?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry

(в цикле «Грекомания» этот роман Казандзакиса обязательно будет мной рассматриваться, поскольку являет собой, быть может, лучшее произведение новогреческой литературы; сейчас же предлагаю панегирик этому роману и его экранизации, предоставленный писательницей Еленой Колмовской специально для моего журнала)

Новогреческая литература XX-го века известна в мире именами нескольких нобелевских лауреатов и просто крупнейших поэтов и писателей своей эпохи; российскому же читателю, за редким исключением, она почти не знакома. И в этом равнодушии (ленивом и нелюбопытном – перефразируя классика) видится мне некий снобизм, сродни пренебрежению столичного жителя к провинциалу. Мы гордимся классической русской литературой и нашим Серебряным веком, и если и готовы признать достижения иноземцев в области художественного слова, то лишь французов, англичан, американцев, немцев – то есть представителей так называемых «великих» народов. А ведь, казалось бы, греки нам гораздо ближе: православные, единоверные (впрочем, на сегодняшний день есть некоторые... гм... проблемы, но, надеюсь, ненадолго); кроме того, «сущность нашей нации – замечательный синтез Востока и Запада», – это о греках говорит один из героев Казандзакиса; да и ментальность наших народов довольно близка. Нет, не интересны, высокомерно не удостаиваем. Но остальной мир не столь надменен и давно признал выдающиеся заслуги Сефериса и Элитиса, Кавафиса и, конечно же, Казандзакиса. Причем, творчество последнего на Западе (и не только) глубоко изучено, «отрефлексировано» и нашло отражение в работах блестящих кинорежиссеров. Оценит ли когда-нибудь массовый российский читатель этого крупного художника по достоинству? Уйдет ли от стереотипов, от устойчивой ассоциативной связи: «Грек Зорба» – развеселый танец «Сиртаки»? Надежды мало. И все же, быть может, предлагаемый очерк, где мы рассмотрим мотивы, параллели и различия книги и экранизации, хоть кого-то подвигнет сделать первый шаг в этом направлении.

«Жизнь и деяния Алексиса Зорбаса» Никоса Казандзакиса – один из величайших романов во всей мировой литературе XX века. Это гениальный синтез философских размышлений автора и рассказанной им яркой истории, пульсирующей, живой, сочной. И язычески-жестокой, восходящей к античной трагедии. Ее герой, давший книге название, – реальный человек, однако в случае Казандзакиса «реальность» всегда мифологизирована, а потому не стоит считать, что Йоргис Зорбас, с которым Казандзакис в 1917 году пытался организовать добычу лигнита в Прастове, (что на полуострове Мина, Пелопоннес, а вовсе не на родном для автора Крите, куда перенесено действие), и есть тот самый романный Алексис Зорбас[1], образ которого впоследствии даже способствовал возникновению квазирелигиозного учения индийского мистика Ошо Раджниша и его доктрины о «новом человеке Зорба-Будда».

Йоргис Зорбас                               Энтони Куинн в роли Зорбаса       

Ну вот, к примеру, как пишет Казандзакис, этот вечный мифотворец, в другой своей книге «Отчет перед Эль Греко» о Ленине: «В кепке, в чистой изношенной рубахе, в дырявой одежонке ступил он на русскую землю. ... Сам низенький, бледный, безоружный, ... с маленькими монгольскими глазками, устремленными в никуда, а внутри него плясал, свистел, скрежетал зубами демон...» Подозреваю, примерно с такой же степенью достоверности выведен Казандзакисом и его друг Зорбас. Кроме того, книга написана через тридцать лет после изображаемых событий, взгляд писателя застилает дымка времени, сквозь которую прошлое видится туманным, размытым, чудесным, чуть ли не легендарным. Впрочем, для романа как такового всё это не имеет значения.

Итак, фабула. В критскую деревню приезжает из Афин молодой горожанин, рафинированный эстет, поэт, эссеист, словом, alter ego Казандзакиса. Он взял здесь в аренду (а не получил по завещанию, как в фильме) заброшенную шахту и собирается начать добычу лигнита, а заодно – и новую «трудовую» жизнь (подчеркиваю, ибо это важно: вовсе не случайное наследство свалилось герою, но им сделан осознанный выбор). А в помощники ему напросился колоритнейший тип – пожилой бродяга, жизнелюб, немного проходимец, немного музыкант, к тому же доморощенный философ, Зорбас.

Знакомство героев происходит ещё на материке, рассветной порой, в портовой кофейне Пирея, превратившейся из-за шторма в этакий зал ожидания. И с первых строк романа видно, что его автор – подлинный художник.

«Нежный зеленовато-голубой свет просочился сквозь грязные стекла, проник в кофейню, повис на руках, на носах, на лбах, метнулся к очагу, вспыхнул в бутылках. Электричество утратило силу, и хозяин кофейни, утомленный вконец всенощной бессонницей, вяло протянул руку и повернул выключатель. На какое-то время воцарилось молчание. Взгляды всех устремились наружу – в заляпанный грязью день. Было слышно,  как там, снаружи с глухим рычанием разбиваются волны, а внутри, в кофейне урчит наргиле».[2]

В таких декорациях и происходит первое явление Зорбаса. Очень скоро он совершенно очарует эту «книжную мышь», своего Босса, или Хозяина, – как сам Зорбас, а следом и жители деревни называют повествователя, поскольку тот дает им работу.

«Он то и дело широко раскрывал глаза: вещи, к которым мы привыкли и мимо которых проходим безразлично, представлялись Зорбасу величайшими загадками. …Однажды, когда мы сидели у барака, Зорбас выпил стакан вина, повернулся ко мне и, испуганно глядя, сказал:

– Что это за красная вода? Жалкий корень выпускает побеги, с них свисают какие-то кислые безделушки: проходит время, солнце жжет их, они становятся сладкими, как мёд, и тогда мы называем их виноградом. Затем мы топчем их, получаем сусло, наливаем его в бочку, оно бродит само по себе, в октябре в День святого Георгия Опьянителя мы открываем бочку – и оттуда льется вино! Что это за чудо?! Пьешь этот красный сок, душа становится все шире, ей становится тесно в негодной шкуре, и она вызывает самого Бога на бой. Что все это значит, скажи, хозяин!

Я молчал и, слушая Зорбаса, чувствовал, как возрождается первозданность мира. Все обыденные и обесцветившиеся вещи снова обретали свое сияние, как в самые первые дни, когда они только вышли из рук Бога Творца. Вода, женщина, звезда, хлеб вновь становились изначальным, чудодейственным источником, и снова кружилось в воздухе божественное колесо».

… «Тогда, на этих берегах я впервые познал радость вкушения пищи. Когда вечером Зорбас разводил между двух камней огонь, стряпал, а затем мы ели, пили и заводили разговор, я чувствовал, что еда – тоже душевное священнодействие, и что мясо, хлеб и вино – первоэлементы, из которых возникает дух. ...

– Скажи мне, во что ты превращаешь пищу, и я скажу, кто ты. Одни превращают её в жир и навоз, другие – в работу и хорошее настроение, а есть такие, что, как я слышал, превращают её даже в бога. Стало быть, люди бывают трех родов: я, хозяин, и не из худших, и не из лучших, я – из тех, что где-то посредине. Съеденную пищу я превращаю в работу и хорошее настроение. Ну, и то хорошо!

Он лукаво глянул на меня и засмеялся.

– Ты, хозяин, сдается мне, пытаешься превратить съеденную пищу в бога, но это у тебя не получается, и потому ты мучаешься».

«Тебе не хватает безумия, хозяин», – утверждает Зорбас, олицетворяющий полную, ничем не ограниченную свободу человеческого духа. Однако, несмотря на его магнетическое обаяние, нечего и говорить, что с таким напарником все бизнес-планы пойдут прахом.

Тем временем у Хозяина (так теперь и мы будем называть повествователя, ибо другого «имени» у него в книге нет) развивается нечто вроде любовной истории. В деревне живет диковатая красавица-вдова, объект яростного и неутоленного желания здешних мужчин. Один юноша – так вообще сохнет-помирает, но вдова неприступна, и несчастный топится. Его отец, родственники, да и все вообще сельчане затаивают злобу против вдовы. А она, как на грех, положила глаз на Хозяина, и как-то ночью он, подстрекаемый Зорбасом, поборов почти мистический ужас перед ее мощным природным эротизмом, наносит ей визит. Вскоре, во время церковного праздника, вдова идет в храм, прямо у входа родственники самоубийцы под злорадные вопли крестьян ловят её и, несмотря на отчаянное противостояние Зорбаса... В фильме-то – закалывают ножом. А вот в книге...

«Зорбас отер платком сперва струившуюся из уха кровь, затем – залитое потом и кровью лицо. Он выпрямился и осмотрелся вокруг. Глаза его опухли и налились кровью.

– Вставай! Пошли со мной! – крикнул он вдове и направился к выходу со двора.

Вдова вскочила в диком порыве, собрала все силы, чтобы броситься следом, но не успела. Маврантонис молниеносно ринулся на нее, сбил с ног, несколько раз намотал волосы женщины себе на руку и одним ударом ножа отсек ей голову.

– Беру этот грех на себя! – крикнул он и швырнул голову на порог церкви, а затем перекрестился».

Да, один лишь Зорбас пытался спасти несчастную. Ну а Хозяин, тоже свидетель дикой расправы (причем, только что проведший с этой женщиной незабываемую ночь), пускается в такие рассуждения:

«Я улегся на кровати, погасил светильник и снова, следуя моей злополучной человеческой привычке, принялся преобразовывать действительность, чтобы довести ее до абстрактной идеи, согласовать с самыми общими законами и прийти к жуткому выводу, что произошедшее должно было произойти. Произошедшее было якобы предопределено мировым ритмом и только обогащало таким образом гармонию. Наконец я приходил к отвратительному утешению: произошедшее не только должно было произойти, но и должно было произойти по всей справедливости. … Это событие потрясло мою душу, но все мои теории сразу же ринулись на него, окружили образами и изощрениями и обезвредили, точь-в-точь как пчелы обволакивают воском дикого шмеля, который проник в улей, чтобы похитить их мед.

И вот несколько часов спустя вдова уже покоилась в памяти моей – безмятежная, едва не улыбающаяся, в божественной неподвижности символа. В моей душе вдова была уже укутана воском и не могла больше вызывать панический страх, парализуя мысли. Жуткое мимолетное событие обрело огромные размеры, распространяясь в пространстве и времени, отождествилось с великими погибшими цивилизациями, цивилизации – с судьбами земли, земля – с судьбами вселенной, и, возвращаясь таким образом к вдове, я видел, что она подчинилась великим законам, примирившись со своими убийцами в безмятежной божественной неподвижности.

Время обрело во мне свою подлинную сущность: вдова словно умерла тысячи лет назад, а кудрявые кносские девушки эгейской цивилизации умерли минувшим утром».

Параллельно квазилюбовная интрига развивается и у Зорбаса. Комнатки нашим друзьям (по приезде – позже они переселятся в барак) сдаёт немолодая потрепанная француженка, бывшая шансонетка, бывшая кокотка, дама некогда развесёлого нрава. Зорбас, для которого всякая женщина хороша уже тем, что она женщина, не пропускает и эту ветошь. И тут происходит предсказуемое: бедняжка до безумия влюбляется в старого пройдоху и всё ждёт, когда же он на ней женится. Наконец француженка простужается (вовсе не под дождём, с собачьей преданностью поджидая Зорбаса у дверей его барака, как это показано в фильме – у Казандзакиса нигде и никогда не встретишь мелодраматических эффектов, да и малейшей сентиментальности он напрочь лишён), Зорбас навещает больную, Хозяин спрашивает: «Что с ней?» – «С ней всё нормально. Она умирает», – отвечает Зорбас.

Пожилая шансонетка мечется в агонии, а деревенские старухи-плакальшицы уже подтянулись: одни с заупокойным воем, другие с алчным визгом, они носятся по её дому и тащат оттуда всё подряд. Зорбас в бешенстве гоняет старух («Молчать, грязное вороньё! Жива она ещё, чтоб вас дьявол побрал!»), пытается облегчить муки умирающей; на его руках она и отходит.

Далее по сюжету следует открытие и освящение спроектированной Зорбасом подвесной дороги, построенной, чтобы спускать с горы бревна для ремонта старой шахты, – и, разумеется, затея оканчивается катастрофой. С диким грохотом дорога рушится, летят бревна и камни, в ужасе разбегаются монахи и рабочие; Хозяин оставляет всякие мысли о «собственном деле», но ничуть не расстроен – общение с Зорбасом дало ему гораздо больше. Однако делать ему на Крите больше нечего, он собирается заграницу, друзья расстаются навсегда.

Такова фабула, но она мало что говорит об этом совершенно оригинальном, самобытном, сложном, многоплановом и многосмысловом романе, вместившем все многократно изменяющиеся философские пристрастия его автора – от ницшеанства до буддизма. Позволю себе всё же сделать вывод, что влияние Ницше автору преодолеть так и не удалось: в романе четко прослеживается конфликт-синтез аполлонического (Хозяин) и дионисийского (Зорбас) начал.

Надо сказать, что отношение к Казандзакису немногочисленных российских читателей диаметрально противоположно: либо восхищение, восторг – либо полное отторжение; причем и то и другое происходит практически сразу. Неприятие, как правило, вызывает его язык – невероятно яркий и образный, но местами патетичный, местами – крайне грубый. Вот, например, как рассказывает критянин «премилую» легенду о любви:

«Один из мальчуганов, тащивших чемоданы, поднял кверху лицо и сказал, указывая на старое дерево:

– Смоковница Архонтовой дочки!

Я остановился. На Крите с каждым деревом, с каждым камнем связана какая-нибудь трагическая история.

– Архонтовой дочки? Почему?

– Во времена моего деда дочь архонта влюбилась в пастушка. А отец ее был против. Дочка плакала, убивалась, но старик ни в какую! И вот как-то вечером исчезли влюбленные. Искали их день, другой, третий, целую неделю – те как сквозь землю провалились. Но дело было летом, потянуло смрадом, люди пошли на запах и нашли их под этой вот смоковницей уже гниющими, в обнимку друг с другом. Понятно? По смраду нашли!

Мальчуган громко засмеялся».    

Смерть в этой книге всегда безобразна, всегда смрад – никакие легенды не облагораживают ее.

А вот портрет старой шансонетки мадам Ортанс, какой она впервые предстает перед Хозяином и Зорбасом:

«Маленькая, пухленькая женщина с русыми волосами цвета выгоревшего льна и с поросшей щетиной бородавкой на подбородке, жеманясь и прихрамывая, вышла из-за тополей с распростертыми объятиями. На шее у нее была красная бархатная лента, щеки покрыты лиловой пудрой, а над челом взмывал игривый локон, придавая ей схожесть с Сарой Бернар, когда та уже в летах играла Орленка.

– Наше почтение, мадам Ортанс! – ответил я, склонившись, чтобы поцеловать ей руку, в неожиданном приливе хорошего настроения.

Жизнь вдруг явилась передо мной во всем своем блеске, словно сказка, словно некая комедия Шекспира – «Буря», например. Промокшие до костей после невообразимого кораблекрушения, мы высадились на берегу чудесного острова и пришли торжественно приветствовать его обитателей. Мадам Ортанс казалась мне королевой острова, своего рода блестящей усатой тюленихой, вот уже тысячи лет валяющейся на здешних пляжах, – наполовину сгнившей, напомаженной и радостной. За ней виднелся многоглавый, весь в засаленных волосах веселый Калибан – народ, взирающий на свою королеву с презрением и восторгом».

После знакомства события развиваются стремительно:

«И когда уже стала опускаться ночь, выкатилась на небосвод Вечерняя звезда и чарующе и сообщнически зазвучал голос сандури, мадам Ортанс, переполненная курятиной, рисом, миндалем и вином, тяжело навалилась Зорбасу на плечо и вздохнула. Она легко потерлась о его костлявые плечи, зевнула и снова вздохнула. Зорбас кивнул мне и тихо сказал:

– Штаны на ней загорелись. Уходи, хозяин!»

Ну ладно, мадам Ортанс, старая кокотка, «подгнившая нимфа с прокисшими глазками» – но неприступная красавица-вдова, столь влекущая к себе Хозяина, она-то чем заслужила такую вот характеристику?

«За тростниковой изгородью и дикими смоковницами женский голос тихо пел песню. Я посмотрел вокруг. Никого. Я подошел, раздвинул тростник. Под апельсиновым деревом стояла женщина в черном, с открытой шеей. Она срезала цветущие ветки и пела. Ее полуобнаженная грудь сияла в сумерках.

Дыхание у меня перехватило. «Это зверь, – подумал я. – Мужчины рядом с такими – слабые эфемерные создания, тупицы и болваны! Как и самки некоторых насекомых – кузнечик, акрида, паук, она тоже, наевшись и все еще ненасытная, пожирает на рассвете мужчин…»

А один из стариков говорит о ней (до Хозяина и близко не подпускавшей к себе никого из сельчан): «Она ведь, как кобыла, горячая. Так и ржет, едва мужчину увидит», – таким образом перенося собственные фантазии на несчастную женщину.

Страшной, чудовищно безжалостной предстает перед читателем и сцена, следующая за смертью другой героини романа, мадам Ортанс:

«Старухи, мужчины, дети выбегали из дверей, прыгали из окон и через изгородь, падали с террасы, таща всё, что только успели схватить – сковороды, кастрюли, тюфяки, кроликов... Некоторые сорвали с петель окна и двери и тащили их на плечах.

… Бедный дядюшка Анагностосис кричал, умолял, поднимал свой посох:

– Постыдитесь, дети! Постыдитесь, покойница всё слышит!

– Сбегать за попом? – предложил Мимифос.

– За каким ещё попом, полоумный? – сердито ответил Контоманольос. – Она же католичкой была! Не видел, как крестилась?.. Зароем её в песок, чтобы не смердела и не заражала село!

– Её уж и черви начали жрать, вот те крест! – сказал Мимифос и перекрестился».

Книга «Жизнь и деяния Алексиса Зорбаса» порою раздражает, даже ранит – своею бескомпромиссностью, откровенностью, жестокостью. Феминистки же и вовсе предали бы её анафеме: женщина здесь не человек. Зверь, стихия, воплощенная страсть – но не человек. Причём не только в восприятии Зорбаса, но и автора тоже. Его alter ego, Хозяин, способен на высокие душевные порывы – но исключительно по отношению к мужчинам: он тревожится за друга, отправившегося в опасное путешествие, а затем тяжко горюет о его гибели; он приходит в ужас, когда во время схватки с крестьянами за жизнь вдовы Зорбас подвергается нападению, заботливо отирает Зорбасу кровь и ухаживает за раненым – при этом смерть самой вдовы мгновенно забыта.

Что ж, не будучи феминисткой, претензий к автору не имею; впрочем, Казандзакис ни в моей, ни в чьей бы то ни было лояльности не нуждается, как не нуждается и в оправдании – ибо это великий писатель. Одновременно и очень греческий, но и наднациональный – его универсум вбирает всё. Природа и человек, Вселенная и Человек, нация и человечество, мгновение как вечность и вечность как мгновение; великое и низкое здесь всегда рядом, как добро и зло; полёт воображения и приземленная обыденность, трагическое и смешное – всё перемешивается и бурлит в его литературном котле. Великолепная полнота жизни и безобразная, смрадная ничтожность смерти; простое и сложное, таинственное и лапидарное, духовные эмпирии и злой сарказм; стремление всё объять, алчное жизнелюбие, молодость духа – и молодость его Вселенной, которая гремит, кипит, клокочет, подобно неостывшей ещё лаве, текущей по юной Земле, только что вышедшей из рук Создателя. И вдруг – безмятежный усталый покой древнего Будды. Будто летаешь на гигантских качелях: вверх-вниз, вверх-вниз, от самых звезд – до кладбищенской или выгребной ямы – и снова вверх, в небо; головокружение обеспечено. К тому же роман – гремучая смесь буддизма, ницшеанства, классической европейской философии, христианства и язычества, то есть охватывает чуть ли не весь спектр духовных поисков человечества. Поистине, кого угодно оторопь возьмёт.

Однако в книге найдется и множество страниц, чтение которых доставляет читателю тихое сияющее эстетическое удовольствие:

«Мне подумалось, что критский пейзаж напоминает хорошую прозу – тщательно отделанную, немногословную, избавленную от чрезмерной роскоши, сильную и сдержанную, выражающую сущность самыми простыми средствами. … Он говорит только то, что желает сказать, с мужественной строгостью. Но среди суровых линий критского пейзажа с неожиданной чувственностью и нежностью появляются вдруг в защищенных от ветра лощинах благоуханные лимонные и апельсиновые деревья, а издали, с безбрежного моря, изливается неиссякаемая поэзия».

«Мой мозг отдыхал, словно крот, зарывшийся в промокшую землю. Было слышно, как легко вздрагивает, гудит и трескается земля, падает дождь и разбухает зерно. Я чувствовал, как происходит совокупление земли с небом, как это было в прадавние времена, когда они соединялись, подобно мужчине и женщине, производя не свет детей. Я чувствовал, как передо мной рычит и облизывается море, словно зверь, который пьет, высунув язык.

Я был счастлив и знал это. Когда мы счастливы, то редко осознаем это. Только когда счастье проходит, мы, оглянувшись назад, вдруг, иногда испытывая при этом потрясение, понимаем, как счастливы мы были. Но тогда, на берегах Крита, я был счастлив и в то же время знал, что счастлив.

Передо мной, до самых берегов Африки простиралось беспредельное море. Время от времени дул очень сильный южный ветер – ливиец, долетавший от далеких раскаленных песков. Утром море пахло свежим арбузом, в полдень подергивалось дымкой, вспухало, всё покрываясь крохотными, ещё не созревшими сосками, а вечером стенало, обретая розовый, винный, фиолетовый и темно-голубой цвет».

Это языческое восприятие мира, в котором все элементы, даже неорганические, живы и чувствуют, дышат, исполнено в то же время высокой духовности.

Если в начале романа рассказчик в качестве стороннего наблюдателя воспринимает жизнь как захватывающую трагедию: «выскакивать из зрительной ложи на сцену и вмешиваться в действие было бы верхом глупости и наивности», то постепенно, благодаря обществу Зорбаса, в психологии и философских воззрениях Хозяина происходят значимые перемены:

«… Жизнь моя шла по ложному пути: отношения с людьми я низвел до внутреннего монолога. Я опустился так низко, что если бы мне предложили влюбиться в женщину или прочесть хорошую книгу о любви, я предпочел бы книгу.

… Если бы можно было взять тряпку и стереть всё, что я читал, слышал и видел, пойти в учение к Зорбасу и начать постигать всё с азов! Как бы всё было по-другому! Я научил бы все мои пять органов чувств и всё моё тело радоваться и понимать. Научился бы бегать, бороться, плавать, скакать верхом, грести, водить машину, стрелять из ружья. Дал бы плоть моей душе и примирил бы наконец в своём существе двух этих вечных врагов...»

Собственно, тут мы имеем дело с классической философской дилеммой Фауста и так называемого «фаустовского человека»: духовные поиски – или яркая насыщенная жизнь? размышление – или действие?

Сможет ли Хозяин измениться? Нет, слишком поздно, по его собственным словам, встретился он с Зорбасом, «когда то, что еще могло быть спасено» в нем, «было уже незначительно. Великого поворота, полной фронтальной перемены, «сожжения» и «обновления» не произошло».

«Воля к жизни» Зорбаса обусловлена тем, что он, по собственному его признанию, живет так, будто в следующий момент может умереть. «Поступать так, словно смерти нет, и совершать поступок, каждую минуту думая о смерти – возможно, то же самое», – размышляет Хозяин.

«Философия» же самого Зорбаса предельно проста: молодость есть благо, красота есть благо, работа, еда, вино, музыка, танец, любовные утехи есть благо; смерть – несомненное зло, и следственно, тот, кто убивает – вне зависимости от побуждений, пусть бы и самых «высоких» – носитель зла.

Мы рассмотрели несколько драматических историй, рассказанных в романе, полюбовались пейзажами и национальным колоритом, поломали голову над философскими вопросами, но всем этим роман не исчерпывается, ибо он, как уже говорилось, неисчерпаем. И, разумеется, Казандзакис с его всегдашним острым вниманием к социальным проблемам, не мог совсем уж не коснуться их. И даже в этой области Зорбас способен научить уму-разуму интеллектуала Хозяина – пусть и, на первый взгляд, в простоватой и даже грубой форме.

Дело в том, что Хозяин строит относительно арендованной шахты романтические планы – лелеет мечту создать коммуну, в которой всё будет общее, все станут братьями; а потому проникается жизненными заботами шахтеров и всякий раз встает на их сторону при «разборках» с управляющим, Зорбасом. Неожиданно Зорбас даёт ему резкий отпор.

«… Вечером после работы он возмущенно швырнул кирку у барака:

– Прошу тебя, хозяин, не вмешивайся! То, что я строю, ты разрушаешь. Что ты опять говорил им сегодня? Социализм да дуризм! Кто ты такой – проповедник или капиталист? Нужно выбрать – или одно, или другое».

Хозяин возмущен и набрасывается на Зорбаса: так ты не веришь в человека?!

«… Он замолчал, снял шапку, принялся яростно чесать себе голову и снова дернул себя за усы, да так, будто желал вырвать их. Ему хотелось что-то сказать, но он сдержался. Глянул на меня искоса, потом глянул еще раз и наконец решился.

– Человек – скотина! – воскликнул Зорбас и ударил палкой о камни. – Грубая скотина! Ты про то даже не знаешь, все тебе далось легко, а у меня все было совсем по-другому. Скотина, и все! Сделаешь ему зло, так он уважает и боится. А сделаешь добро – глаза тебе выцарапает.

Держи дистанцию, хозяин! Не нужно поощрять людей, не нужно говорить им, что у всех нас равные права, потому что они тут же станут попирать твои права, отнимут у тебя твой кусок хлеба и оставят издыхать с голоду. Держи дистанцию, хозяин, не то – несдобровать тебе!

– Стало быть, ни во что ты не веришь? – гневно спросил я.

– Нет, ни во что я не верю – сколько раз повторять?! Не верю ни во что и ни в кого, разве только в одного Зорбаса. Не потому, что Зорбас лучше других, – нет, совсем нет! Он тоже скотина. Но я верю в Зорбаса потому, что только он и есть в моей власти, только его я и знаю, а все прочие – призраки. Его глазами я вижу, его ушами слышу, его кишками потребляю. А все прочие – призраки. Если я умру – все умрет. Весь мир Зорбаса полетит вверх тормашками!»

Здесь мы снова видим, как незаметно вкраплен буддизм (или уже солипсизм?) в миропостижение Зорбаса, но не на это я сейчас хочу обратить внимание. 

Итак, «левак» Казандзакис, оказывается, не питает никаких иллюзий относительно человеческой природы и обратной стороны «социальной справедливости». О да! – в  отличие от левых европейских интеллектуалов, «полезным идиотом» он никогда не был. Не был и циником, вроде Бернарда Шоу, отлично понимающим цену «социального эксперимента» в России, но подыгрывающим ее руководству ради соблазнительных преференций. Но всегда был абсолютно откровенен и честен, а потому не скрывал, что его интересует только сам «порыв», élan vital, только движение вперёд, без всякой надежды на успех и без всякой веры в победу. Можно не разделять его убеждений (да и не стоит их разделять), но нельзя не признать бескомпромиссность и смелость такой позиции. Именно из-за нее – из-за вот этого отстраненного острого пытливого взгляда – он, писатель левых в сущности убеждений, и не стал известен в СССР.

«Ни на что не надеюсь. Ничего не боюсь. Я свободен», – свой девиз Казандзакис оправдал всей жизнью, творческой и частной. И как бы ни относиться к этому гордому художнику, невозможно не признать его высокого достоинства.

(в настоящем посте я привожу лишь около половины от этого очерка, поскольку целиком его в силу большого объема ЖЖ-редактор не пропускает, а дробить на несколько частей мне как-то не хочется; те, кого этот очерк заинтересовал, могут ознакомиться с его полным вариантом по ссылке https://kapetan-zorbas.dreamwidth.org/45879.html)


[1] В греческом языке существует так называемый «звательный» падеж (в частности, при обращении), в котором окончание «с» в имени пропадает – отсюда и «Зорба».

[2] Здесь и далее все цитаты приведены по изданию «Невероятные похождения Алексиса Зорбаса» в великолепном переводе Олега Цыбенко (однако с названием романа, чересчур уж фривольным, не согласна, потому оставляю свой вариант, дословный – «Жизнь и деяния Алексиса Зорбаса»). Читать альтернативное издание, книгу под названием «Грек Зорба», категорически не рекомендую, так как это перевод с английского перевода, в результате местами неадекватный и не дающий никакого представления о стиле автора.


Profile

kapetan_zorbas
kapetan_zorbas

Latest Month

December 2018
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner