Некоторые впечатления от выставки Верещагина

Персональные выставки, посвящённые юбилею того или иного великого русского живописца, Третьяковская галерея уже не в первый раз проводит на замечательно высоком уровне, потому я давно стараюсь не пропускать ни одной из них. Какие-то понравились мне больше (Коровин, Левитан), какие-то меньше (Серов, Айвазовский), но все они дают всесторонний охват творчества больших мастеров, к тому же весьма стильно оформленный. Нынешняя же выставка, посвящённая Верещагину, на мой взгляд, вообще может претендовать на статус самой удачной в таком формате. Мало того, что она организована в духе прижизненных выставок художника, так ещё и разносторонность её способна обеспечить богатую пищу для размышлений даже тем, кто вроде бы неплохо знаком с творчеством Верещагина. Меня лично поразил его японский цикл, о котором прежде слыхать не доводилось. Общее впечатление: ты словно попал в какую-то кунсткамеру, лавку древностей, красочный мир Востока, чрезвычайно детально прописанный. 

Рассматривая экспонаты каждого крупного цикла работ Верещагина, отмечаешь любопытный момент: полное отсутствие западноевропейских сюжетов, хотя Верещагин с самой юности регулярно бывал в Европе; получив же признание, так вообще жил и работал то в Париже, то в Мюнхене. Поразительно, как быстро он осознал и обрёл свое кредо – Восток, экзотика, полемография. Проходя в Париже обучение у крупного французского художника, Верещагин сразу же отказывается копировать полотна известных мастеров в Лувре: «Образцы предполагают подражание, чего я не допускаю. Образцы, на своем месте, для своего времени, остаются крупными, несравненными произведениями, но они же в повторении, в подражании – бессмысленны».

Впечатление, складывающееся от личности Верещагина благодаря этой юбилейной выставке, вообще надолго остаётся в памяти. Выпускник кадетского училища, сразу же после его окончания оставивший военную карьеру и посвятивший себя занятиям живописью, чего его семья поначалу просто не поняла, отказав ему в средствах. Ершистый и уверенный в своих силах: ему ничего не стоит сжечь свою отмеченную наградой дипломную работу, назвав её подражательством, или бросить всё в Париже и отправиться в поисках вдохновения путешествовать по Кавказу, что рисует его явно не карьеристом, а скорее идеалистом, горделиво верящим в свой гений. Однако этот вроде бы идеалист, всегда ориентировавшийся только на внутренний голос, оказался впоследствии чрезвычайно деловитым организатором собственных выставок, весьма ловко обеспечивая продажи своих произведений по всему миру, при том, что по жизни Верещагин был скорее одиночкой, которому ничего не стоило на пустом месте разругаться даже с благоволившим ему Третьяковым. Гуманист, писавший невероятно смелые полотна, ныне считающиеся антивоенными, но и откровенно одержимый войной человек, старавшийся не пропускать ни одного разворачивающегося на его глазах крупного конфликта. Словом, чрезвычайно противоречивая и потому интереснейшая личность. 

***

Рождение крупного мастера состоялось после путешествия в Туркестан, куда он в 1867-м году, на 25-м году жизни, отправился прапорщиком в должности военного художника. «Хотел узнать, что такое истинная война, о которой много читал и слышал и близ которой был на Кавказе»

Вот такие сюжеты для своих картин Верещагин обрёл в свой так называемый Туркестанский период. Натуралистичные военные полотна писались и до Верещагина, но он одним из первых изображает жестоко убитых варварами не каких-то других варваров, но европейцев, – стоит отметить, что критичность отечественного реализма с самого его возникновения была беспрецедентной. Разумеется, российские официальные круги не были в восторге от таких картин, обвиняя художника в отсутствии патриотизма, однако персональным выставкам Верещагина что за рубежом, что в Петербурге сопутствовал небывалый успех. 

Присмотримся повнимальнее к картине «Торжествуют»: на высоких шестах водружены не просто чьи-то головы, а, как и на многих других полотнах Верещагина, головы русских солдат. Среди прочих многочисленных мыслей, возникающих от этого зрелища, в наше время особенно выделяется одна: возможна ли подобная картина ныне? Со школьной скамьи все мы помним: «Российская империя – тюрьма народов», «жандармское государство», вспоминаем Третье отделение, сложности передвижения для граждан даже внутри их собственной страны, не говоря уже о выезде за границу… Всё вроде бы так. Но понятие свободы многогранно, и сейчас с уверенностью можно сказать, что любой современный российский художник, сделавший упор в своих картинах на отрубание солдатам голов, допустим, «запрещёнными бандформированиями», не только бы не организовал персональную выставку, но отправился бы прямиком в тюрьму за разжигание чего-либо. И это касается не только современной России – картину с продажей обнажённого ребёнка в рабство наверняка бы объявили пропагандой педофилии на Западе. Не могу сказать, что в восторге от подобных сюжетов, но не могу и отрицать, что девиз Оскара Уайльда «художнику дозволено изображать всё» в наши, по многим другим аспектам более свободные, времена абсолютно невозможен. 

В 1968-м году при обороне Самаркандской крепости Верещагин лично участвует в боевых действиях. «Видя малочисленность наших защитников, взял ружье от первого убитого около меня солдата, наполнил карманы патронами от убитых же и 8 дней оборонял крепость со всеми военными товарищами». Именно тогда возникает сюжет одного из самых знаменитых полотен художника «Смертельно раненый» – из предсмертных слов погибающего рядом с ним солдата. Каких именно? Их можно прочитать на «говорящей» раме картины на выставке в Третьяковке.

Свобода – свободой, но Верещагину особенно досталось за картину «Забытый». Впрочем, что значит «досталось»... Он был расстроен критикой, в том числе и от своего покровителя генерала Кауфмана, заявившего, что под его начальством никакие солдаты забытыми не были, и заставившего Верещагина признать, что такого зрелища художник лично не видел. Расстроенный Верещагин сжигает несколько своих полотен, и ныне от «Забытого» остались только фотографии. Однако это не мешает художнику в дальнейшем принять участие в русско-турецкой и русско-японской войне. И снова параллель с современностью: кто-нибудь может себе представить, чтобы в наше время такую столь эксцентричную и неуправляемую личность допускали бы стать очевидцем новых военных кампаний? 

Юбилейная выставка Третьяковки справилась, на мой взгляд, с главной задачей – показала поразительную сложность и противоречивость натуры Верещагина. Постоянные путешествия художника на Восток, его ненасытное любопытство и коллекционирование любых артефактов из мест своих путешествий вроде бы позволяют сделать предположение, что земли, слабо затронутые цивилизацией, ему явно по душе. Так да и не так. «Варварство среднеазиатского населения так громадно, а экономическое и социальное положение в таком упадке, что чем скорее проникнет туда с одного или другого конца европейская цивилизация, тем лучше».  Из картин Верещагина, что, на мой взгляд, и является их главным козырем, невозможно определить личную позицию автора, и это наверняка придавало уверенности всем тем, кто обвинял Верещагина в отсутствии патриотизма. Вот режут головы. Вот продают ребёнка в рабство (понятно, для каких целей). Вот заключённые в жутком зиндане. Художник запечатлевает это как бы отстранённо-бесстрастно, фотографично. Он не выносит моральных оценок, что я считаю признаком высшего уважения к аудитории, – у которой хватит своих мозгов, чтобы вынести собственную оценку. 

Но всё не так однозначно (об однозначности в случае с Верещагиным вообще говорить не приходится), ибо художник, пусть и в ином аспекте, великолепно манипулировал аудиторией. По замечанию его коллеги Нестерова: «Личность В.В. Верещагина не имела в русском искусстве предшественников. Его характер, ум, техника и принципы в жизни и искусстве были не наши. Они были, быть может, столько же верещагинские, сколько, сказал бы я, американизированные. Приемы, отношения к людям были далеко не мирного характера, – были наступательные, боевые». 

В чём это проявлялось? Ответ превосходно даёт выставка в Третьяковке. Если вкратце, то упор Верещагиным делался на сенсационность, некое шоу, в наше время в чём-то кажущееся китчевым, – например, на одной из американских выставок художника присутствовали мужики в рубахах, которые угощали посетителей чаем из самовара, и всё это под аккомпанемент живой народной музыки (хорошо хоть без медведей обошлось). В Третьяковке самовара нет, зато присутствуют ковры, оружие, бытовые предметы жителей Востока. Т.е. Верещагин оказался, как сейчас бы сказали, гением маркетинга, о чём иными словами свидетельствует Нестеров. Благодаря такому «кинематографическому» подходу – в духе презентаций современных блокбастеров – его картины и разлетались как горячие пирожки. В ход шла масса ухищрений: «говорящие» рамы – на многих из них приводится некий текст, задающий впечатление зрителю; «многосерийность» картин – они писались и выставлялись циклами, продажа их по отдельности автором не допускалась, яркий тому пример т.н. героическая поэма «Варвары» в семи картинах, которые одними своими названиями задают экшн (Высматривают – Нападают врасплох – Окружили, преследуют – Представляют трофеи – Торжествуют – Благодарят Всевышнего – Апофеоз войны). Помимо этого, впечатление публики подогревалось исполняемой живой музыкой, концептуальным электрическим освещением (для тех времён это было в новинку) и даже экзотическими растениями. Художником учитывалась каждая мелочь, даже расстояния до картин, о чём он, например, пишет Третьякову: «Я еду ненадолго, на три месяца в Индию … На случай, если я подохну в Индии и у Вас будут несколько из моих новых картин, не забудьте, что перед каждой надобно иметь три или четыре метра расстояния». Кроме того, для своих выставок Верещагин ещё и лично продумывал гибкую ценовую политику, со скидками для студентов, художников и военных. Словом, перед нами вроде бы коммерсант от живописи, с поразительной для провинциального дворянина деловой хваткой, не гнушающийся никакими приёмами по привлечению зрительского интереса. Да, это тоже Верещагин. А ещё неугомонный путешественник, бесстрашный воин-выручагин (так прозвали его солдаты в Туркестанский период), кавалер Георгиевского креста и блестящий публицист, о чьих зарисовках тепло отзывается сам Толстой. Сложная многогранная личность, имевшая полное право реализовывать себя как только вздумается. 

Когда импрессионизм окончательно покорил мир, некоторые критики даже начали отказывать Верещагину в праве именоваться художником, определяя его в этнографы, научные иллюстраторы и репортёры-краеведы. Что ж, каждое поколение отчаянно и с большим удовольствием пытается выбросить на свалку наследие предыдущего, слепо уверенное, что будущее уж точно именно за первым. Но вот со времён смерти Верещагина прошло более ста лет, а я, прекрасно знакомый с доводами, почему Верещагин не является крупным художником, всё равно исполняюсь массой самых разнообразных впечатлений от его юбилейной выставки. Слова критиков, пусть даже чрезвычайно подкованных, это, в конечном счёте, всего лишь слова, а не истина в последней инстанции, если таковая вообще возможна в отношении зрительных образов. 

А как реагировали современники, причём из числа наиболее продвинутых, на такие перформансы Верещагина? Поразительно тепло. Вот что после очередной супер-успешной персональной выставки в самом Париже пишет одна из местных газет: «Россия продолжает быть в моде. После писателей: Тургенева, Толстого, Достоевского … пришла очередь музыкантам с Чайковским во главе, наконец выступает на сцену русская живопись с Верещагиным во главе».  

И.Н. Крамской: «Теперь о Верещагине… По моему мнению, это – событие. Это завоевание России, гораздо большее, чем завоевание Кауфмана … Когда я увидел «У дверей мечети», я понял, в чём дело. Будь эта картина исполнена (написана) на одну ступень ниже, и исторической картины нет. По-моему, это нечто невероятное».

Отдельно о псевдо-китчевости «Апофеоза». Отношение к этой картине у меня сформировалось из советского детства, когда она мне казалась не произведением изящного искусства, а неким плакатом с характерным для плакатов гротеском и примитивным символизмом. 

 И лишь много позже я узнал, что зарисовки эти производились Верещагиным с натуры, без всякого сгущения красок, тем же бесстрастно-фотографичным взглядом. Художник лично видел такие популярные на Востоке монументы, свидетельствующие по мысли их создателей о доблести последних. Именно от такого рода художеств, получивших очередное возрождение в ходе так называемой Малоазийской катастрофы, бежали из Турции мои греческие предки, когда турецкие солдаты с большим удовольствием фотографировались напротив таких инсталляций, часто из голов даже не военного, а гражданского греческого населения, имевшего несчастье проживать в те годы на территории Турции. 

Так что по прошествии более чем века приводимая выше критика в адрес Верещагина видится не слишком обоснованной. Он нашёл свою «фишку», свою индивидуальность, отличающую его от всех прочих мастеров. И лично я не знаю, что может быть для художника более важным. А для всех тех, кто считает, что Верещагин это лишь репортёр баталист и иллюстратор-краевед, пара его прекрасных пейзажей.  

***

Сложно и отношение Верещагина к религии. С одной стороны, всё говорит в пользу его самой что ни на есть серьёзной религиозности, что демонстрирует подробно представленный на выставке в Третьяковке Палестинский цикл. Кроме того, незадолго до смерти Верещагин обратил своё внимание на русский Север, написав несколько, на мой взгляд, неудачных картин – неудачных в том плане, что все эти деревянные церкви и бабушки в своей сусальности написаны словно иностранцем, и у того же Левитана русскости в подобных сюжетах куда поболее. Впрочем, неудачи есть неотъемлемые спутницы успеха. С другой стороны, Верещагин открыто презирал церковную обрядовость; объездив полмира, он отмечает, что каждая сторона в войне, делая своё жестокое дело, взывает при этом к богу; ну и его «Трилогия казней»…

Распятие Христа, расправа англичан над сипаями и казнь пяти народовольцев – будучи объединены в единый цикл, эти сюжеты дают основание полагать, что для Верещагина любая смертная казнь есть зло и, отстаивая этот довод, он по сути ставит на одну доску религиозного проповедника (непротивленца) с борцами за независимость (воинов, но с благороднейшим мотивом освобождения родины) и самыми что ни на есть террористами (как не относиться идеологически к народовольцам, следует признать, что люди, из идейных соображений убивающие других людей, причём безоружных, должны быть готовы и к своей собственной смерти, и в этом нет ничего несправедливого). Это весьма еретическая концепция, равно свидетельствующая как о смелости художника, так и о, в целом, не самой страшной царской реакции касательно свободы творчества. Снова попробуем провести параллель с нашими демократическими, образованными, продвинутыми, цифровыми и прочими временами: некий художник сравнивает поношение Христа с процессом над, допустим, Pussy Riot. Внимание, вопрос: как вы представляете себе его участь? При том, что пятеро казнённых народовольцев, в отличие от «пусек», сговорились и жестоко убили безоружного человека, к тому же первое лицо государства. Не говоря уж о том, что ни один состоявшийся мастер в наше время благоразумно не возьмётся за какую-либо щекотливую тему (дескать, искусство вне политики, я выше этого и т.д. и т.п – рискну предположить, что именно по этой причине мало кто будет проникаться эмоциями на юбилейных выставках таких благоразумцев лет так через сто после их смерти, если такие выставки вообще состоятся). Справедливости ради, отметим, что вышеуказанная картина была запрещена к показу в Российской империи, однако никаких репрессий в отношении Верещагина не последовало. Более того, вскоре после написания Верещагин попросится на фронт русско-японской войны, и власти ему в этом не откажут. Увы, сравнение не в пользу нашей эпохи.  

«Я прошёл по всей Святой Земле с Евангелием в руках; я посетил места, освящённые много веков назад присутствием в них нашего Спасителя. Следовательно, у меня должны были явиться и явились свои собственные идеи и представления о том, каково должно быть воспроизведение многих событий и фактов, упоминаемых в Евангелии». 

***

Интерес к Святой Земле не мешает Верещагину в очередной раз сорваться на очередную, в данном случае русско-турецкую, войну.  

«Я оставил Париж и работы мои не для того только, чтобы высмотреть и воспроизвести тот или другой эпизод войны, а для того, чтобы быть ближе к дикому и безобразному делу избиения, не для того, чтобы рисовать, а для того, чтобы смотреть, чувствовать, изучать людей. Я совершенно приготовился к смерти ещё в Париже».

В этих словах видится какая-то одержимость войной. Верещагин вроде бы её противник, но словно загипнотизирован её странным очарованием, не в силах пропустить какой-либо из её актов. Зачем он там? Только ли, как он говорит, из желания получить для себя некий опыт в изучении людей? Или всё же это высший риск исключительно ради художественных соображений? Следующая его цитата касательно того же периода полностью опровергает предыдущую, что для Верещагина, впрочем, нормально:

«Гранаты падали совсем около меня … Порядочно-таки досталось мне за мои наблюдения; некоторые просто не верили, что я был в центре мишени, другие называли это бесполезным бравёрством, а никому в голову не пришло, что эти-то наблюдения и составляли цель моей поездки на место военных действий; будь со мною ящик с красками, я бы набросал несколько взрывов».

А мы снова отметим, что репутация бунтаря и совершенно самостоятельного и не подчиняющегося чужой указке человека нисколько не помешала ему пристроиться к регулярной армии. Однако эта кампания вышла для художника уже не столь гладкой, как предыдущая. Вспоминает адмирал Скрыдлов: «Он [Верещагин] стоял, сражался и хладнокровно зарисовывал в альбоме. Я говорю Верещагину: – Я ранен. – И я ранен, спокойно ответил он мне… Рана была в кулак; но страшней было то, что часть брюк и белья вошла вместе с пулей внутрь…»  

Балканская кампания, в ходе которой сам Верещагин был ранен, а его брат погиб во время неудачного штурма Плевны к именинам императора (в отличие от различных категорий свободы, традиция брать города к красным датам и ждать, что бабы ещё нарожают, за прошедшие годы изменилась не самым радикальным образом), подарила художнику немало сюжетов для самых известных его картин. Особо среди них выделяется несохранившийся триптих «На Шипке всё спокойно» – здесь Верещагин мрачно иронизирует над бравурным рапортом командования, живописуя насмерть замерзающих часовых. Будущий император Александр III, прочитав каталог его балканской выставки, отмечает: «…либо Верещагин скотина, или совершенно помешанный человек». Вскоре после этого на художника начинаются вроде бы гонения, что не помешает ему принять участие и в русско-японской кампании, потому назвать это травлей не поворачивается язык.

«…в наше время люди, хотя уже не едящие друг друга (что случалось в далёком прошлом), режут, убивают и расстреливают и всячески истребляют друг друга с тем же остервенением и с тою уверенностью в правоте и достоинстве своих поступков, как и в прежние времена, правда, истребления эти случаются несколько реже, но зато они бывают более методичными и более массовыми»

Слова истинного гуманиста и пацифиста. Слова искренние. Но далеко не исчерпывающим образом характеризующие Верещагина. 

***

В сентябре 1903-го года Верещагин прибывает в Японию, где пробудет три месяца. Немногочисленные этюды, сделанные в ходе этого столь долго лелеемого им путешествия,  указывают на то, что развитие художника продолжалось и на седьмом десятке лет. Что, в отличие от многих других состоявшихся мастеров, он не застыл в каком-то одном принесшим ему славу стиле и был открыт для любых экспериментов. Один из наглядных тому примеров – «Вход в храм Киото». О существовании такого Верещагина я до этой юбилейной выставки и не подозревал. 

Во время пребывания в Никко художник жил «в самой романтической обстановке, в маленьком домике не то лесника, не то садовода, близ самих храмов. Кругом водопады, потоки и лес».

Верещагин настолько покорён Японией, что подумывает даже о написании истории искусства этой страны. «Япония – прекрасная страна с талантливым, трудолюбивым, полным художественного чувства и понимания народом»

Но наступает 1904-й год, и, заслышав о разворачивающемся новом крупном конфликте, Верещагин моментально срывается на театр военных действий «разделаться с забывшими меру в своих притязаниях японцами, которых удовлетворить нельзя». Нас же уже не должно удивлять то, как быстро его прежний гуманизм и мультикультурализм сменяется воинственностью и имперством. Из таких фундаментальных противоречий и состояла личность этого человека. 

Всякий лимит удачи рано или поздно исчерпывается, и 31-го марта 1904 года, на 62-м году жизни художник погибает на броненосце «Петропавловск», который подорвался на вражеских минах. Из воспоминаний очевидца: «Корабль наш кренило. На мостике увидел я адмирала, он лежал в крови ничком. Я бросился к нему, хотел поднять. Корабль точно куда-то падал, со всех сторон сыпались обломки, что-то гудело. Трещало, валил дым, показался огонь… Меня смыло… помню еще падающие мачты, потом – ничего. Был у нас на корабле старичок, красивый, с белой бородой, всё что-то в книжку записывал, стоя на палубе. Вероятно утонул. Добрый был…»

Недавно я выкладывал здесь свои размышления касательно Ван Гога, потому для меня естественно сравнить его жизненный путь с верещагинским, тем более что художники эти были современниками и оба погибли неестественной смертью. Сравнить, разумеется, не в плане их творчества, совершенно разного, а с точки зрения трагичного удела. Так вот, в отличие от участи проклятого судьбой голландца, жизненный путь Верещагина видится чрезвычайно цельным, а от нынешней юбилейной выставки его работ веет не трагизмом (как у Ван Гога), а скорее страстным желанием жить опасной жизнью и полной реализацией всех творческих планов, что для человека искусства видится, в общем, счастьем. И смерть его, учитывая ту жизнь, которую он всегда вёл, на деле можно назвать  вполне естественной.  

«Такого сумасшедшего, который, как я, бросается во все битвы для подмечания там разных разностей, нет другого в Европе, и может быть, ещё целое столетие не будет…»


Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.