?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

К настоящему моменту мы рассмотрели, каким пагубным образом современный табель ценностей повлиял на природу человека, семью и государство – эти три концентрических проявления человеческой энергии и социальности. В свою очередь, эти институты передают и распространяют повсюду то недомогание, что ныне охватывает человечество, подталкивая его к нигилизму и самоубийству.

Но что можно сказать касательно трёх фундаментальных понятий, определяющих как внутренний мир, так и общественную жизнь людей, семьи и государства, а именно: религии, морали и праве? Затронул ли современный табель ценностей эти понятия менее пагубным образом, и могут ли они потому уравновесить вред, причиненный этими ценностями? Или же эти понятия также оказались отравлены, ныне тоже способствуя максимальному ослаблению жизни? Не могут ли они также являться симптомами декаданса и изобретениями слабых и побежденных?

A. Религия
Религия, на заре человечества абсорбировавшая каждое проявление права, есть порождение слабости и страха. Она свидетельствует о человеческой потребности в некоем начале и цели, в костыле – в каком угодно ответе на страдания души.

До тех пор, пока человеческая воля оставалась сильной, потребности в такой поддержке не ощущалось: воля проявлялась как естественная сила и потому была направлена непосредственно на свою цель. Когда же воля его истощилась, а мужество ослабло в борьбе с опасностями и сопротивлением, оказываемым внешним миром, человек начал искать прибежище и утешение и обрёл их в религии: все те мощные и враждебные стихии, что окружали и сокрушали его, он решил привлечь на свою сторону и умилостивить молитвами, ритуальными заклинаниями, обетами и приношениями в жертву собственных удовольствий и силы.

Так ужас и бессилие породили религию. Но созданию этого феномена способствовали и моменты человеческой силы. В древности обычным для людей состоянием была отчаянная борьба против природных стихий, в которой первые на протяжении тысячелетий терпели одни лишь поражения. По этой причине, как только человек одерживал какую-либо победу, он не смел приписать её себе; он скорее приписывал её некоей внутренней силе, куда более могущественной, чем он, – божественной силе. Вследствие этого уверенность человека в собственных способностях постоянно уменьшалась, поэтому он разделил себя на две различные сущности: одну – слабую, заслуживающую жалости и нуждающуюся в защите, которую он назвал «человеком», и другую – могучую и непостижимую, внешнюю по отношению к нему, который он назвал «Богом».

Такая концепция была очень быстро подхвачена изобретательными умами, что облекли эти чувства бессилия и страха в покрывала правил, доктрин и ритуалов, тем самым придав им необходимый авторитет и сделав их осязаемыми.

И тогда инстинкты слабых, возвысившись над мирской жизнью и обретя возвышенную славу святости и сверхъестественного, начинают обожествляться. Потому каждый народ создавал своих богов по собственному образу и подобию и бессознательно заставлял их следовать превратностям его развития. И действительно, достаточно изучить религию любого народа, чтобы можно было определить и обозначить его жизненную силу и энергию на разных этапах его истории.

Взять, например, евреев. Пока они оставались сильными, их бог был им под стать: бог-ревнитель, ненавидевший все прочие народы. Когда же этот народ пришёл в упадок и оказался на грани исчезновения, его вера в будущее и надежда на освобождение от жесточайшего угнетения сформировала в его сознании новые ценности; его видение бога неизбежно трансформировалось. Прежде еврейский бог олицетворял силу – ненасытность и темперамент энергичного народа. Теперь же этот бог становится трусливым, смиренным и призывает не к войне и покорению других народов, но к душевной безмятежности, скромности и праведности, к равной любви к другу и недругу. Еврейский бог становится космополитичным. В самом деле, для богов не существует иного выхода или выбора: либо они представляют собой яркое воплощение воли к завоеваниям, и в этом случае они могут быть лишь богами определенного народа; либо же они являются слабыми и упадочными, и тогда они становятся богами добросердечия и всего мира. Изгои становятся «нациями», Иегова становится Иисусом Христом.

И такое развитие было вполне естественным. Родившись в эпоху упадка Римской империи и полного порабощения еврейской нации, христианство нашло для себя плодородную почву и распространилось среди низших классов стремительно увядающего общества, среди забитых и покорных, прокажённых, необразованных, рабов и нищих. Христианство возвеличило качества и инстинкты таких классов: смирение, нужду, некрасивость и долготерпение. Христианство осуждало понятия государства и родины. «Если ты христианин, – восклицает Иоанн Златоуст, обращаясь к жителям Антиохии, – то нет у тебя города на земле. К небу приписаны мы, там жительствуем». Он также запрещает клясться, служить на воинской службе, принимать участие в судебных разбирательствах, осуществлять своё индивидуальное право на юридическую защиту. Он стирает различие между коренными жителями и чужестранцами. Он осуждает общество, восхваляя аскетизм и безбрачие. Он заражает чувством пресыщения и отвращения к этому миру, «юдоли слез», и перемещает всю силу человеческой страсти и стремления в направлении жизни загробной. Естественно, что любое учение, отталкивающееся от «жизни иной», бросает хулу на земную жизнь и требует от своих приверженцев либо добровольно уйти из этой жизни, либо, по крайней мере, желать такого скорого ухода. Отсюда ненависть христианства к этому миру, его отвращение к людским страстям, его страх и презрение к красоте и удовольствию, что ведёт к жажде самоуничтожения, к стремлению упокоиться в смерти.

И эта христианская религия, несмотря на все свои пагубные последствия, всё ещё является господствующей, даже вопреки протестам всех тех, кто якобы отринул религиозную ложь. Ибо что такое демократический идеал современного государства, если не естественное следствие и результат христианского идеала? Что в христианстве, что в демократии мы находим ту же ненависть слабых к сильным, ту же склонность возвышать и облагораживать слабость и скромное происхождение, ту же пропаганду добросердечия и филантропии и тот же догмат о равенстве людей.

И что есть все эти тенденции и холопские идеалы, если не симптомы, свидетельствующие об общественном упадке, недостатке мужества, боязни боли, телесных и нравственных недугах и смертельной опасности?

И какая другая идея вносит больший вклад в сохранение и распространение этой болезни современного человечества, если не христианская, что отравила своим ядом нигилизма даже те теории, которые появляются под видом диаметральной ей противоположности?

Б. Мораль
Даже самые дерзновенные философы всегда замирали в благоговении перед проблемой добра и зла.

Кант считал категорический императив не поддающимся обсуждению. «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла бы быть всеобщим законом». Шопенгауэр, со своей стороны, хоть и критиковал кантовскую этику долга, соглашается с тем, что всем нам  необходимо практически жить согласно аксиоматическому принципу: «Никому не вреди, напротив, помогай всем, насколько можешь».

Не довольствуясь столь поверхностными соображениями практической полезности, не останавливающийся ни перед чем Ницше пытается проникнуть в тайну морали: какова генеалогия морали? Что составляет её подлинную полезность и в чём заключается её скрытая суть? Несёт ли мораль какую-либо пользу жизни, или же, подобно религии, она также являет собой симптом упадка и одряхления?

Рассмотрим сначала генеалогию морали. В эпоху варварства, постоянно пребывавшую в состоянии свирепой войны, жестокость считалась одним из первостепенных удовольствий. Люди неизбежно приписывали своим богам собственные возвышенные до максимума качества, поскольку, как мы уже отмечали, боги были созданы по образу и подобию людей. Потому неудивительно, что боги испытывают наибольшее удовольствие, наблюдая за страданием людей, тогда как людское счастье их огорчает, словно оскорбляя их божественное величие. Из этого следует, что те, кому ради удовольствия приходилось мучить подобных себе, должны были мучить и самих себя, дабы порадовать своих богов, – особенно в моменты непомерного счастья.

Таким образом, отрешение от счастья, отказ от него и объявление войны удовольствию превратилось в долг, а добровольное страдание стало видеться проявлением благочестия.

Корни морали лежат именно здесь. Мы умилостивляем бога, борясь с нашими желаниями и отрекаясь от радостей, что иногда выпадают на нашу долю. Борьба человека с самим собой – что тогда, что сейчас – составляет квинтэссенцию нравственности. С тех самых пор укоренилась идея, что добродетель состоит в страданиях и лишениях – в препятствовании человеческой воле. Таким образом, человек борется против своих самых естественных инстинктов, дабы задобрить, поначалу, злых и ревнивых богов, а впоследствии – богов, которые, будучи милостивыми, но строгими, не желают нам истязаний и мучений, но при этом не позволяют нам отдаться неконтролируемому ублажению наших инстинктов, поскольку то было бы равносильно отказу от бога и забвению его.

Наконец, всем тем, кто считает, будто они избавились от идеи бога, диктующего правила морали, следует напомнить, что есть еще один бог, столь же суровый и неумолимый, зовущийся Совестью; при помощи категорических императивов он управляет ими точно так же, как и тот бог, в которого они больше не верят.

Спустя много столетий после смерти Будды люди, тем не менее, показывали, как в некоторых пещерах бродит его тень. Такая тень мертвого бога есть Совесть.

Совесть не является чем-то унитарным, неизменным, божественным; она скорее многолика и изменчива, разнясь от нации к нации, от эпохи к эпохе, а часто и от человека к человеку в пределах одной нации или эпохи. Более того, совесть есть нечто обусловленное массой обстоятельств, которые вообще не зависят от нашей воли, а следовательно, от наших достоинств и недостатков. Те обстоятельства, что определяют нашу совесть, – неважно, как они зовутся: наследственностью или воспитанием, физической или культурной средой, случайностями или совпадениями – в широком смысле непостижимы и действуют независимо от нас, в то же самое время будучи могущественными факторами, лежащими в основе всех наших поступков. При таком подходе рушится сам фундамент морали, обосновывающей кары и награды за наши действия.

Таким образом, мораль видится дурной и несправедливой, будучи обязанной своим происхождением весьма недалёкому недоразумению и покоясь на весьма несправедливом понятии. Но может быть такая мораль, как мы её понимаем в наши дни, является хотя бы полезной? Согласно Ницше, эта современная мораль ослабляет и бесчестит человечество. Она рекомендует жертвовать собой ради себе подобных, что есть разновидность самоубийства. Она истощает источник жизненной силы человека – источник человеческих желаний, страстей, эгоизма; и будучи потому иссохшей и лишённой воли, современная мораль выдаёт себя за человеческий идеал.

Мораль провозглашает нам: «Порок и праздность уничтожают нации». Однако истинная логика человека свободного гласит: «Когда нация гибнет, порок и праздность (т.е. потребность в сильных стимуляторах, коих всегда ищут ослабленные организмы) есть неизбежные последствия». Газеты извещают нас: «Та или иная политическая партия гибнет из-за той или иной ошибки». Однако истинная логика говорит нам: «Политическая партия, что совершает ту или иную ошибку, уже движется к своей гибели». Каждая ошибка есть следствие упадка, а не его причина.

По Ницше, пагубные последствия морали и, конкретнее, христианской морали, заключаются в следующем:

(а) Мораль запятнала понятия страдания и боли, соединив их с понятием греха; таким образом, она лишила боль невинности.
(б) Она заклеймила все чувства удовольствия и радости (в том числе чувственную страсть, радость побед и гордость), обнаружив в них греховность и искус.
(в) Она наделила святостью самые недостойные проявления: слабость, скромность и покорность.
(г) Она навязала ложную интерпретацию всего того, что есть здорового в природе человека, и заставила последнего отречься от своих самых сильных качеств. Только богатство, бьющая через край яркость личности, избыток самости, буйство инстинктов и крепкая уверенность в себе могут подтолкнуть на жертву ради других и возвыситься до великой любви. Мы должны в первую очередь уважать себя; из этого проистекают все добродетели.
(д) Она опоганила чувственную любовь мужчины к женщине.
(е) Она заявила, что жизнь есть тюрьма, счастье – искушение, а уверенность в собственных дарованиях – нечестивость.

Весь спектр современной иудео-христианской морали, что низложила ценности наших цельных предков, определен слабыми и массами, которые, с одной стороны, возводят преграды и препятствия против свободного развития сильных личностей, а с другой – выдвигают в качестве идеала свои трусливые и тривиальные инстинкты.

В. Право
По мере изменения устаревших представлений о боге, душе, свободе воли, долге и морали, изменился и смысл концепции права.

Априорных философских и метафизических теорий более не достаточно. Современные естественные науки предложили новые методы исследования и анализа объектов и идей – методы на основе фактов, тщательного наблюдения и последующих выводов. Концепция права теперь воспринимается как одно из проявлений общественной жизни и ассоциируется с естественными законами, что царят в природе, а также с законами, что определяют мысль и интеллектуальное развитие нации или эпохи.

И теперь мы осознаём, что понимание тем или иным народом идеи права произрастает, в самом непосредственном и глубоком смысле, из его характера, истории, традиций и идеалов. Так, в Англии Томас Гоббс располагает право на фундаменте власти и личной выгоды, а Джон Локк – на личной выгоде и свободе (прагматичный подход, основанный на двух фундаментальных особенностях английской нации). Совсем иначе во Франции, с ее идеалистическим подходом, выраженным тремя великими словами Французской революции: свобода, равенство и братство. В Германии эволюция понятия права демонстрирует более наглядно (и на временном отрезке всего лишь в нескольких лет) прямую связь между политическим и экономическим состоянием народа, с одной стороны, и идеями, что народ формирует в отношении права, – с другой. В преддверии объединения нации и высочайшего подъёма экономики и военного духа Германии, немецкие философы, находясь под воздействием метафизических понятий, в основу права возложили нравственную свободу, отличительные качества природы человека и врожденную идею права. Материальный аспект права, его сила, рассматривались лишь как инструмент, не относящийся к сущности права. Мысль Гегеля, исчерпывающе выражающая умонастроение всей этой неукротимой нации, можно резюмировать следующим образом: «Справедливы те действия, что отвечают мощи нации; несправедливы же противоположные; первые добиваются успеха, вторые терпят поражение. Успех есть необходимое материальное олицетворение идеи права».

А вот что говорит Иеринг: «Цель права есть мир, средство для достижения этой цели – борьба. До тех пор, пока право должно держаться наготове против посягательств со стороны беззакония – а это будет продолжаться, пока стоит свет, – оно не может обойтись без борьбы. Жизнь права есть борьба, борьба народов, государственной власти, сословий, индивидуумов. Всякое право в мире было добыто путем столкновений, каждое важное правоположение надо было сначала отвоевать у тех, кто ему противился, и каждое право – все равно, отдельного ли лица, или целого народа – предполагает постоянную готовность его отстаивать. Право есть не просто мысль, а живая сила».

Ницше не избежал влияния своей среды, да иного и не могло быть. Подлинный сын нации, переживающей кульминацию своего развития, он излагал идеи, витавшие в окружающей его атмосфере, и потому провозгласил, что право неразрывно связано с силой. И если ныне два этих понятия отделены друг от друга, а сильным и слабым дарованы равные права, это является признаком упадка и разложения общества.

Как мы уже отмечали, сильные нации обычно нападают на другие, бессильные и мирные нации, и порабощают их. Никакие правила справедливости в отношениях между сильными и слабыми не действуют. Сильные также являются создателями различных табелей ценностей и провозглашают хорошим, нравственным и справедливым всё то, что является для них близким и способствует их интересам. Безнравственным же и несправедливым, напротив, оказывается всё то, что несовместимо с их природой и характером.

Тем не менее, порабощённые, сначала втихомолку и про себя, а затем со всё большей смелостью и успехом формулируют иной табель ценностей, который проводит иное разграничение между добром и злом, диаметрально противоположное воззрениям сильных. Милосердное сострадание, добросердечие, учтивая мягкость, долготерпение, благожелательность и смирение – всё то, что для гордых и сильных господ считалось презренным и недостойным настоящего человека, стало для злополучных и стонущих рабов высочайшими и спасительными достоинствами.

Итак, согласно Ницше, права, присущего природе человека, права, по которому можно жить и о происхождении которого никому не известно, попросту не существует. Право проистекает из самой силы, чьи границы зовутся законами. Повсюду в природе мы видим неразрывное единство силы и права. Таков закон природы – ему безразлично, нравственно ли это или безнравственно с точки зрения узкого человеческого представления о морали.  Несомненно лишь одно: безнаказанно нарушать закон природы не может никто, и в разложении и упадке древних цивилизаций отчётливо прослеживается высшее наказание за такое преступление.

Древние цивилизации, проводившие различие между добром и злом исходя из законов природы, были сильными и здоровыми, тогда как современное общество клонится к упадку и самоубийству. Всё это случилось потому, что слабым и униженным удалось, систематически и незаметно подрывая и разлагая власть сильных, узурпировать само понятие права, перевернув тем самым естественные законы с ног на голову.

Рассматривая взгляды Ницше на этот вопрос, сложно отделаться от мысли, будто слушаешь Калликла из платоновского «Горгия», излагающего Сократу свою теорию о происхождении и эволюции права. Далее я привожу эту теорию, поскольку более полную и точную формулировку идей Ницше трудно себе представить.

«Законы как раз и устанавливают слабосильные, а их большинство. Ради себя и собственной выгоды устанавливают они законы, расточая и похвалы, и порицания. Стараясь запугать более сильных, тех, кто способен над ними возвыситься, страшась этого возвышения, они утверждают, что быть выше остальных постыдно и несправедливо, что в этом как раз и состоит несправедливость — в стремлении подняться выше прочих. Сами же они по своей ничтожности охотно, я думаю, довольствовались бы долею, равною для всех.

Вот почему обычай объявляет несправедливым и постыдным стремление подняться над толпою, и это зовется у людей несправедливостью. Но сама природа, я думаю, провозглашает, что это справедливо — когда лучший выше худшего и сильный выше слабого. Что это так, видно во всем и повсюду и у животных, и у людей, — если взглянуть на города и народы в целом, — видно, что признак справедливости таков: сильный повелевает слабым и стоит выше слабого.

Подобные люди, думаю я, действуют в согласии с самою природою права и — клянусь Зевсом! — в согласии с законом самой природы, хотя он может и не совпадать с тем законом, какой устанавливаем мы и по какому стараемся вылепить самых лучших и решительных среди нас. Мы берем их в детстве, словно львят, и приручаем заклинаньями и ворожбою, внушая, что все должны быть равны и что именно это прекрасно и справедливо. Но если появится человек, достаточно одаренный природою, чтобы разбить и стряхнуть с себя все оковы, я уверен: он освободится, он втопчет в грязь наши писания, и волшебство, и чародейство, и все противные природе законы, и, воспрянув, явится перед нами владыкою, бывший наш раб, — вот тогда-то и просияет справедливость природы» (Платон, «Горгий»).

Перевод: kapetan_zorbas

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner