Такой грех может быть прощён только после покаяния, мольбы о прощении и сокрушённой униженности перед оскорблённым божеством. Перед таким Богом, всемогущим и непреклонным, все равны в своей ничтожности – сильные и слабые, богатые и нищие, красивые и неприглядные. Такой парадоксальный взгляд на преступление распространился благодаря христианству, пытавшемуся иудеизировать весь мир. И с тех пор табель продуктивных ценностей был перевёрнут вверх дном, тем самым обусловив разложение как государства в целом, так и отдельных индивидов в частности.

За силой, красотой, жаждой побеждать и инстинктом доминировать не признаётся больше никакой ценности. Вместо этого теперь ценятся трусость, смиренность, покорность, лицемерие и аскетическое самоотречение. Не в почёте больше благородство, сильное и красивое тело, сладострастное удовольствие художника и яркость жизни аристократа. Вместо этого теперь царят нищета, посредственность, недалёкая мораль, подозрительность к красоте, воздержание от всякого удовольствия, презрение к мимолетной жизни и земным благам и перенос всех способностей и желаний наверх, в иную, загробную жизнь.

Центр тяжести теперь смещается с нашей грешной земли ввысь, на небеса.

Такая переоценка ценностей беспрецедентна в истории человечества и представляется событием первостепенной важности.

Греко-римская концепция государства теперь рухнула, а победившие варвары были приручены христианством, влившим в их здоровую кровь яд. «Кто знает, что происходит в зверинцах, тот сомневается в том, чтобы зверя там «улучшали». Его ослабляют, делают менее вредным, он становится благодаря депрессивному аффекту страха, боли, ранам, голоду болезненным зверем» («Сумерки идолов»). По Ницше, та же участь постигла «белокурую бестию», хищного зверя, которого христианская мораль превратила в одомашненное и безвредное животное.

Одним из наиболее пагубных последствий этой иудейской концепции общества и государства является принцип равенства. Поскольку все равны перед Богом, отсюда был сделан вывод, что все должны быть равны и перед законом. И эта роковая идея была подхвачена Французской революцией, чья цель состояла в достижении равенства и приоритета нации. Но разве могут эти цели привести к чему-то иному, нежели  к самой настоящей жестокой и непримиримой охлократии? В самом деле, равенство ниспровергает и упраздняет свободу, а приоритет нации отменяет само равенство. Ибо если решение большинством голосов является законом, если правит принцип простого большинства, то что же это в действительности означает? Аристократы – те, кто выделяются в силу своей превосходящей натуры и образованности, не принимаются во внимание, они раздавлены массами, и их мнения теряются в шуме толпы.

Именно это и стремилась обеспечить Французская революция – власть большинства, власть толпы. Вырвав посох из рук пастуха, она вручила его стаду. Принцип большинства, это вредоносное и всемогущее оружие толпы, самым подлым и преступным образом смешивает понятия количества и качества. Поданные голоса должны учитываться по своему количеству или весу? Ответ более чем очевиден: солдат – многие тысячи, но генерал всегда один. Однако теперь в этом государстве нового типа, где господствует толпа, генерал вынужден подчиняться солдатам – или, скорее, генералом здесь быть вообще непозволительно.

Таковы ухищрения и тайные ловушки, расставленные толпой, благодаря которым было ослаблено изначально здоровое государство и его высший класс сильных индивидов. И этот класс и государство подобного рода всё ослаблялись и, в конце концов, сражённые казуистикой демагогов и угодившие в расставленные толпой ловушки, уступали и рушились, теряя свои лучшие качества. И вместе с ними гибла цивилизация, ибо чем больше власти у толпы, тем более тиранически она ведёт себя с  незаурядными двигателями прогресса – эталонами человеческого интеллекта; толпа деморализует и подталкивает великие натуры к пессимизму и нигилизму.

Но, что еще более неутешительно, этот натиск слабых и побежденных носит систематический и постоянный характер, что становится очевидным, если рассмотреть различные этапы такого натиска на протяжении истории человечества:

(a) Слабые провозглашают людское равенство – сначала, главным образом, среди своих, но впоследствии распространяя эту концепцию и на остальной мир.
(б) Они начинают одерживать победу в этой борьбе, они ищут признания, жаждут справедливости и требуют равных прав.
(в) Они добиваются признания. Как это всегда бывает, первая победа ведёт к эйфории и порождает ещё большие требования: теперь они притязают на привилегии и хитростью добывают таковые у высшего класса.
(г) Они жаждут власти для одних только себя, сокрушая всех остальных.
(д) Они уже обладают властью или находятся в процессе её получения.

Иными словами, охлократическое течение наводняет и топит государство, попутно порождая ещё один грозный симптом декаданса и нигилизма: цель, к которой стремится сегодняшнее государство, заключается в том, чтобы охватить как можно больше людей и предоставить им максимально возможное благоденствие – благоденствие настолько безмятежное и животное, насколько это возможно.

Современное государство похоже на архитектора, занятого строительством больницы, который с математической точностью рассчитывает количество кубических метров, необходимых для достаточной вентиляции, и говорит: «Если отрезать от каждого метра ещё по пять миллиметров, то можно поставить четыре или пять дополнительных коек».

«Народятся многие множества, - восклицает Ницше, негодуя касательно менталитета современного государства. - Для лишних и было изобретено государство! Смотрите же, как оно приманивает к себе эти многие множества! Как оно душит их, как жует и пережевывает! К чему стремится это современное общество? К справедливости и равенству. Но что оно подразумевает под справедливостью? Мщению и позору хотим мы предать всех, кто не подобен нам. Воля к равенству – вот что должно стать отныне именем для добродетели; и против всего власть имущего поднимаем мы свой крик» («Так говорил Заратустра»).

И под громкие аплодисменты толпы возводится новый кумир: демократическое государство. Оно заставляет людей поклоняться ему, вероломно заявляя, что оно представляет народ. «Государством зовется самое холодное из всех чудовищ. Холодно лжет оно; и вот какая ложь выползает из уст его: «Я, государство, я – это народ». Это ложь! Родоначальниками народов были созидающие – это они наделили верой и любовью соплеменников своих: так служили они жизни. Те же, кто расставил западни для людей и назвал это государством, – разрушители: меч и сотню вожделений навязали они всем». («Так говорил Заратустра»).

Таково современное государство, убедившее народ, что оно исходит от него и представляет его. И под этим предлогом такое государство поощряет самые отвратительные инстинкты и осуществляет деградацию людей вместо того, чтобы побуждать их стремиться вверх, к великому и благородному. И, требуя фанатичного поклонения, государство в неистовстве ревёт: «Нет на земле ничего большего, чем я: я – перст Божий».

Как же человечеству уцелеть под таким нивелирующим воздействием демократического государства?

«Я хожу среди этих людей и дивлюсь: они измельчали  и все еще мельчают. Все они круглы, аккуратны и благосклонны друг к другу, как круглы, аккуратны и благосклонны песчинки одна к другой. Скромно обнять маленькое счастье – это называют они «смирением»! и при этом они уже скромно косятся на новое маленькое счастье» («Так говорил Заратустра»).

Искажение природы и цели государства стало, наряду с другими рассмотренными выше факторами, одним из источников современного нигилизма. «Государством зовется сей новый кумир; там все – хорошие и дурные – опьяняются ядом; там все теряют самих себя; там медленное самоубийство всех называется жизнью» («Так говорил Заратустра»).

перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

May 2018
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner