?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Цель начатого мной здесь цикла «Грекомания» заключается в том, чтобы при обсуждении греческой литературы на всех этапах её развития на первый план выдвигались бы не разного рода толкования художественных произведений, но, собственно, сами эти произведения, многие из которых вполне способны и сегодня вызывать неподдельный интерес и читаться как вполне себе современная литература. Способность же вызывать  неподдельный интерес обычно связана с обладанием объектом некими знакомыми для субъекта, т.е. современного человека, чертами. Потому в этом очерке речь пойдёт не просто об эллинских поэтах доклассической эпохи, что первые в истории европейской литературы выдвинули в центр своих произведений непосредственное отображение отдельной личности, её мыслей и чувств, но будет предпринята попытка найти в этих творениях тот живой нерв, что вполне актуален и для нынешней эпохи. Многими авторитетными исследователями отстаивается та точка зрения, что отдельный человек, конечно, в любую эпоху остаётся человеком, но вот общество, в котором он живет, – оно постоянно меняется, и понять личность в отрыве от общественных реалий нельзя, а строить аналогии между столь далёкой и непривычной для нынешнего человека эпохой и современностью неправомерно. Я же со своей стороны попробую не согласиться с этой точкой зрения, на примере отдельных строк эллинских поэтов продемонстрировав, что их внутренний мир, а значит и внутренний мир их благодарных слушателей часто не сильно отличался от питаемых нами ныне чувств и эмоций. Что же до принципиальной инаковости эллинской общественной формации, в отдельные исторические периоды уподоблявшейся муравейнику, в котором государство-полис превыше всего, и использовавшей рабский труд… В конце концов, в ХХ веке во многих частях света происходил откат к самой дремучей архаике, при этом что современные немцы, что россияне, что китайцы не считают общество своих отцов или дедов принципиально непознаваемым, а самих этих отцов и дедов за людей совершенно иного и непонятного склада, а ведь разница между сталинским СССР 30-х годов и Россией 1990-х, хоть и составляя номинально 60 лет, по своей фундаментальности попросту громадна. Что совершенно не мешает нам общаться на одном языке с представителями старых поколений и прекрасно понимать их внутренний мир и общество, в котором они жили. Словом, в этом очерке мной будет предпринята попытка найти максимум возможных параллелей между главными ценностями личной и общественной жизни у греков доклассической эпохи и у их современных потомков (столь многое у первых перенявших), а то и жителей Европы в целом. Параллели, благодаря которым древние и покрывшиеся основательным слоем пыли художественные произведения могут вновь овладеть вниманием самой широкой публики, ибо часто и в самом деле заслуживают этого.   

«Книги и учителя сбили нас с толку: Древняя Греция утвердилась в нашем сознании как ряд бездушных мраморных статуй, и когда мы отправляемся поклониться античным развалинам, нам хочется видеть их отрешёнными и молчаливыми, в романтической заброшенности. Но Древняя Греция была полна голосов, ругани и торговцев. … Древняя Греция не была лишенным запаха, неприкосновенным сверхъестественным цветком, - она была древом, пустившим корни глубоко в земле, вскормленным грязью и потому и расцветшим. Знаменитая античная простота, соразмеренность, спокойствие не были естественными, достигнутыми без труда добродетелями некоей спокойной, уравновешенной нации. Для этого были совершены разные подвиги, а трофеи завоеваны в страшной борьбе: разнузданные темные силы веками боролись со светлыми силами человека. И случилось так, – это и есть греческое чудо, – что на несколько лет человеческий Логос возобладал над хаосом».  (Никос Казандзакис)

***
Для начала совсем чуть-чуть теории. Историю древнегреческой литературы можно условно разделить на четыре эпохи: VIII в. до н. э. – это эпос (с его ярчайшими представителями: Гомером и Гесиодом), VII-VI вв. – лирика, V в. – драма (Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан), IV в. – проза (Платон и Демосфен). Эпосу в рамках настоящего цикла мной посвящено первые четыре очерка, а настоящей очерк будет посвящён второму этапу, т.е. лирике. Начнём мы с VII века до н. э. - именно с этого момента греческая лирика оформилась в самостоятельный литературный жанр, поскольку ранее лирики, принадлежавшей определенным авторам, а не фольклорной, в Древней Греции практически не существовало. Древнегреческая лирика имела две разновидности: монодическую и хоровую. В монодической лирике пел сам поэт, от собственного лица. Петь он мог, аккомпанируя себе на лире (мелическая лирика) – отсюда, собственно, и идёт понятие «лирика» – либо же под аккомпанемент флейты (элегии), тогда в помощь поэту приглашался флейтист, или же сам поэт играл в перерывах своей мелодекламации. В хоровой лирике, как следует из этого термина, пел хор – и часто не от лица поэта, но от лица общества, образующего этот хор.  Поскольку, как мы уже отметили, монодическая лирика был неразрывно связана с личностью поэта, то и тематика её глубоко личностная, связанная с радостями, горестями и размышлениями отдельного человека; предметом же хоровой лирики были гимны богам, славным событиям и людям, прославляющим тот или иной город, т.е. тематика тут, в основном, общественная. На этом закончим с теорией, ибо по соответствующим ключевым словам (как и именам поэтов) в Интернете можно найти целый океан справочной информации, потому далее я не буду уточнять ни стиль того или иного поэта, ни метрику, ни аккомпанировавший ему инструмент, ибо ныне произведения обоих указанных направлений древнегреческой поэзии читаются исключительно с листа как образцы словесности, поскольку нам практически неизвестно, как звучала музыка той эпохи. Не так давно отдельным диском был выпущен сборник этаких реконструкций музыкальных произведений той далёкой поры, но в отсутствие нот утверждать о полной аутентичности этого материала не приходится, потому привожу ссылку на этот сборник лишь в качестве симпатичной иллюстрации.

Отметим же главное: «музыка поэзии» для той поры –  это отнюдь не фигура речи, а единственно возможная поэтическая форма, поскольку что монодическая, что хоровая лирика исполнялись исключительно под музыку.
***
Самые древние образцы лирической поэзии в части своей тематики восходят к героическому эпосу, в котором нет для мужа более достойного удела, нежели смерть на поле боя в борьбе за правое дело – как правило, защиту независимости своего города. Вот эфесский (территория современной Турции) поэт Каллин (VII век до н. э.) стыдит тех своих соотечественников, что уклоняются от священного долга:

Скоро ль воспрянете вы? Когда ваше сердце забьется
Бранной отвагой? Ужель, о нерадивые, вам
Даже соседей не стыдно? Вы мыслите, будто под сенью
Мира живете, страна ж грозной объята войной...
Требует слава и честь, чтоб каждый за родину бился,
Бился с врагом за детей, за молодую жену.
Смерть ведь придет тогда, когда Мойры прийти ей  назначат;
Пусть же, поднявши копье, каждый на битву спешит,
Крепким щитом прикрывая свое многомощное сердце
В час, когда волей судьбы дело до боя дойдет.

Двум смертям не бывать, от судьбы не уйти, и страшный удел лучше всего встречать с максимальным достоинством – эту сентенцию в VII веке до н. э. разделяет весь эллинский мир, от Эфеса до Спарты, в которой местный поэт Тиртей подчёркивает не только неизбежность, но и желанность подобного удела:

Доля прекрасная — пасть в передних рядах ополченья,
Родину-мать от врагов обороняя в бою;
Край же покинуть родной, тебя вскормивший, и хлеба
У незнакомых просить — наигорчайший удел.
Горе тому, кто бродить обречен по дорогам чужбины
С милой женою, детьми и престарелым отцом.
Впавший в нужду человек покрыл свое имя позором, —
Кто ему дверь отопрет, кто же приветит его?
Всюду несутся за ним восклицанья хулы и презренья,
Как бы ни бы́л именит, как бы красой ни сиял.
Если скиталец такой нигде не находит приюта,
Не возбуждает ни в ком жалости к доле своей,
Биться отважно должны мы за милую нашу отчизну
И за семейный очаг, смерти в бою не страшась.

В этих строках наибольший интерес для нас представляет возможность проследить за зарождением спартанской суровости, а также блестящее описание перспектив эмиграции, актуальное для многих и поныне. Позднее Спарта уже превратится в этакую Северную Корею и потому литературных памятников не оставит, но мы чётко видим, что прославление юности, свойственное всей юной тогда эллинской цивилизации, не чуждо и спартанцам. Правда, в этих панегириках уже проскальзывают отчётливо некрофильские нотки (здесь и далее – курсив мой): 

Юноши, стойко держитесь, друг с другом тесно сомкнувшись,
Мысль о бегстве душе будет отныне чужда.
Мужеством сердце свое наполнив, о ранах и смерти,
Подстерегающих вас, не помышляйте в бою.
Не покидайте своих товарищей, старших годами,
Духом отважных, но сил прежних лишенных, — увы!
Разве не стыд, не позор, чтобы, предан врагам молодежью,
Первым в передних рядах воин лежал пожилой,
Весь обнаженный, и прах подметал седой бородою,
Срам окровавленный свой слабой прикрывши рукой?
Право же, зрелища нет на свете ужасней, чем это;
И у кого из людей слез не исторгнет оно?
Тем же, чьи юны года, чьи цветут, словно розы, ланиты,
Все в украшенье, все впрок. Ежели юноша жив,
Смотрят мужи на него с восхищеньем, а жены с любовью;
Если он пал — от него мертвого глаз не отвесть.

Впрочем, эта довольно мрачная философия, восходящая к самой седой древности, в неизменности осталась лишь в Спарте. В том же VII веке до н. э. уроженец Пароса (нравы греческих островов того времени, с их более мягким климатом, часто были куда более гуманными и продвинутыми) Архилох словно оппонирует Тиртею:

Кто падет, тому ни славы, ни почета больше нет
От сограждан. Благодарность мы питаем лишь к живым, –
Мы, живые. Доля павших – хуже доли не найти.

Но не следует считать Архилоха ни трусом, ни лохом. Поэт в своём творчестве лишь подчёркивает незыблемую для эллина, как бы сейчас сказали, скрепу: священную меру, отступать от которой что исключительно в разгул, что исключительно в казарменную суровость одинаково неблагоразумно. В эпоху любой политической раздробленности судьба отдельно взятого человека всегда чрезвычайно непредсказуема. Не является исключением здесь и древнегреческая раздробленность с постоянными войнами между полисами, когда сегодняшний аристократ завтра мог пасть на поле битвы, а его жена с детьми проданы в рабство. Спартанцы ответили на эту опасность построением предельно милитаризированного общества-муравейника, потому впредь об их нравах, житейском укладе, ценностях и мечтах мы будем узнавать лишь от сторонних свидетелей; остальная же Греция вооружилась священной мерой – Архилох вовсе не боится перспективы военного конфликта:

Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой.
Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!
Пусть везде кругом засады - твердо стой, не трепещи.
Победишь - своей победы напоказ не выставляй,
Победят - не огорчайся, запершись в дому, не плачь.
В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй.
Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.

Но не стоит упускать из внимания и дарящие радость и усладу аспекты скоротечной мирной жизни, даже если что-то идёт не так, как запланировано, или вовсе выходит из-под контроля:

Я ничего не поправлю слезами, а хуже не будет,
Если не стану бежать сладких утех и пиров.

Архилоху здесь вторит другой поэт (Алкей) с другого острова (Лесбос):

К чему раздумьем сердце мрачить, друзья?
Предотвратим ли думой грядущее?
Вино — из всех лекарств лекарство
Против унынья. Напьемся ж пьяны!

И, наряду с мерой, этот момент впредь становится неотъемлемой частью греческого искусства и национального характера, например, в ХХ веке воплотившись в образе Алексиса Зорбаса, того самого знаменитого грека Зорбы, что дивится каждому новому дню с его маленькими, но столь удивительными же повседневными радостями этой совершенно непредсказуемой жизни. Однако такие радости, хоть и услаждают тело и душу эллина, но совершенно не заслоняют от него тщету любой отдельно взятой человеческой жизни:

Внимай, дитя, над всем - один властитель: Зевс.
Как хочет, так вершит гремящий в небесах.
Не смертным разум дан. Наш быстротечен день,
Как день цветка, и мы в неведенье живем:
Чей час приблизил бог, как жизнь он пресечет.
Но легковерная надежда всех живит,
Напрасно преданных несбыточной мечте.
Один: считает дни: «Вот, вот...», другой - года.
«Едва минует год, - мнит каждый, - и ко мне
Богатства притекут и прочие дары».
Но вот один в когтях у старости - конец!
А цель - все впереди.

Эти строки уроженца острова Парос Семонида Аморгского (VII-VI вв. до н. э.) вполне мог бы произнести в ХХI веке весьма колоритный и влиятельный мыслитель Растин Коул, чьё учение ранее рассматривалось в этом журнале (https://kapetan-zorbas.livejournal.com/46070.html)

«В нас всех таится эдакая житейская ловушка. Непоколебимая уверенность, что всё изменится. Что мы переедем в другой город и встретим друзей на всю оставшуюся жизнь. Что влюбимся, реализуем себя, что бы это ни значило. Что всё будет хорошо. Это всё как пустые сосуды для хранения сплошного потока дерьма. Никто себя не реализует. Разве что сдохнув. Тоже мне, «хорошо». Нет, нет-нет. Ничего никогда не будет хорошо»

Но не все поэты, осознающие тщету жизни, столь пессимистичны. В целом, разделяя воззрения Семонида, уже афинский поэт Симонид (556 до н. э. - 468 до н. э.) спустя почти столетие после вышеуказанные безотрадных строк находит всё же в этой концепции некоторую надежду, попутно приводя знаменитый и, можно сказать, каноничный гомеровский образ людей-листьев:    

Нет у людей ничего долговечного. Истину эту
Выразил лучше всего славный хиосец, сказав:
«Так же, как листья деревьев, сменяются роды людские».
Редко, однако же, кто, слушая эти слова,
Воспринимает их сердцем своим — потому что надежда
В каждом живет, с юных лет укореняясь в груди.
Каждый, пока не увял еще цвет его юности милой,
Много несбыточных дум носит в незрелом уме;
Мысли о старости, смерти грозящей его не тревожат,
Нет до болезней ему дела, пока он здоров.
Жалок, чей ум так настроен, кто даже подумать не хочет,
Сколь ненадолго даны смертному юность и жизнь!
Ты же, постигнувший это, ищи до конца своей жизни
Благ, от которых душе было б отрадно твоей.

Ибо светлый, вечно залитый солнцем эллинский мир даже в самые мрачные свои моменты стоит того, чтобы жить. Именно по этой причине проклинать земную обитель – отнюдь не в греческой национальной традиции, которая, несмотря на некоторые спартанские исключения, в целом чрезвычайно высоко ставит житейские радости – даже самые, на первые взгляд, мелкие, привычные, само-собой разумеющиеся… С наивной простотой воспетые Праксиллой (V в. до н. э.):

Вот что прекрасней всего из того, что я в мире оставил:
Первое — солнечный свет, второе — блестящие звезды
С месяцем; третье же — яблоки, спелые дыни и груши.

***
Мы уже отмечали, что жизнь на греческих островах отличалась, в целом, меньшей суровостью в сравнении с Аттикой или Пелопоннесом. Так, например, на более расслабленном Лесбосе местный поэт Алкей на стыке VII и VI веков уже вполне может живописать себе природу, в частности, прелести весны сугубо личностно, без всяких отсылок к вездесущим богам или общественной пропаганде:

И звенят и гремят
вдоль проездных дорог
За каймою цветов
многоголосые
Хоры птиц на дубах
с близких лагун и гор;
Там вода с высоты
льется студеная,
Голубеющих лоз —
всходов кормилица.
По прибрежью камыш
в шапках зеленых спит.
Чу! Кукушка с холма
гулко-болтливая
Все кукует: весна.
Ласточка птенчиков
Под карнизами крыш
кормит, по улицам
Хлопотливо мелькнет
в трепете быстрых крыл,
Чуть послышится ей
тонкое теньканье.

Весна для Алкея, как и для любого грека, куда приятнее зимы, с мрачностью которой можно бороться одним лишь способом:

Дождит Отец-Зевс с неба ненастного,
И ветер дует стужею севера;
‎И стынут струйки дождевые,
‎И замерзают ручьи под вьюгой.
Как быть зимой нам? Слушай: огонь зажги,
Да, не жалея, в кубки глубокие
‎Лей хмель отрадный, да теплее,
‎По уши в мягкую шерсть укройся.

Летом в мире Алкея, впрочем, происходит ровно то же самое, что и зимой:

Сохнет, други, гортань, -
Дайте вина!
Звездный ярится Пес.
Пекла летнего жар
Тяжек и лют;
Жаждет, горит земля.
Не цикада – певец!
Ей нипочём
Этот палящий зной:
Все звенит, да звенит
В чаще ветвей,
Стрекотом жестких крыл,
Все гремит, – а в лугах
Злою Звездой
Никнет сожженный цвет.

Однако современные греки малопьющие. А вот лирический герой Алкея временами похож на чисто русского поэта-алкоголика, живописуя – ярко, образно и со знанием дела – известное всем прожигателям жизни пропойное раскаяние:

Мнится: все бы нам пить да пить!
Сладко в голову бьет вино, -
А там – хоть плачь!
Тяжким облаком ляжет хмель.
В мыслях – чад, на душе – тоска.
Себя коришь,
Сожалеешь – невесть о чем,
И веселый невесел зов:
«Ну, пей же! пей!»

Но это, конечно, перебор – пить так достойному мужу непозволительно. А как надо? Разумеется, в меру! Вот юное поколение поучает мегарский поэт Феогнид (570 до н.э. – 485 до н.э.), который хоть и считается певцом древней аристократии и потому большим снобом, но всё равно являет собой плоть от плоти эллинского мира и потому знает толк в пирушках, что играют центральную роль в досуге свободного человека:

Пить прекращаю, когда от вина наибольшая радость.
Трезвым я быть не люблю, но и сверх меры не пью.
Тот же, кто всякую меру в питье переходит, не властен
Ни над своим языком, ни над рассудком своим,
Речи срамные ведет, за которые трезвый краснеет,
Дел не стыдится своих, совесть вином замутив.
Прежде разумный, теперь он становится глупым. Об этом
Помни всегда и вина больше, чем нужно, не пей.
Из-за стола поднимайся, пока допьяна не напился,
Чтоб не блевать за столом, словно поденщик иль раб.
Или сиди и не пей. А ты, передышки не зная,
Только твердишь: «Наливай!» Вот отчего ты и пьян.
То за любовь, то для спора, то в честь небожителей выпьешь,
То потому, что с вином чаша стоит под рукой.
«Нет» же сказать не умеешь. Совсем для тебя недостижен
Тот, кто и выпить горазд, но не теряет ума.
Добрые речи ведите, за чашей веселою сидя,
И избегайте душой всяческих ссор и обид.
Пусть и застольные песни звучат — в одиночку и хором.
Так вот бывают для всех очень приятны пиры.

Вторит ему и, пожалуй, самый известный древнегреческий воспеватель вина и чувственных удовольствий Анакреонт (570/559 — 485/478 до н. э):

На пиру за полной чашей
Мне несносен гость бесчинный:
Охмеленный, затевает
Он и спор, и бой кровавый.
Мил мне скромный собеседник,
Кто, дары царицы Книда
С даром муз соединяя,
На пиру беспечно весел.

***
Уже отмечавшаяся нами большая суровость Аттики и Пелопоннеса в сравнении с греческими островами проявлялась и в отношении к женщинам: если в первых господствовала доктрина, отчётливо напоминающая отечественный «Домострой», то на некоторых островах, в частности, на Лесбосе женщинам предоставлялась весьма значительная свобода, одним из проявлений которой стало появление на том же стыке VII и VI веков до н.э. женского поэтического кружка, возглавляемого знаменитой Сапфо, чьё мастерство в изображении, например, греческого пейзажа достигает поразительной зрелости (особенно отметим вполне современную метафору, выделенную ниже):

Вы сюда к пещере, критяне, мчитесь,
К яблоневой роще, к священным нимфам,
Где над алтарями клубится облак
Смол благовонных,
Где звенит в прохладе ветвей сребристых
Гулкий ключ, где розы нависли сенью
И с дрожащих листьев струится сонно
Томная дрема.
Там на луговине цветущей — стадо.
Веет ароматами трав весенних,
Сладостным дыханьем аниса, льется
Вздох медуницы.

(в настоящем посте я привожу лишь начало своего очерка об эллинских поэтах, поскольку целиком его в силу большого объема ЖЖ-редактор не пропускает, а дробить на несколько частей живую музыку поэзии мне как-то не хочется; те, кого этот очерк заинтересовал, могут ознакомиться с его полным вариантом по ссылке https://kapetan-zorbas.dreamwidth.org/45710.html)

Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

November 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner