Category:

Грекомания. Очерк 6: Эсхил, часть 2

Вторая часть «Орестеи» начинается с выступления хора плакальщиц, что заводит тему, которая впоследствии станет классикой: что-то прогнило в королевстве датском микенском:


С тех пор как умер государь,

Жестокий, непроглядный мрак

Дворец его окутал.


Видимо, когда Агамемнон десять лет отсутствовал на чужбине, дела в его полисе всё равно шли хорошо, ибо основы мира не нарушались – его верховную власть в Микенах никто не оспаривал. Но достаточно ему было погибнуть сразу после возвращения из Трои, не успев толком поруководить, как сразу же всё пошло не так. По Эсхилу такая неочевидная для нас причинно-следственная связь абсолютно прозрачна: посягательства на законную власть обязательно будут наказаны, если не мстителем, то самой природой, а переворот, совершённый Клитемнестрой с её любовником, имеет далеко идущие этические последствия:  


Почтения былого нет к царям.

Когда-то в плоть и кровь

Оно любому властно проникало

И, неотступное, всему наперекор

Жило в народе.

Теперь для смертных богом стал успех,

Он выше стал, чем бог!


Отметим со своей стороны ещё один вошедший в последующую европейскую литературу штамп, восходящий, как мы помним, ещё к Гесиоду, – противопоставление канувшего в лету золотого века подлинного благородства и беспринципной действительности. А тем временем к могиле Агамемнона с поминальными возлияниями приходит его дочь Электра:  


… Не найти мне слов,

Достойных возлиянья поминального.

Или бесславно, молча — ведь бесславно был

Убит отец мой — дар на землю выплеснуть?


По ходу «Орестеи» Эсхил проявляет себя блестящим мастером повествования и закручивания интриги, но неважным психологом. И если характер Клитемнестры ещё получается у него убедительным даже вопреки его собственным моральным установкам (вот оно, мастерство художника), то у его Электры никаких иных чувств, кроме слепого почтения к отцу, попросту нет. Вот Электра, помолясь, кратко обрисовывает ситуацию в царской семье: 


Скитальцы мы, мы как рабы у матери,

Она себе нашла супруга нового,

Эгиста, — это он, отец, убил тебя.

Я здесь почти служанка. Брат в изгнании,

Наследства брат лишен. А те, стяжав плоды

Трудов твоих, не знают меры в роскоши.


Но тут случается чудо: на могиле отца Электра замечает свежую прядь знакомых волос:


И у меня от боли сердце замерло,

И словно бы стрела мне в грудь ударила,

И слезы покатились из очей моих

Потоком полноводным и стремительным,

Когда я прядь увидела. Никто б не мог

Из граждан здешних так отцовский холм почтить.

Не принесен же этот дар убийцею!

О да, она мне мать. Но материнских чувств

Нет к детям у нее, богоотступницы.


Итак, после убийства Агамемнона царица, опасаясь мести сына, удаляет его на чужбину, но оставляет при себе дочь, которая хоть и недовольна своей ролью полуслужанки, всё-таки жива и здорова, как и её брат. Электра упрекает Клитемнестру в отсутствии материнских чувств, а между тем дражайший папенька, по бесславной кончине которого она так скорбит, не слишком «славно» зарезал, словно жертвенную овцу, собственную дочь, сестру Электры, о чём последняя если и вспоминает, то несколько меланхолично и вообще своеобразно, как, например, при встрече на отцовской могиле с вернувшимся на родину братом: 


О свет моих очей, ты четверых один

Мне заменяешь. Я отцом зову тебя,

Тебя люблю, как мать, а настоящую,

Родную мать по праву ненавижу я.

Ты как сестра мне — ведь сестра заколота. 


Эсхил здесь отказывает девушке в праве на какие-то личные интересы: праведная дочь должна превыше всего ставить интересы даже не родителей, но отца, не смея подвергать их сомнению. С задачей дидактического характера – восславить традиции общества, где царит жёсткий патриархат – драматург справляется прекрасно, мысль его донесена предельно чётко, но происходит это в ущерб художественной убедительности. Какими такими безликими силами была заколота сестра Электры? За что любить такого отца? Почему она столь люто ненавидит не слишком внимательную, но всё же мать, убившую столь страшного отца? Подобные вопросы в эпоху Эсхила, эпоху абсолютного примата кланово-семейных ценностей над личностными, ещё не ставились. Вот вернувшийся из изгнания Орест пытается осторожно озвучить личный мотив своей грядущей мести: 


Ведь мы осиротели, ведь обоих нас

Прогнали прочь, лишили дома отчего.

Но очень быстро выясняется, что Орест всего лишь выполняет волю Аполлона: 

Он приказал мне, не боясь опасности,

Идти на все. Чудовищными муками,

Такими, от которых стынет в жилах кровь,

Грозил он мне, коль я убийц родителя

Не накажу и смертью не взыщу за смерть.


Впрочем, нельзя сказать, чтобы этот грозный наказ божества встречал бы со стороны Ореста какой-то протест. По его собственному признанию, тут всё очень удачно складывается:


Все к одному ведет, все на одном сошлось —

И Локсия [т.е. Аполлона] приказ, и по отцу тоска,

И эта нищета, нужда проклятая…


Мотив Ореста, тем не менее, понятен: он лишён законного престола. Но вот Электра с обретением брата становится просто одержимой:


Ах, если б Зевс наконец,

Грозной десницей взмахнув,

Головы им размозжил! В стране

Снова б окрепла вера.

Правда, разок Электра всё же проговаривается: 

И я молю, отец мой, и меня услышь:

Дай мне убить Эгиста. Жениха мне дай.


Похоже, Клитемнестра с Эгисфом, опасаясь появления у Электры мальчика, который стал бы законным наследником престола, просто оставили её чахнуть в девстве. Честно говоря, иной причины для её бесноватости, нежели бешенство матки, я просто не могу найти: 


Ах, нужно ль вспоминать о том,

Что по родительской вине снести пришлось?

Я все простила бы. Но подлого убийства

Простить я не могу. Как лев, сурова

Душа моя. Не жди пощады, мать.


Собственно, ничего кроме целибата ей снести не пришлось. Но она люто ненавидит убийцу-мать, при этом не высказывая ни слова осуждения в адрес убийцы-отца. Вернее, это Эсхил и его тогдашняя аудитория ничуть не осуждают Агамемнона, ибо в их глазах два преступления – убийство славного мужа и какой-то ничтожной девицы – уж конечно неравнозначны. 

Но женоненавистничество, пожалуй, один из немногих по-настоящему архаичных моментов для современного читателя. Иногда в монологах хора или диалогах главных героев прорываются сентенции, которые не стесняются прямо заимствовать для своих произведений и современные авторы. Вот Орест обращается с молитвой к погибшему отцу: 


Не дай погибнуть племени Пелопову.

Тогда ты и по смерти не умрешь, поверь.


И Электра вторит ему:


Живет в потомках память о родителях,

Давно усопших. Невод в глубине морской

Не пропадает: поплавки хранят его.


Мысль о том, что давно умершие предки косвенно обретают жизнь в своих потомках, а то и прямо воплощаясь в них, является ключевой, например, в творчестве Никоса Казандзакиса. Но в Микенах у нас тем временем созрел очередной заговор: Орест со своим верным другом Пиладом и свежеобретённой сестрой готовы рассчитаться с Клитемнестрой и Эгисфом. Дабы притупить бдительность последних и благополучно пробраться во дворец, Орест с Пиладом прикидываются странниками, что принесли в Микены горестную весть о якобы гибели Ореста на чужбине. К мнимым вестникам выходит сама царица, которая не узнаёт собственного сына – и снова мы вынуждены отметить, что при всех талантах Эсхила, психология явно не относится к числу его сильных сторон. При этом Клитемнестра чрезвычайно вежлива и обходительна с гостями, приглашая их во дворец, и громогласно скорбит при известии о смерти сына: 


О горе! Все до основанья рушится!

Проклятье дома! Нам не одолеть тебя.

Ты выследило то, что было спрятано,

И, меткую стрелу издалека пустив,

Меня лишило близких. Горе, горе мне!

Теперь Орест. Казалось, он от гибельной

Ушел трясины, думала — уж он-то цел,

На избавленье от беды надеялась,

И вот конец надеждам. Не сбылись мечты.


Но тут Эсхил, будто испугавшись, что зритель, пожалуй, может посчитать Клитемнестру не вполне законченной злодейкой, вводит в действие старую кормилицу, которую так просто не проведёшь:


Эгиста мне велела поскорей позвать

К гостям царица, чтоб с мужчиной новостью

Мужчина поделился и подробнее

Все рассказал. Царица перед слугами

Прикинулась печальной, а в глазах ее

Таится смех. Обрадовали странники

Вестями госпожу. Ей счастье выпало,

А нам такие вести — боль и пагуба.


Всё-таки старые древнегреческие кормилицы – редкостные фурии, что мы помним ещё по «Одиссее». А здесь же вообще в качестве доказательства злодейской сущности Клитемнестры мы вынуждены положиться на внутренний голос какой-то подозрительной бабки, мотивы которой нам неизвестны. Мнимые же вестники, оказавшись во дворце и воспользовавшись беспечностью правителей, убивают сначала Эгисфа. Происходит это, как и положено у Эсхила, где-то за кадром. На сцене же Клитемнестра, заслышав разборку, спешит на защиту своего подельника:


Скорей! Секиру дайте мне двуострую!

Посмотрим — я убью или меня убьют.


Всё-таки нельзя не отдать должное силе духа этой чрезвычайно яркой женщины, чей образ, несмотря на всю древнегреческую мизогинию, выходит у Эсхила необычайно цельным, сложным и запоминающимся. На её фоне противостоящий ей Орест видится очередным скучным мстителем, у которого за душой нет никаких чувств, кроме долга и желания выполнить волю богов. Правда, после страстной мольбы матери, на этот раз узнавшей сына: 


Постой, дитя, о сын мой, эту грудь, молю,

Ты пощади. Ведь прежде ты дремал на ней,

Она тебя, мой сын, кормила некогда.

…Орест ненадолго приходит в замешательство:

Пилад, как быть, что делать? Страшно мать убить.


Но верный Пилад напоминает о наказе Аполлона, сомнения Ореста быстро улетучиваются, и кульминацией второй части «Орестеи» становится крайне динамичный диалог между матерью и сыном:

Орест 

(Клитемнестре.) 

Иди за мной. Ты будешь рядом с ним лежать.

Живого — ты Эгиста предпочла отцу,

Так спи и с мертвым, коль его любила ты,

А доблестного мужа ненавидела.

Клитемнестра 

Ты вскормлен мной. С тобой хочу состариться.

Орест 

Убив отца, со мною будешь кров делить?

Клитемнестра 

Судьба тому виною, о дитя мое.

Орест 

Что ж, и тебе готовит эту казнь Судьба.

Клитемнестра 

Ты не боишься, сын, проклятья матери?

Орест 

Но мать меня и обрекла на бедствия.

Клитемнестра 

Я в дом друзей, дитя, тебя отправила.

Орест 

Я был позорно продан, сын свободного.

Клитемнестра 

Какая мне корысть была тебя продать?

Орест 

Мне совестно об этом говорить с тобой.

Клитемнестра 

А о делах родителя не совестно?

Орест 

Он воин. Сидя дома, не кори бойца.


Вот он – решающий довод. С точки зрения Ореста и Эсхила, воин – полноценный человек, женщина же – нет. Она не вправе ни судить мужчину, ни творить ему какую-то месть, и даже материнство не приносит ей дополнительных общественных привилегий, поскольку (и это предельно чётко будет озвучено в третьей части «Орестеи») ведущая роль в детопроизводстве в Древней Греции признавалась за отцом, высочайше доверяющим вынашивание своего семени в утробе женщины. Потому Клитемнестре остаётся лишь вздохнуть:

Я родила змею, змею взрастила я.

Однако возмездие Ореста хоть и праведно с точки зрения общественных отношений, но вступает в противоречие с более древней, ещё догосударственной семейной моралью, преступления перед которой карались зловещими Эриниями, что и предстают перед Орестом незамедлительно после убийства им матери: 


О, женщины ужасные! Горгонами

Они глядят. На них одежды черные.

И змеи в волосах. Бежать, скорей бежать!

… Я вижу их, для вас они невидимы.

Они за мною гонятся. Бежать! Бежать!


На этом эффектном многоточии завершается вторая часть трилогии, а хор как бы подводит предварительные итоги, вновь напоминая нам о трёх поколениях греха:


Вот и третья гроза всколыхнула дворец,

Пролетел ураган,

Пронеслась быстрокрылая буря.

Пир Фиеста — начало. Впервые тогда

Пал удар громовой. А ударом вторым

Прогремела над домом кончина царя,

Полководца ахеян, вождя кораблей,

Вероломно убитого в бане.

А сегодня и третий, спасительный, вихрь

Нас овеял. Иль это конец роковой?

Что несет, где умрет, успокоившись, гнев,

Страшный гнев родового проклятья?

Неплохая затравка перед окончанием, не правда ли? Так и подстёгивающая тогдашнего зрителя не опаздывать на третье отделение после небольшого перерыва.  

***

Помимо многочисленных прочих достоинств, «Орестея» интересна и своей разноплановостью. Мы уже отмечали схожесть первой части с современными мистическими триллерами; тематический план второй части образует то, что впоследствии станет классической трагедией – быть или не быть, убивать грешную мать или всё-таки нет. Радикально отличной от предыдущей оказывается и третья часть. 

Итак, преследуемый Эриниями Орест добирается до святилища Аполлона в Дельфах, прося защиты у олимпийского бога, что под угрозой страшной кары наказал его отомстить за убитого отца. Здесь Аполлон погружает грозных мстительниц в сон, и потому мы можем в подробностях (глазами пифии) рассмотреть их облик: 


И вижу вдруг: у самого Пупа Земли

Богопротивный муж сидит просителем.

Кровь каплет с рук, стекает с обнаженного

Меча пришельца. Масличную пышную

Он держит ветвь, повитую заботливо

Руном белейшим — разглядеть успела я.

А рядом с ним — чудовищный, ужасный сонм

Каких-то женщин дремлет на скамьях. Нет, нет! —

Не женщин, а горгон. О нет, Горгонами

Их тоже не назвать. Не то обличие.

Пришлось, я помню, гарпий на картине мне

Однажды видеть: пищу у Финея рвут;

С крылами те. А эти, хоть бескрылые, —

Страшней, черней. Храпят. Дыханье смрадное,

А из очей поганая сочится слизь.


Снова отметим чрезвычайную живописность и натуралистичность эсхиловских описаний, так и просящихся на большой экран. Воспользовавшись сном грозных богинь, Аполлон отправляет Ореста на суд в Афины, обещая ему всяческую поддержку: 


Я не предам тебя. Твоим хранителем —

С тобой ли рядом, или от тебя вдали —

Всегда я буду. Не спущу врагам твоим.

Гляди — в плену неистовые чудища.

Сковал их сон. Притихли твари мерзкие,

Седые дети Ночи. Не полюбит их

Ни бог, ни человек, ни дикий зверь лесной.


Неприкрытое отвращение Аполлона к Эриниям суть продолжение извечного в древнегреческой литературе конфликта, восходящего ещё к Гесиоду, между старым и новым поколением богов. У Эсхила эта конфронтация заиграла новыми красками: столкновение старых законов, требующих кровной мести, с законами новых и демократических Афин, порывающих с вендеттой и отстаивающих общественное судопроизводство. Олицетворяющие прежние представления о воздаянии Эринии, проснувшись и увидев, что их жертва ускользнула, приходят в ярость и не стесняются в выражениях в адрес покровителя Ореста: 


Бог молодой, ты старых в грязь втоптал богинь… 

…Ты, бог, укрыл от нас убийцу матери.

… Кто справедливым назовет тебя?

… Так эти боги поступают новые,

Они теперь сидят на троне Правды,

И залит кровью трон.


В этих порицаниях мы видим сдающую свои позицию древнюю и некогда священную Традицию, попираемую какими-то выскочками, что пытаются установить новые порядки. В старые времена Эринии, по их собственным словам, так бы отомстили за пролитую кровь: 


Взамен я у тебя, живого, высосу

Густой и красный сок. Из жил твоих

Я досыта напьюсь напитком страшным.

… Иссохнув, ты сойдешь под землю заживо,

Чтоб болью заплатить за боль.


Но старая традиция находит у молодого олимпийского бога, а вместе с ними и у афинян времён Эсхила, мало сочувствия: 


Сюда не приближайтесь. Ваше место там,

Где, правя суд, срубают людям головы,

Скопят, глаза выкалывают, режут, жгут,

Секут, увечат, колют, бьют каменьями,

Где корчатся и завывают жалобно

Посаженные на кол. Вот веселье вам!

Вот вам потеха! Потому и мерзостен

Ваш нрав богам.


Возникает чрезвычайно запутанная ситуация: Орест совершает преступление против родной крови, что по старой традиции должно караться незамедлительно и страшно, но за него в лице Аполлона встаёт новый закон, который, как бы сейчас сказали, ратует за гуманизацию системы наказания и передачу этого дела на рассмотрение широкой общественности, однако при этом именно гуманист Аполлон в своё времени сподвиг Ореста на вендетту, по поводу чего между ним и Эриниями выходит весьма динамичное словопрение: 

Аполлон 

Я за отца велел отмстить, не правда ли?

Предводительница хора 

И новое покрыл кровопролитие.

Аполлон 

Убийца шел в мой храм за очищением.

Предводительница хора 

Мы спутники убийцы. Что ж ты нас хулишь?

Аполлон 

Вам в этот дом являться не пристало бы.

Предводительница хора 

Такая наша служба и обязанность.

Аполлон 

В чем ваша служба состоит? Похвастайтесь!

Предводительница хора 

Гнать от людских домов убийцу матери.

Аполлон 

А если мужа убивает женщина?

Предводительница хора 

Не кровное родство — вина не кровная.


Вот и пришла пора обозначить жанр третьей части этой грандиозной трилогии: то, что начиналось как натуралистичный экшн по мотивам всем известных мифов, по ходу развития сюжета становится первой в истории европейской литературы судебной драмой. 

Послушавшись Аполлона, Орест добирается до Афин, где молит о защите покровительницу города, сложность этого уголовного дела отмечает и сама дочь Зевса: 


Нелегкое здесь дело. И не смертному

Его судить. Но тяжбу столь жестокую

И я решить не вправе. Здесь о крови спор.

Я признаю: омытым и очищенным

Ко мне пришел ты, храму не грозишь бедой,

И я тебя принять согласна в городе.

Но ведь нельзя и этих [Эриний] оттолкнуть, прогнать:

Коль тяжбу проиграют, гнев свой гибельный

Обрушат на страну, и яд их ярости

Падет на эту землю, хворь и боль неся.

Опасен выбор. Страшно мне оставить их

И страшно прочь услать. И там и тут — беда.

Но если уж такое дело выпало

Здесь разрешить, сейчас на веки вечные

Я суд назначу, клятвою связав судей.

Свидетелей зовите, доказательства

В угоду правде подкрепляйте клятвами,

А я из граждан выберу достойнейших

И приведу сюда, чтоб здесь творили суд,

Присягу памятуя и закон храня.


Дабы не гневить древних богинь, отстаивающих древнее право, рассудительная Афина дипломатично учреждает народный суд, торжественно напутствуя его:


Так слушайте устав мой, люди Аттики.

Сегодня в первый раз о крови пролитой

Идет здесь тяжба. У сынов Эгеевых

Да будет неподкупен этот суд вовек

На этом холме. 


Начинается судебный процесс, истцами на котором выступают Эринии, подчёркивающие пагубность намечающейся либерализации нравов: 


Древних прав святой уклад

Нынче рухнет, если тот,

Кто родную мать сразил,

Тяжбу выиграть сумеет.

Не задумываясь, люди

Убивать друг друга станут,

И родителям несчастным

От детей своих придется

Много горя претерпеть.


Мысль о полезности страха и обязательном наличии в государстве репрессивной системы озвучивается и самой Афиной, что при учреждении этого суда советует общественности «не изгонять из города священный страх», ибо «кто из людей земных без страха праведен». Несмотря на седую древность этой концепции, она нисколько не устарела и находит своих защитников и поныне, очень редко встречая аргументированное возражение вроде эйнштейновского «если люди хороши только из-за боязни наказания и желания награды, то мы действительно жалкие создания». Но оговоримся, что поощряя культивацию страха и системы наказаний, Афина провозглашает вовсе не произвол, но равный закон для всех, а столь любезное сердцу древнего эллина чувство меры присуще даже жутким Эриниям: 

 

Ни безвластья, ни бича

Строгой власти над собой

Не хвали.

Богу всегда середина любезна, и меру

Чтит божество.


Далее номинально сказочная ситуация получает совсем уж светский оборот, лишний раз подчёркивая уникальность древнегреческого взгляда на мир: в статусе обыкновенного ответчика на уголовный процесс является сам бог Аполлон!


Свидетелем пришел я. Обвиняемый —

Проситель мой, искавший у меня в дому

Защиты. Это я очистил грешника,

И сам на суд я вышел. Соучастник я

Убийства матери его.


Выслушав истцов-Эриний, суд предоставляет слово обвиняемому, и здесь мы словно погружаемся в атмосферу добротного американского судебного триллера, полного красноречивой состязательности сторон:

Орест 

Меня отца лишила, в мужа меч вонзив.

Десятая Эриния 

Ты жив. Она же смертью искупила грех.

Орест 

Ее, когда жива была, не гнали вы.

Одиннадцатая Эриния 

Она убила мужа. Муж — чужая кровь.

Орест 

Одной ли крови я с такою матерью?

Двенадцатая Эриния 

Как чрево материнское родить могло

Преступника, клянущего родную кровь?


Клясть родную кровь не приветствуется даже в современном атомизированном мире, а по меркам древней общинной традиции это и вовсе страшное преступление. В попытках оправдать Ореста Аполлон, по ходу процесса превращаясь из ответчика в адвоката, пытается оспорить непререкаемую роль матери с позиций новой общественной морали и тем самым развалить обвинение Эриний, и потому нас снова ждут весьма занятные процессуальные словопрения:

Предводительница хора Эриний

По-твоему, отец важнее матери

Для Зевса? Но ведь Крона, своего отца,

Зевс заковал. Себе противоречишь ты.

Заметьте это, судьи: вы — свидетели.

Аполлон 

О богомерзкий зверь, о злое чудище!

Оковы можно расковать. Найдутся здесь

Пути спасенья, снадобья отыщутся.

Но тот, кто умер, оросив земную пыль

Своею кровью, тот уже не встанет, нет.


Аполлон выстраивает линию защиты на том допущении, что отец куда более важная фигура, нежели мать. В подтверждение этой предпосылки он приводит довод, по нашим меркам смехотворный, но зато прекрасно иллюстрирующий приоритет отца для Эсхила и его современников:


Дитя родит отнюдь не та, что матерью

Зовется. Нет, ей лишь вскормить посев дано.

Родит отец. А мать, как дар от гостя, плод

Хранит, когда вреда не причинит ей бог.

И вот вам правоты моей свидетельство.

Отец родит без матери. Пред вами здесь

Паллада-дева, Зевса-олимпийца дочь.

Она явилась не из чрева темного —

Кто из богинь подобное дитя родит?


Этот довод к сверхъестественному, разумеется, разделяет и сама Афина, которая подаёт последний голос на этом процессе:


Теперь за мною дело. Приговор за мной.

И за Ореста я кладу свой камешек.

Ведь родила не мать меня. Мужское все

Мне ближе и дороже. Только брак мне чужд.

Отцова дочь я, и отцу я предана.

И потому жалеть не стану женщину,

Убившую супруга. В доме муж глава.

Орест спасен, хотя бы даже поровну

Распределились голоса.


При всей патриархальности такого подхода и апелляции к случаю рождения из головы бога, отметим и чрезвычайно прогрессивный момент, что станет лейтмотивом, например, самого известного судебного фильма всех времён «Двенадцать разгневанных мужчин»: в случае распределения голосов поровну, т.е. в случае, когда суд не может доказать ни виновность, ни невиновность обвиняемого, последний оправдан, ибо лучше отпустить виновного, чем покарать невиновного. Так получает оправдание и Орест, от чего приходят в ярость Эринии: 


О боги молодые, вы втоптали

Закон старинный в грязь. 


И несмотря на то, что Афина напоминает о ничейном исходе противостояния, который вовсе не унижает грозных мстительниц, и тем самым заставляет их сменить гнев на милость, мы, как и некогда древнегреческие зрители, прекрасно понимаем, что приговор этот знаменует собой лишение древних богинь (а вместе с ними – и древней традиции) их прежних полномочий. В финале этой величественной трагедии (завершающейся, кстати, непривычным для нашего понимания трагедий хэппи-эндом) побеждает новое право, закрепляющее приоритет, как бы мы сейчас сказали, международного суда Афин, а также логоса, риторики и принципа состязательности сторон: 


… Зевс,

Покровитель искусных речей, победил.

И отныне навек состязанье в добре

Да пребудет, богини, меж нами!


***

Бонус, или реализм по-древнегречески


Среди немногих сохранившихся произведений Эсхила одно стоит совершеннейшим особняком не только в его творчестве, но и во всём дошедшем до наших дней корпусе древнегреческой трагедии. В начале этого очерка приводились слова Казандзакиса о символическом значении мифологии в искусстве древних эллинов. Но классик новогреческой литературы не вполне прав, приписывая своим пращурам нелюбовь к реализму, - произведения, основанные, так сказать, на реальных событиях на афинской сцене того времени также ставились (хотя, конечно, и не в таком объёме, как интерпретации мифов), и самым известным из сохранившихся являются эсхиловские «Персы». 

В контексте только что закончившихся греко-персидских войн и ярого полисного национализма эллинов «Персы» особенно поражают тем, что главными и единственными героями этой трагедии оказываются именно персы. Причём заклятые враги изображаются драматургом, лично против них воевавшим, вовсе не монстрами. Вот в зачине трагедии хор персидских старейшин переживает о неясной судьбе Ксеркса, отправившегося в поход с лучшими мужами страны:


Так Азия вся по зову царя

Взялась за оружье, и с места снялась,

И в Грецию двинулась грозно.

Так мощь и красу Персидской земли

Война унесла.

Вся Азия-мать о тех, кто ушел,

Тоскует в слезах, тревогой томясь.

Родители, жены считают дни.

И тянется, тянется время.


Даже в наши продвинуто-свободные времена далеко не факт, что власть предержащие, а вместе с ними и широкая публика, оценят попытку автора вжиться в страдания врагов или их жён: 


А в подушки пока

Жены персов слезы льют,

По мужьям дорогим истомясь,

Тихо плачут о тех,

Кто ушел на смертный бой

И оставил бедную супругу

Тосковать на ложе опустелом.


«Персы» являют собой первый в европейской литературе опыт повествования как бы от лица антагониста, демонстрируя как смелость и новаторство самого Эсхила, так и готовность его аудитории видеть в этих героях не чудовищ, какими их всегда стремится представить обязательная во все времена пропаганда, но людей – причём максимально похожих на аудиторию автора, даже в ущерб реальному положению дел. Вот, например, описание даров, приносимых для персидских жертвоприношений:


... я из дворца пришла

Пешком, чтобы того, кем сын мой зачат был,

Почтить надгробной жертвой. Молоко несу

Я от коровы беспорочной белое,

И мед прозрачный, пчел трудолюбивых дар,

И эту воду ключевую, чистую,

И этот благородный, неразбавленный,

Лозой, когда-то дикой, порожденный сок.

И золотые, спелые, душистые

Вечнозеленых масличных дерев плоды … 


Это испокон веков традиционные продукты именно греческого сельского хозяйства. Временами Эсхил настолько увлекается в изображении персов самими настоящими греками, что герои этой трагедии на полном серьёзе называют себя варварами, т.е. озвучивая именно греческое межевание народов на эллинов и всех остальных, говорящих на странных вар-вар языках. В момент апогея трагедии, когда перед хором персидских старейшин предстает гонец, несущий страшную весть о национальной катастрофе («О персы: войско варваров погибло все»), такой перенос порождает невольную ухмылку. Впрочем, столь удивительное изображение врага и противника почти во всём как равного, возможно, связано с тем, что Эсхил считает персов не просто соседями, но и отчасти родственниками, устами хора персидских старейшин возводя генеалогию персов к знаменитому герою древнегреческой мифологии: 


Что с Ксерксом-царем? Где Дария сын,

Чей предок, Персей,

Название племени нашему дал?


Вся сюжетная линия «Персов» посвящена лишь одному – мучительному ожиданию жён и родителей воинов известий о судьбе последних, отправившихся в далёкий поход. И по ходу развития этого сюжета в персах не остаётся уже совсем ничего иностранного: они отправляют культы, среди прочего, Гее и Гермесу, тень царя Дария является явно из греческого Аида… Можно посчитать это некоей наивностью, незрелостью литературных форм, а можно – осознанным приёмом, к которому прибегали, в частности, фламандские художники, изображая рождение Христа в каких-то снегах на фоне характерных ветряных мельниц; или современные театралы-модернисты, в постановках которых эпические герои древности вполне могут щеголять по сцене в драных джинсах и бейсболке. В конце концов, требования к дотошной реконструкции той или иной эпохи  возникли в мировом искусстве совсем недавно, в основном, с развитием документального кино. 

Но ближе к концовке нам становится понятен хитроумный замысел Эсхила – воспеть славную победу греков устами противника, поверженного и потому изображённого даже более благородным, чем он в действительности являлся, и тень царя Дария озвучивает саму суть произведения: 


Войной на греков не ходите в будущем,

Каким бы сильным войско наше ни было:

Сама земля их с ними заодно в бою.


При этом столь прямолинейные посылы чередуются с невероятно образной поэзией, особенно в части изображения бедствий, постигших проигравших:


Носит волною морской тела,

Жадно немые чада пучин

Трупы зубами рвут на куски!

Полон тоски опустевший дом,

Горем убиты мать и отец,

Сына-кормильца у стариков

Отняли. Вот и до них дошла

Страшная новость.


Трагедия завершается бесславным возвращением во дворец поверженного сына Дария Ксеркса, и тут Эсхил всё-таки оставляет попытки объективности: проигравший натурально вопит в своём горе, а хор персидских старейшин подводит итоги войны и поёт гимн афинской демократии:


Азия больше не будет

Жить по персидской указке.

Больше не будут народы

Дань приносить самодержцам,

В страхе не будут люди

Падать наземь. Не стало

Царской власти сегодня.

Люди язык за зубами

Сразу держать перестанут:

Тот, кто свободен от ига,

Также и в речи свободен.


Но такие замечания никак не умаляют главного достоинства «Персов» – поразительной, учитывая суровые нравы и запредельный милитаризм той поры, и для своего времени невероятно новаторской попытки вжиться в шкуру чрезвычайно непохожего врага вместо того, чтобы традиционно изобразить его нелюдем. И сам факт написания этой трагедии столь популярным драматургом и её, очевидно, благосклонный приём публикой свидетельствует о поразительно высоком культурном уровне афинского общества той поры в сравнении с империями Востока. Общества, что умело в моменты грозных вызовов сохранять самый широкий взгляд на мир, словно руководствуясь прощальным напутствием Дария, превратившегося у Эсхила в подлинного эллина: 


… Даже среди горестей

Душе дарите радость каждодневную,

Ведь после смерти счастья и в богатстве нет.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.